99 дней

Кэти Котуньо
99 дней

День 15

– Уже закончила на сегодня? – спрашивает Пенн в конце рабочего дня. Дети бредут вслед за ней по коридору для сотрудников к выходу, ведущему на боковую парковку. Фабиан дважды в неделю и днем в субботу занимается каратэ и шагает по линолеуму в безупречно белом кимоно. Дези тихо следует за ним, крошечная ручка вложена в мамину.

– Все сделано, – говорю ей, набирая комбинацию цифр на шкафчике – одном из тех, что установлены в коридоре. Они небольшие, как в спортзалах и на катках, туда влезают моя холщовая сумка и экстренный запас лакричных конфет, и больше ничего.

– Есть успехи с телевизорами?

– Пока нет, – качаю головой, – но я над этим работаю. О, еще, помните, что у вас завтра встреча с тем парнем из… – Внезапно замолкаю и смотрю на содержимое шкафчика. Влезает сумка и больше ничего, да… и это «больше ничего» в данный момент – длинная полоска из десятка презервативов, которые я точно не могла сюда положить.

Пенн останавливается в нескольких шагах от меня и вопросительно смотрит.

– Встреча с тем парнем из… – напоминает она.

– О! Эм, – говорю я, засовывая презервативы в сумочку, затем достаю ее, молясь, чтобы Пенн – или, не дай бог, дети – не увидела их мельком. Смотрю на щели на дверце: они достаточно широкие, чтобы просунуть в них пакетик из фольги. – Со стекольщиком, насчет разбитых окон на втором этаже. Вчера днем я подтвердила встречу.

– Умница, – говорит Пенн, все еще с сомнением глядя на меня. А потом: – Ты идешь?

– Ага, – выдавливаю я. Фабиан наваливается на дверь, солнечный свет заливает коридор. – Идем.

Я машу на прощание Пенн и детям и иду к машине. Она прячется под сосной, под которой я оставила ее утром, только теперь на ее боку красуется длинная рваная царапина.

Кто-то хорошенько прочертил ключом по водительской двери, оставив глубокую белую борозду. Точнее, не кто-то.

Это все Джулия.

– Черт побери, – громко говорю и так сильно ударяю ладонью по окну, что загружающиеся в похожую на космический корабль машину Пенн и дети тревожно вскидывают головы.

– Ты выругалась, – довольно кричит с заднего сиденья Фабиан, размахивая ногами в кроссовках. Пенн нажимает на пульт и запирает детей внутри.

– Потеряла ключи? – кричит она и идет через парковку в мою сторону. – Молли?

– Нет, просто… – пристыженно и смущенно качаю головой. Не хочу, чтобы она подходила ближе. Мне претит мысль, что Пенн это увидит, словно по куче презервативов и царапине на машине сможет узнать всю грязную историю.

В итоге, скорее всего, именно выражение моего лица, а не царапина выдает меня.

– Ого, – говорит Пенн, переводя взгляд с меня на нее и обратно. – Молли. Ты знаешь, кто это сделал?

Я вдруг думаю о руках Джулии, об узловатых костяшках, которые она ненавидит, и о неоновом маникюре, ярко-розовом или ярко-желтом. Ей нравилось красить мои ногти. Помню повисший в воздухе ее комнаты химический запах лака – тогда в доме Доннелли еще действовало правило, что я могу ночевать у них, если сплю с Джулией. Мы вдвоем ложились валетом, и ее ледяные лодыжки касались моей руки.

– О господи, этого матраса мало для нас обеих, – пожаловалась она однажды ночью, когда перекатилась на бок и треснулась локтем о тумбочку. Бутылочки с лаком протестующе загремели. Джулия выругалась.

– Я предлагала сходить за спальником! – оправдалась я.

Джулия демонстративно вздохнула.

– Нет, все в порядке, – сказала она, а потом состроила рожицу, давая мне понять, что вовсе не злится. – Давай быстрее выходи за моего брата, чтобы толкать его, хорошо?

Я выгнула брови, удивившись таким словам. Мы с Патриком даже не обсуждали это. Вероятно, оба слишком боялись.

– О, так вот каков план? – поддразнила я.

– Таков план, – подтвердила Джулия и вытянула руки над головой, коснувшись пальцами изголовья. – Вы подарите мне миллион племянниц и племянников и шокируете всех рассказом о том, что познакомились еще в утробе, и это будет одновременно и тошнотворно, и мило. Конец.

Я фыркнула.

– Что? – Джулия приподнялась на локтях и уставилась на меня в темноте, ее голос стал подозрительно серьезным. – Ты думаешь, этого не случится?

Джулия была забавной. Отчасти взрывоопасная, отчасти – безнадежный романтик, но до этого момента я не думала, что она говорит всерьез. Конечно, я размышляла о долгосрочных отношениях с Патриком. Мы уже долго встречались.

– Нет, я этого не говорила, просто…

– Расслабься, чудачка, – улыбнулась Джулия, плюхнулась обратно на подушки и накинула одеяло на плечи. Ее волосы, точно сине-черный шторм, рассыпались по матрасу. – У меня нет для вас жуткой папки с вырезками из свадебных журналов. Просто я рада, что ты есть у Патрика, вот и все. Я рада, что вы есть друг у друга.

Я подумала о поцелуе на ночь за ушком, который подарил мне Патрик несколько минут назад. О том, что он дышит по другую сторону стены. Прошел почти год после смерти Чака, и их желание держать все в себе почти сошло на нет.

– Я тоже рада, что мы есть друг у друга, – сказала я.

– Отлично. – Она похлопала меня по голени через одеяло. – Только постарайся не разбудить меня, когда будешь выбираться из комнаты.

– Ох, ужас! – Я хихикала, и Джулия тоже; последним, что я запомнила перед тем, как заснуть, был ее смех.

– Молли? – Пенн все еще с любопытством наблюдает за мной, будто знает, что здесь замешано нечто большее. – Эй. Ты в порядке?

Я уверенно киваю – впервые солгала ей. Но вижу, что она не купилась.

– Это всего лишь случайность, – говорю я, смаргивая щипание в глазах и носу. – Некого винить, кроме себя.

День 16

Следующим утром, на обратном пути с пробежки, захожу во «Френч Роуст» – неловко это или нет, но мне нужно с кем-то обсудить, что здесь происходит. И Имоджен, пожалуй, единственная во всем Стар-Лейк, кто не аплодировала тайком Джулии за ее издевательства. Я полностью намерена сдаться ей на милость, но, когда врываюсь в кофейню, она отдыхает за одним из длинных деревянных столов, сидя напротив Тесс и разложив на столе карты Таро в форме кельтского креста.

Первый порыв – развернуться и выйти, кожа нагревается под футболкой. Я не видела Тесс с той вечеринки, с которой сбежала так быстро, будто мои волосы пылали. Наши смены практически не пересекаются и не будут до открытия гостиницы, а когда я замечала утром ее имя в расписании, то весь день пряталась в кабинете, точно политический диссидент в посольстве, ищущий убежища. Хуже встречи взглядами с Патриком была только возможность увидеть его с новой девушкой. Тесс – живое, дышащее доказательство того, что я не могу починить сломанное.

– Привет, Молли, – кричит Тесс прежде, чем я успеваю сбежать. Очевидно, ее манеры куда лучше моих. На ней большие очки в пятнистой оправе, и она ковыряет фруктовый салат, глядя на карты, которые переворачивает Имоджен.

Та виновато поднимает голову при моем приближении и машет. Помню, как она сказала: «Я теперь особо этим не занимаюсь». Она имела в виду, что не занимается этим для меня.

– Привет, девочки.

Жалко улыбаюсь, смотрю на выложенные на столе старшие арканы – справедливость и суд, умеренность и сила – и гадаю, на какой вопрос Тесс получила ответ, есть ли то, в чем она не уверена. Интересно, какие у них с Патриком отношения, рассказывает ли он ей дурацкие шутки, когда она тревожится. Укладывает ли он ее спать, когда ей снится плохой сон. Ощущаю знакомую боль в груди, словно мышца, которая зажила неправильно, снова порвалась. Он двинулся дальше, молча напоминаю я себе. Все двинулись дальше.

Кроме меня.

У Патрика теперь новая девушка. У Имоджен новая лучшая подруга. Бристоль должен был стать великим новым стартом, но реальность такова, что там я тоже была привидением. Я затаилась. Делала домашнее задание. Была замкнута. Я считала проведенное в частной школе время тюремным заключением, и по большей части оно мне подходило.

Но сейчас, проведя дома две недели, я понимаю, что все еще отбываю срок.

– Могу после этого и тебе разложить, – предлагает Имоджен, перевернув четверку кубков и положив ее на стол. Вероятно, это оливковая ветвь, но я слишком истощена и обижена, чтобы взять ее. Качаю головой и поднимаю кошелек. С опозданием понимаю, что ничего не расскажу ей про Джулию. Мне здесь совершенно не с кем поговорить.

– Мне пора бежать, – говорю ей, желая снять нас обеих с крючка – я потеряла ее, была беспечна, как и потеряла все, что у меня было. Тут и карты не нужны, чтобы это понять. Я уже осознаю, что я – дура.

День 17

На следующий день Гейб приходит в гостиницу с двумя стаканами кофе и моей толстовкой, оставленной на вечеринке.

– Держи, Золушка, – говорит он. Фабиан, убежавший в кабинет Пенн, чтобы радостно объявить о приходе ко мне парня, в открытую подглядывает за нами из-за обитого парчой дивана в лобби.

– Золушка потеряла туфельку, – сообщаю Гейбу, разворачиваю Фабиана за плечи и отправляю его найти сестру, подтолкнув между лопаток. – А не грязную толстовку для бега, полученную в девятом классе.

Гейб улыбается.

– Спасибо, но я знаком со сказкой.

– Спасибо тебе, – исправляю я, – что забрал ее и все такое.

Занимаю себя пластиковой крышкой на стакане, дольше нужного возвращая ее на место. Знаю, нет никаких причин смущаться Гейба – если я шлюха, то и он тоже, верно? – но вся жизненная сила, сподвигшая меня согласиться прийти на вечеринку, как будто стерлась под напором произошедшего за последние дни. Во мне словно совсем не осталось сил бороться. Думаю, никто не подкидывал презервативы в шкафчик Гейба.

– Эй, ты чего? – Гейб, точно прочитав мои мысли, делает шаг ко мне и наклоняется, чтобы поймать взгляд. – Мы в одной лодке, помнишь? Ты и я. – Он трет шею и качает головой. – Слушай, знаю, тебя завалило дерьмом, когда все стало известно, и мне стоило сказать все намного раньше. Отстойно, что я этого не сделал. Но ты и я этим летом и в любое время – мы в одной лодке.

 

Я улыбаюсь, сама того не желая, и довольно краснею. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз кто-то находился со мной в одной лодке, но не получается. Возможно, на треке.

– Правда? – поддразниваю я, губы кривятся. – Партнеры в стыде и унижении?

– Именно. – Гейб легко смеется. Не могу понять, то ли с него всякая беда, как с гуся вода, то ли он родился политиком, мастером закручивания сюжета и пиара. Патрик никогда таким не был: все его чувства всегда отражаются на лице, как знак на трассе, никаких секретов. Это мне нравится в нем больше всего, точнее, нравилось.

– Слушай, – говорит Гейб, устроившись на краю дивана, словно тусуется здесь каждый день. – Будучи грязными испорченными подлецами, как насчет сбежать отсюда? Куда-нибудь прокатиться?

– Гейб. – Качаю головой, хотя все еще улыбаюсь ему, и эта улыбка мне все больше кажется не просто дружеской. Сейчас мне хочется сказать «да», равно как и отказаться. – Я работаю.

Гейб выгибает брови.

– Иногда же надо делать перерыв, верно?

– Я… да. – Менее, чем через час, но все не так просто. Не может все быть так просто, вот и все. – Твоя семья меня ненавидит, – напоминаю ему. – Если мы оказываемся друг к другу ближе, чем на пятьдесят шагов, – это катастрофа. Думаю, весь Стар-Лейк совершенно не против того, чтобы я оставалась в своей комнате и все лето смотрела документальные фильмы. В смысле, я жду не дождусь фильма про фермеров, выращивающих огромные тыквы ради денежных призов, поэтому…

– Так что? – Гейб терпеливо смотрит на меня, как человек, готовый подождать. В лобби тихо, солнце льется в недавно протертые французские двери в дальнем конце, на полке высокого камина вновь расставлены пышные растения. – Что думаешь?

Я громко выдыхаю вместо ответа.

– Почему?

Гейб смеется.

– Потому что ты мне нравишься. Ты всегда мне нравилась, а теперь ты – социальный изгой, значит, свободна.

Я фыркаю.

– Это грубо, – ругаюсь я, игнорируя комплимент. Игнорируя «всегда» и все, что это может означать. – А что случилось с «мы в одной лодке»?

– Я тоже социальный изгой! – сразу восклицает Гейб, что звучит абсурдно, но и почему-то подкупающе. Он широко и довольно улыбается, когда я начинаю хохотать. – Идем, – говорит он, словно чувствует, что я сдалась. – Никто не увидит, можешь пригнуться на сиденье, пока не доберемся до шоссе. Замаскируйся.

– Очками с приделанным носом, – предлагаю я, качаю головой и улыбаюсь. К черту все, говорит тихий голос в моей голове – тот же голос, что, возможно, посоветовал сходить на вечеринку. В этом городе почти все меня ненавидят или относятся ко мне с равнодушием. Все, кроме… – Гейб.

– Молли, – говорит он, в точности повторяя мой тон, – доверься мне.

И… я доверяюсь.

Мы едем час до Мартинвейла с открытыми окнами, впуская внутрь ветер; ощущение избавления от старого бодрит.

– Значит биология, да? – спрашиваю его, тянусь через центральную консоль и коротким ногтем щелкаю по брелоку Нотр-Дама, болтающемуся из зажигания. Я думала, поездка получится напряженной или полной неловкости. Но все отлично. – Кем будешь, безумным ученым или вроде того?

– Ага, именно. – Гейб отпускает руль и разводит руки, словно монстр Франкенштейна, его теплое плечо при этом натыкается на мое. – Буду заниматься секс-роботами. И секретными экспериментами над ящерицами. – А потом продолжает, пока я смеюсь: – Нет. Я посещаю подготовительные медицинские курсы.

– Серьезно? – Это почему-то меня удивляет. Я всегда считала Джулию мозгом семьи Доннелли. У Гейба имелся характер. У Патрика душа. – Курсы какого рода?

– Кардиологические, – тут же отвечает он, затем выдыхает и качает головой. – Наверное, причина немного банальна и очевидна, да? «Дамы и господа, отец этого пацана умер от сердечного приступа, посмотрите, как он работает над своими проблемами самым очевидным в мире способом».

Никогда не слышала, чтобы Гейб говорил о папе. Не знаю, почему-то считала смерть Чака скорее потерей Патрика, чем кого-либо другого. Наверное, потому, что больше чувствовала ее от него, потому что Патрик был моим любимым Доннелли, и где-то глубоко в подсознании я считала его и любимчиком Чака. Вот что было самым замечательным в Чаке, вот почему на его похороны пришли шестьсот человек: все считали себя его любимчиками. Вот таким он был человеком.

– Не самым очевидным, – говорю я Гейбу, склонив голову, чтобы посмотреть на него. Солнце отбрасывает пятна на кожу его щек и лба. Его нос очень прямой. – Самым очевидным было бы присоединиться к группе.

Он смеется.

– Это верно, – признает он и включает поворотник, чтобы свернуть с дороги. – Нет ничего хуже.

Мы обедаем в бургерной быстрого обслуживания не так далеко от выезда – в пакетиках из вощеной бумаги полно картошки фри, а в высокие пластиковые стаканы налит чай со льдом. Пока ем, меня одолевает застенчивость, когда я смотрю на широкие белые бедра, торчащие из-под шортов. Бегаю я или нет, но бекон в бургере, возможно, никак не способствует похудению.

– Какие новости? – спрашивает Гейб, подтолкнув меня в плечо – так говорила его мама, имея в виду: о чем думаешь? Качаю головой и сминаю пакетик от картошки в маленький шарик.

– Твоя сестра поцарапала мою машину ключом, – признаюсь я.

Гейб смотрит на меня, открыв рот.

– Подожди, что? – спрашивает он, голубые глаза становятся огромными. Мы сидим на открытом багажнике его машины, ноги болтаются над бампером, но он вдруг соскакивает. – Господи, Молли. Когда?

– На работе, – бормочу я, снова опуская взгляд на колени и прячась за занавесом длинных волнистых волос. Я никому не рассказывала об этом и, признавшись Гейбу, словно сорвала пластырь: чувствую себя хорошо и одновременно крайне отвратительно. Не понимаю, как стала таким человеком, одной из тех девчонок, что вечно купаются в драме. Человеком, романтический мусор которого в буквальном смысле переполняет целую книгу. Два года назад разобраться в себе мне помогал Патрик. Теперь приходится делать это самой.

И Гейб здесь совсем не помощник: когда я выглядываю из-за водопада своих волос, на его лице отражается злость, но она точно направлена не на меня.

– Слушай, – говорит он, – я с ней разберусь, хорошо? Это же… это реальное дерьмо. Джулии иногда все сходит с рук. И я в последнее время пытался не давить на нее из-за… – Гейб замолкает и качает головой. – Неважно. Я с ней разберусь.

– Нет, нет, нет, – протестую я, тоже спрыгивая с багажника. Господи, станет только хуже, если в это ввяжется Гейб. Наверное, это логично, а может, и нет, но с тем, что происходит между мной и Джулией – между мной и Патриком, между мной и Гейбом, надо справиться мне самой. – Все в порядке, – вру я, желая этого ради нашего же блага. Тянусь и касаюсь его теплой руки под локтем. – Правда, не надо. Я с этим разберусь.

Гейб закатывает глаза, но не спорит. Мне это нравится – что он, кажется, доверился мне. Что не пытается убедить, будто ему лучше знать. Я прослеживаю за его взглядом до деревьев; он припарковал машину багажником к лесу, к широкому пространству непрерывной зелени. Я уже забыла, как скучала по этому, находясь в Темпе.

– Ладно, – говорит он, отводит руку назад и, прикоснувшись к моей и сжав ее, отпускает. Моя рука гудит до самого сгиба, как будто я ударилась локтевой костью. – Но я… Я знаю, что с момента возвращения сюда твоя жизнь стала сплошным балаганом. И понимаю, что это во многом моя вина.

Я качаю головой и готовлюсь не согласиться.

– Все не так…

Гейб кривится.

– Так и есть, – говорит он.

Я на мгновение вспоминаю, как его теплый рот касался моего. И понимаю, что с Гейбом чувствую себя в безопасности, словно его универсал – машина для бегства, и мы ночью отправимся к границе. Довольно заманчивая идея.

– Хорошо, – наконец соглашаюсь я. – Так и есть.

– В одной лодке, помнишь? – Гейб пожимает плечами, солнце играет на более светлых, каштаново-янтарных, прядях его волос. Он садится на багажник «Вольво», снимает несколько волосинок собачьей шерсти и бросает их на землю. – Я не сделаю ничего, что тебе не по душе, это твое родео, но… в одной лодке.

– Мое родео? – Я сажусь рядом, упираюсь на руки за спиной и поворачиваюсь к нему. – Хорошо.

– Хорошо, – повторяет Гейб. Затем тоже отводит руки за спину. Его мизинец касается моего. Я оглядываюсь и смотрю на наши соседствующие руки, мои обкусанные кутикулы и светлые волоски на его запястьях. Представляю, что он повзрослел и окончил медицинские курсы, и вот на операционном столе лежат пациенты, и он засовывает руку в их грудные клетки и чинит их разбитые сердца.

День 18

Гостиница открывается через несколько дней, и Пенн пашет на всю катушку: этим утром она заставила нас с Дези чистить ватными палочками детали лепнины, затем прервала нас на полпути, чтобы мы опробовали на кухне три разных кетчупа. Я вымотана, руки и плечи словно выжали. Я так устала, что машу в ответ заносчивой Микаэле, когда иду по коридору к табельным часам, но она разворачивает руку и вместо этого показывает неприличный жест.

– Доброй ночи, сучка, – произносит она нараспев, дверь за ее спиной захлопывается.

– Здорово, – бормочу я и закатываю глаза, хотя чувствую, как к лицу приливает знакомый жар стыда. Мне хочется поехать домой и завалиться спать, ни с кем больше не разговаривая, но, забрав из шкафчика сумку и направившись к выходу, вижу Тесс, которая отмечает карту.

– Тяжелый денек? – спрашивает она, хотя сама выглядит довольно утомленной – могу только представить, чем она сегодня занималась в бассейне, может, терла зубной щеткой плиточные швы или типа того. На Тесс шорты и футболка гостиницы со старым логотипом, которую, наверное, она откопала где-то в отеле. Волосы убраны в спутанный пучок на макушке. Она не похожа на супермодель, не настолько высокая или необычайно привлекательная. Оттого ее сложнее ненавидеть.

– Тяжелый денек, – повторяю я, отмечаю карту и возвращаю ее в соответствующую прорезь. Табельные часы были сделаны еще в шестидесятых. Я поднимаю руку, чтобы помахать на прощание, чувствуя себя рядом с ней неловко, но Тесс тоже поднимает руку, поэтому я останавливаюсь.

– Слушай, Молли, – говорит она, передергивая широкими спортивными плечами. В руке держит наполовину съеденный персик. – Я, наверное, просто хотела сказать… – Она замолкает. – Господи, это так неловко. Это очень неловко, правда?

Я улыбаюсь.

– Немного, – признаюсь.

– Хорошо, – говорит Тесс. – Ну, мы в этом деле вместе, так что начну без прелюдий. Я лишь хотела сказать, я ощущаю, что между нами происходит что-то странное, но так как мы вместе работаем и после открытия будем постоянно видеться, что бы ни случилось до моего переезда сюда, ты не делала мне ничего плохого, понимаешь? И хотя… – Она снова замолкает и морщит нос. – Надеюсь, у тебя ко мне такое же отношение.

Сейчас я чувствую себя невероятно благодарной и неожиданно выросшей на пять сантиметров.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – выпаливаю я и смотрю на нее, моргая под ярким освещением служебного коридора. – В смысле, из-за…

– Я читала книгу, – признается Тесс. – И я имею в виду, Патрик рассказал мне…

Я перебиваю ее кивком.

– Да…

– Но я точно не ненавижу тебя. Честно говоря, я немного тебя боялась.

– Серьезно? – Не верю своим ушам. – Почему? У меня нет друзей! Ты разве не заметила, что у меня нет друзей?

– У тебя есть Гейб, – отмечает Тесс. А потом как будто понимает, что использовала не самый лучший пример. – И ты любимица Пенн. Просто, не знаю, ты уже давно знаешь этих парней, Имоджен…

– Все совсем не так. – Я качаю головой. – Как бы раньше ни было, сейчас все совсем не так.

– Ну, неважно. – Тесс улыбается, затем доедает персик и кидает косточку в мусорную корзину. – Значит, у нас все хорошо? Я не хотела все чертово лето заниматься такой ерундой, как в «Дрянных девчонках», я так никогда не поступаю. У нас все хорошо?

– Все хорошо, – говорю ей и искренне улыбаюсь. Даже если Патрик будет ненавидеть меня до конца жизни, я рада, что у него есть Тесс. – Да, у нас все хорошо.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru