Истории, пожалуй, круче, чем у Вашего браузера. Сборник рассказов

Петр Ингвин
Истории, пожалуй, круче, чем у Вашего браузера. Сборник рассказов

На полпути вверх Влад сменил вектор и вновь плюхнулся на стул.

– Что будете пить? Официант! – Гений от фотографии завертелся вокруг Нины волчком.

Ей это понравилось.

После выяснения пристрастий в еде и питье Аристарх Алексеевич, не приняв возражений, заказал всего с запасом. Стол завалили стаканами с холодным, чашечками с горячим и блюдечками со сладким.

Торжественно и длинно представившись сам, мэтр с умилением выслушал скромное и тихое:

– Очень приятно. Нина.

– Какое красивое имя!

Он едва не подскочил, а сидел теперь так, будто шилом в стуле обзавелся.

Это шило с удовольствием вставил бы ему Влад.

Гм. Поскольку шилом была Нина, его жена, – значит, все же вставил?

Изредка бросая взгляды на Влада – «Не перегибаю ли палку, не бросится ли ревнивый муж исправлять ситуацию, твердой рукой беря излишек жизнелюбия конкурента и запихивая в подходящее отверстие?» – фотограф обхаживал Нину, восторгаясь, млея и выказывая кстати и некстати удовольствие сидеть рядом с такой умницей и красавицей.

– Эту красоту необходимо выплеснуть на бумагу и запечатлеть на самом большом формате, – вещал он с придыханием, – и мир станет прекраснее, он скажет спасибо! Я бы повесил ваш портрет в холле студии, чтобы клиенты могли любоваться и видеть высшее из того, что может создать рука мастера с созданием Божьим. Как шедевр одного передает творение другого. Я знаю, как сделать это, я практически вижу…

Влад с Ниной не узнали, что же он видит, их озадачили вопросом:

– У вас есть какие-то идеи, наметки? Я вижу по-своему, но с удовольствием разовью любую тему. Вы не захватили примерные снимки или наброски того, что желали бы в конечном результате?

По взгляду на Влада Аристарх Алексеевич понял, что положительно тот не настроен, и сменил галс – бросился окучивать Нину, опыляя липким ядом лести:

– Я могу изобразить вас, Нина, как никто в этом городе и мало кто в этой стране. Видели мои работы? Кто еще расскажет о женщине с такой мощью и темпераментом, покажет достоинства в одном повороте головы? Поверьте, вы достойны большего, чем представляете. Я смогу показать вас во всем блеске и великолепии. – Из-под стола появился раззявившийся портфель, а из его желудка – пачка глянцевых фотографий. – Например, вот так. Но будет еще лучше. Только представьте!

Нина кивала автоматически, а щеки пылали: природную стыдливость перебарывало неподвластное мозгу желание так же бесстыдно стоять под светом софитов, выгибаясь в сладостном полустоне, как изящная девушка на изображении. Или вот так – прислоняясь теплой грудью к холоду белой стены – до мурашек по коже – и приподнимать ножку будто при поцелуе, обернув лицо в камеру и многозначительно глядя на того, кто изо всех сил борется с желанием перевести взор с глаз на залитое золотым светом знойное достояние. Или в позе тоскующей русалочки, в печали одиночества скорбно свесившей голову, посылать зрителю сообщение о полыхающем внутри пожаре. Или…

Снимков было много. Фотограф доставал один за другим, пристально следя за вниманием, будучи как бы вместе в мечтах и видениях и переплетая их со своими.

Затуманенный взгляд Нины облекся в форму вопроса и плавно-влажно переместился на Влада: «Позволим мастеру сделать так, как он предлагает?»

Ее глаза говорили о желаниях. Ответный взгляд Влада сказал о сомнениях.

Метавшийся между ними гений изобразительного искусства ловил нюансы и делал выводы.

– Для такой серии нужно много сил, времени и терпения. – Фотохудожник говорил вкрадчиво, пытливо заглядывал в глаза, стараясь насколько возможно сохранить визуальный контакт. – Это дело не одного дня, но результат превзойдет ожидания, он окупит любые неудобства…

Прямая передача мыслей и подспудных желаний выбранной жертве прервалась – возбужденный взор Нины вернулся на Влада.

Змей-искуситель на секунду завис, мгновенно перезагрузился и заюлил перед Владом.

– Не обязательно отпускать супругу одну, можно присутствовать, наблюдать за творческим процессом. Можно даже участвовать. Например, предлагать свои варианты.

Фотограф снова глянул на Нину – в очередной раз оценивающе выискивая что-то. И – надо же – нашел. Опыт не подвел.

– Кажется, я понял, – он снизил голос почти до шепота, склонившись вроде бы к уху Влада, но так, чтобы жена слышала, – красавица стесняется раздеться при посторонних? Помилуйте, разве фотограф – посторонний? Он как врач, только лучше. Врач лишь восстанавливает статус-кво, когда убирает привнесенные болячки и хвори, а мы уносим в прекрасное, находим божественное там, где было просто красиво, а исконно божественное возводим на новую ступень, показывая во всем величии. На то мы и художники!

Нина таяла от слов, желание боролось со стеснением, при этом Влад видел, что она откровенно трусит. Но ведь хочет. Хочет сделать именно то, о чем говорит мастер.

И ведь как говорит… Как маслом по холсту.

Однако, мимика Влада хорошего не сулила, и творец выдал:

– Расценки у меня небольшие… – и, по лицам осознав неутешительный итог, он принял превентивные меры, – но пробный портрет я сделаю бесплатно – для музея, где через неделю у меня состоится выставка. Требовалось лицо для главной экспозиции, и, кажется, я его нашел.

Нина вертела в ладони вьющийся локон, мечтательно уплыв в прекрасную… прекрасно нарисованную даль. «Ну? – выразительно спросили Влада ее глаза. – И ты еще сомневаешься?!»

– Вот визитка, – настойчивый благотворитель положил перед Ниной мелованный прямоугольник в вензелях, – жду завтра вечером. Поверьте, вам понравится результат. Я знаю. Нет, я гарантирую.

Подхватив портфель, он двинулся в сторону стойки, чтобы расплатиться.

Фотограф совершил ошибку. То, что могло стать побудительным мотивом для Нины – фото такого уровня без материальных затрат – для Влада вспыхнуло красным на перекрестке.

– Постойте.

Влад вернул визитку. Ничего бесплатного на свете не существует. Нина это тоже поймет – чуть позже, когда обо всем хорошенько подумает.

– Простите, у нас другие планы.

4

Претендующий на большее маститый фотограф надежд не оправдал, и нарывавшую занозу идеи Влад вытащил по-другому: если хипповатый художник сумел передать сущность красками, почему не предложить увидеть красоту с помощью видоискателя? Затем были звонок, согласие, и наступил день нынешний. Ночь отбила стратегические высоты у казавшегося нескончаемым вечера, отстреливая последние очаги сопротивления. Нескладный и задумчивый человек искусства, сопровождавший на пути в неведомое, морщил лоб и поправлял очки. Влад проинструктировал его насчет будущих действий, теперь соучастник маялся в ожидании. Они заняли подходящую позицию напротив главных достопримечательностей города. Лучший вид в историческом центре: крепостная стена, памятник дружбе и модернистские изыски окружающих зданий. Преемственность поколений и уверенность в будущем, построенная на фундаменте прошлого – идеальное сочетание.

Движение масс и печальных либо нетрезвых одиночек не прекращалось, людской муравейник не хотел спать. Влад взял из машины небольшой штатив и вывел жену под тень деревьев. Теперь – только ждать.

И когда среди прохожих возник пробел…

Влад почти выволок Нину на пятачок перед монументом.

– Готов? – бросил он артисту полотняного жанра.

Распрямив ноги штатива, Павел оглядел диспозицию через сузившийся кругозор видоискателя.

– Можно.

– Работаем!

Круглый глаз объектива уставился на Нину. Она подала руки чуть назад, словно готовясь взлететь…

Влад перекинул через руку соскользнувшее с жены пальто. Пальто – единственное, что связывало красоту с мирком, передвигавшемся короткими перебежками из окопа работы в надежный блиндаж дома. Сейчас красота правила миром.

– Замри на несколько секунд, – прошептал Влад.

Можно повторить виденное – позы, взгляды, антураж, вышло бы не хуже других. Но все это не то. Владу требовалось нечто другое, достойное его женщины – единственной и неповторимой. Если картина Павла кричала о любви жены, то снимок должен рассказать о любви к ней.

– Давай! – последовал кивок художнику.

Павел нажал на спуск.

Ни шума, ни вспышки. Работал режим многосекундной выдержки для съемок в темноте. Свободной рукой Влад выделывал скоростные кренделя позади жены, то включая, то выключая экран телефона.

Готово. Телефон вернулся в карман, пальто – на плечи жены, и, словно нашкодившие озорники, Влад, Нина и Павел понеслась к радостно пикнувшей открывшимися замками заждавшейся машине.

Чуть позже, когда подвезенный к дому художник попрощался и вышел, ладонь жены накрыла скакавшую по педалям ногу Влада.

– Я не поняла, что ты делал с телефоном сзади меня.

Слепили встречные фары, фонари трассирующими очередями уносились назад. Влад молча следил за дорогой. Объясненный сюрприз перестает быть сюрпризом.

Не дождавшись ответа, Нина распахнула пальто.

Рулить стало трудно. Влад быстро, насколько позволили условия, припарковался. На обочину – и в плен родной души. Нина прижала его голову к груди.

– Что же ты делал? – вторично спросила она.

– Дома увидишь, – пробулькал он, хватая губами воздух…

Потом было счастье. Не раньше чем через час, всклокоченные и помятые они добрались до постели и рухнули в нее – ни до чего не было дела, оба провалились в сон как в спасение.

5

Допустим, стоит на улице мужчина с букетом и сияющим лицом. Дополнение в угоду толерантности: цветы ему не подарены. Что о нем сказать? Первое, что приходит в голову: он не женат, но собирается. Бежит к невесте. Второе: он не женат и не собирается. Бежит за удовольствиями. Третье: он женат, но цветы – не жене. Понятно, куда бежит. Четвертого не дано. Если бы цветы предназначались супруге, их, метя улицу бутонами, тащили бы как веник, с печатью вынужденности на постной физиономии.

Из правила было нелепое исключение – он, любящий до потери сознания неправильный муж. С определенных пор Влад понял, что нашел сокровище, перевесившее все возможности мира. Оставшееся существует потому, что оно где-то существует, не больше. Пусть кто-то неустроенный и жалкий твердит, что «чужим милее наше, а чужое – нам». С глупыми не спорят. Это их беда – недалеких, несчастливых, зарящихся на чужое. Менее преуспевшие в беготне на месте им даже завидуют, называют счастливчиками и смакуют подвиги на поприще разовых удовольствий. Но если человек умеет любить только физически – человек ли это? Чем отличается от животного? Зачем нужен?

 

Влад не понимал. Таким, видно, уродился – тупым и не понимающим простейшего, что для других очевидно.

С другой стороны: да, вот такой он тупой и не понятливый… но ведь счастливый. И никому-никому не завидующий.

А разве нужно что-то еще?

Утром, когда глаза Нины открылись, над кроватью висело свежеотпечатанное изображение. Картинка вышла чуть смазанной, но это лишь прибавило шарма. Мелькание Влада на заднем плане прошло незамеченным, для ночной экспозиции неподсвеченных движущихся объектов не существовало, запечатлевались только статичные. Под царственностью каменного шедевра Нина стояла одна. Красочной аурой вокруг вились буквы, выписанные рукотворным светлячком – обволакивающие, чувственные, тянувшие в объятия. Движения яркого экрана выставленный режим съемки передавал как картинку – так на снимках ночных городов свет автомобильных фар на дорогах становился сплошными линиями. Движения телефоном стали буквами. Буквы сливались в слово и говорили самое важное, самое приятное, самое нужное, объясняя произошедшее и зовя в путешествие по времени до крайней точки и за нее:

«Любимая!»

Пробуждение

Миниатюра

Доброе утро, Солнышко, вставай. Мир ждет твоего появления, замерев в нетерпении – ему так долго было плохо без тебя. А мне, твоему мужу, особенно. Потому что мир без тебя – дом без жильцов. Корабль без экипажа. Альпинист без страховки. Пока ты нежишься в полудреме, а возродившаяся Вселенная наполняется желанием петь, я поделюсь очередным потоком сознания, что носился в туманной поутру голове, пока твои ресницы не улыбнулись рассвету.

«Последнее танго в Париже» Бертолуччи делал в тридцать два года, а «Мечтателей» – в шестьдесят три. Первый фильм опустошающе трагичен и безысходен, от него веет отчаянием. Второй, столь же шокирующий и провокационный, пронизан неявной, но однозначной надеждой. Несмотря ни на что. Пусть и грешит излишней орнаментальностью, в отличие от минималистского первого. Возраст, видимо, сказался. Точнее, опыт. Автор хочет верить в лучшее – но людей теперь знает больше, чем раньше. Но раньше-то, если вспомнить, вообще в грош не ставил! Выходит, когда все было хорошо, ему хотелось кричать от отчаянья, а теперь, когда все лучшее в прошлом, он хочет на что-то надеяться?

Вот и у остальных так же, ага. Но. Видящий вперед – не остальные. Имеющий, что сказать – вне толпы. Он над толпой. Он – в полете. Особенно, если он не только имеющий, но и умеющий сказать. Сверху всегда видно лучше. Имеющий-умеющий сказать склеивает разрозненную реальность в нечто неожиданное, но логичное. Шокировать нелогичностью – это низ лестницы, а перевернуть мировоззрение, показав изнанку истины – облака, в которые она уходит.

И все же – в отношении изменений – почему?!

Нет, сам маэстро, на мой взгляд, не изменился. Перемены во взглядах – технические. Кинорежиссер остался тем же гениальным жизнелюбивым хулиганом, который с удовольствием играет в мизантропию. Да, всего лишь играет, иначе не смог бы неоднократно создать нечто столь поразительное и пронзительное. К чему веду? Возраст в творчестве – ни при чем. Можно многое сказать в двадцать три и прославиться, а можно – после восьмидесяти, и с тем же результатом. Правда, молодых ценят выше. Несмотря на наивно-детскую «усталость» от еще не познанной жизни. Умиляются их отстраненностью, цинизмом и показушной прожженностью в делах сердечных. Еще и учатся на теориях, подкрепленных лишь смертью. Никак не счастьем. Хотя последнее было бы более резонно.

Ни в коем случае не говорю, что, к примеру, Отто Вейнингер или Михаил Лермонтов – не гении. Но. Судьба не дала им узнать, что есть полноценная жизнь на самом деле. Их взгляд на отношения – потребительский взгляд ребенка, который требует от мамы всего и сразу. Им не понять, каково это – быть той самой мамой, которая «должна». Взглянуть на мир глазами родителя им не дано – в силу того, что для этого надо сначала стать родителем, взрастить, выпестовать, научить, направить…

Дети всегда знают лучше «как надо». Опять-таки – увы.

Люди в возрасте снисходительны к ярлыкам, которые развешиваются на красках жизни и оттенках взаимоотношений. Чем старше становишься, тем (вопреки логике) больше любишь людей. Наверное, потому что лучше понимаешь. И уже – к тому времени – умеешь прощать, увидев, как прощали тебя. Поняв, что без этого любви не бывает.

А дальше справедливо-естественный вывод: чем сильнее любишь всех людей, тем лучше умеешь любить одного. Того, который рядом. Того, без которого не можешь жить.

Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, любимая.

Ты меня понимаешь?

Ой, всё

Положив голову мне на плечо, ты нежилась в согревавших руках. За окном пели птицы и ветер, на кровати танцевали наши спевшиеся души.

Счастье.

– Знаешь… – сказала ты и умолкла.

– Нет, – откровенно ответил я, – не знаю.

– Впрочем, наверное, не нужно.

– Уже нужно.

– Нет, зря я начала.

Вот она – женская логика. Начать, заинтриговать, оставить.

– Теперь – точно нужно.

– Не знаю, как сказать…

– Скажи прямо.

– Но…

– Никаких «но».

Не люблю «но», просто ненавижу. Известно же: все, что до «но», значения не имеет. Из-за препротивнейшего двухбуквенного союза возникает ощущение, что вся наша жизнь – одно сплошное бесконечное «но».

Ты понимающе кивнула, но все еще сомневалась.

– Не знаю. Ты обидишься.

– Почему?

– Это… нехорошо.

– Кому?

– Не «кому», просто нехорошо. Неприлично.

– Между нами осталось еще что-то неприличное? Непременно нужно исправить.

Ты отвела так и не сползший в улыбку взор.

– Ты не понимаешь.

– Чего?

– Этого.

– Прости, чего «этого»?

– Серьезности того, что я пыталась сказать.

– Это настолько серьезно?

Мышцы у меня окаменели. В лице, видимо, тоже что-то изменилось.

– Что ты, – испугалась ты произошедшей метаморфозы, – совсем нет.

– Тогда я совсем ничего не понимаю.

– Вот ты со мной и согласился.

Твое лицо озарила чистая лучистая улыбка.

– С чем? – опять не понял я.

– С тем, что ты не понимаешь.

Я окончательно запутался.

– Мы сейчас говорим вроде бы не об этом? – Волевым усилием я развернул тему в прежнее русло. – Ты собиралась мне что-то сказать. Я слушаю.

– Ну ладно. Хорошо. Только не смейся.

– Я когда-нибудь над тобой смеялся?

– И не обижайся.

– Обещаю.

– И не перебивай.

– Само собой.

Ты вздохнула. Отступать было некуда.

– Знаешь… – Пауза затянулась. Встряхнув головой, ты зарылась лицом в ладони. – Нет, не могу.

Я обнял тебя еще крепче. Ты уткнулась лбом мне в плечо. Родная, любимая, единственная. Теплая, нежная. Вкусная. Моя. Здесь и сейчас, вчера и завтра, отныне и навсегда. Такая как сейчас – прекрасная и задумчивая. Милая и непосредственная. Искренняя, робкая. Наивная и обольстительная. Ты излучала чарующее тепло и окутывала им с ног до головы. Исходящие от тебя искушающее обаяние и надежный покой туманили мозг и заставляли забыть обо всем.

Но не о том, что теперь зудящей занозой сидело в мозгу.

– И? – выдохнул я.

Мои пальцы сжались сильнее.

Ты легонько поежилась.

– Ну не могу я. Это не просто.

– В жизни все не просто.

– Да. – Ты выдохнула с облегчением. – Ты прав. В жизни все не просто.

– И?

– Что «и»?

– Говори же, наконец.

– Что говорить?

– Откуда я знаю?

– Зачем тогда спрашиваешь, если не знаешь?

– Откуда мне знать, если ты еще не сказала?

– Чего?

– Того, что хотела сказать!

– Я уже все сказала, потом ты со мной согласился, а я признала твою правоту.

– Нет, ты хотела сказать что-то еще.

– Ничего я не хотела.

– Но ты уже начала…

– Это ты опять начинаешь. Сколько можно? – Ты отстранилась. – Такой хороший вечер был, а ты опять все испортил.

Рейтинг@Mail.ru