Лилия. Мы – дети пригородных вокзалов

Камрян Кинге
Лилия. Мы – дети пригородных вокзалов

10

Некоторые страны стремительно скатывалис в нечто несуразное. С рождения старики, закомплексованные, правдами и неправдами, царапаясь коготками прорвались вверх и окружили себя такими же рожденными стариками. Ложь, раздающаяся со всех экранов, со всех полос, раздуваемая искусственно ненависть ко всему окружающему, хамство, подхалимство, некомпетентность и безудержная тяга к несметным сокровищам с поразительной скоростью разрушали все институты и стало очевидным начало конца. Причем конца бесконечного. Пробравшиеся на вершину, люди, выбираемые исключительно по способностям воровать и, юродствовать и, льстить в угоду вышестоящему начальству вплоть до вершины, тянули государство в пропасть. Религиозные образования вдруг обрели совершенно неприемлемую воинственную форму, институты прав человека приписывали себе в заслуги модернизацию орудий пыток (права человека), детские сады и школы внезапно переключились в режим штампования мироненавистников. Мы возвращались к тому, к чему возвращаться не должны были даже в страшном сне. Возвращались и вознамерились переплюнуть – человеческие добро и зло, как сугубо созданные с целью управления массами, совершенствуются в связке и в настоящее время достигли того предела, за которым дальнейшее совершенствование возможно лишь на месте разрушенного старого миропорядка.

Страны погрузились в хаос с поразительной скоростью. Они погрязли в коррупции. В публичном пространстве делался вид, что идет непримиримая борьба, а на деле вся эта погибель насаждалась сверху. Невозможно искоренить это проклятие борьбой с коррупцией в низах, которым необходимость брать взятки спускалось от тех, кто с этим явлением вроде бы боролся, а в действительности все спускалось именно оттуда. За деньги решалось все, я выигрывал дела посредством конвертов и было очевидно, что нет вины в этом рядового служки, ибо чтобы получить должность он вяз в долгах, чтобы удержаться в должности он должен был настроить содержание вышестоящего и так ступень за ступенью, до самой вершины.

Страны загнивают, разваливаются на шестеренки, на горизонте замаячила очередная несостоятельность по цепочке друг за другом. Возникла необходимость вытрясти сбережения из подданых в очередной раз. Временные периоды относительного спокойствия и возможности сберегать стремительно сокращались и наступало страшное, снова замаячило слово нацизм. И главной причиной периодически вновь наступающего мракобесия, как и прежде явилось наличие границ. Границы – зло современности; зачатки нацизма есть в любом государстве. Воспевания гимнов, поднятия флагов и провозглашения себя Великой нацией – есть ни что иное как проявление нацизма. Семья, религия, Родина – зачатки нацизма. В любом государстве. Даже вроде бы развитом.

В некоторых странах за неимением иного принято гордиться победами прошлого, возвеличивать свою историю, в ущерб истории других. Глубинный народ гордится своим некогда имевшим местом величием и вдруг возомнил, что достойное прошлое есть только у них, величие приватизировалось. Неважным стало, что у каждой народности есть своя история и свое величие.

Под соусом величия возникла необходимость показать свою силу соседям, захватить чужую территорию несмотря на то, что своей хоть отбавляй. Народ под влиянием пропаганды внезапно поддерживает и большинство поддерживающих это безумие тот самый ГЛУБИННЫЙ народ, в массе своей нищий, без надежд и глубокомыслия. Человеческие особи каждый день гасят в себе мысли о бесперспективности своей жизни и жизни своих детей и каждый день думают о завтрашнем дне с беспокойством. Но вот появилась надежда хотя бы на время забыться, списать все на войну, оправдаться за свою никчемность. В мирное время обязан зарабатывать, в надежде на обустройство будущего своих детей. В глубине души они понимают, что нормального будущего у их детей в «Скотном дворе» не будет и они ежедневно пытаются себя обмануть. Война позволит все списать. К тому же, кажется, так безопасно верить в непогрешимость идей своего фюрера, ибо обратное грозит большими неприятностями. Стаду нужен лидер, именно такой, чтобы с шашкой наголо, угрожающий всему миру, предстающий сильным и непоколебимым. Животным становится спокойнее, можно вверить свое будущее на кого-то другого. Население диктаторских режимов не умеет и не хочет жить самостоятельно. Думать же о том, что запрещено, что карается властью – опасно. Поэтому люди подсознательно перестали об этом думать. Слепо верить – спокойнее.

Всего лишь двадцать лет назад казалось, что это сумасшествие не повторится, но оно наступило. И мы приняли постепенно, шаг за шагом. Оно наступало и наступало. Из ряда вон выходящие события и даже безумие кажется безумием лишь наблюдателям со стороны, но непосредственно участниками уже и не отвергается, и принимается естественным.

«Самое страшное в существовании шизофреника то, что он не знает, что реальность, а что плод его больного мозга».

11

Наступило время, когда дальнейшее промедление уже представляло угрозу нам и нашему ребенку – мы обязаны обеспечить ему жизнь в свободе волеизъявления, свободе выбора культуры, отношений и, в общем, мировоззрения. Мы пошли против. Я пошел против устоев и таки направил мою супругу в верную сторону. Ради нее и своего ребенка, я был обязан уберечь разрушающуюся семью от наступающей катастрофы. Я медленно, шаг за шагом, подталкивал ее, ибо нельзя жить вместе по привычке, из чувства долга. Она должна остаться со мной осознанно, либо наше совместное проживание бессмысленно и глупо.

12

Задумайтесь над следующим моим заявлением:

«Какая же мерзость, дамы и господа, пожирать коллективно пищу под видом какого-нибудь благопристойного празднества. Утоление голода должно было бы быть таким же интимным процессом, как и процесс обратный. Дичайший обычай, я вам доложу».

Планы обретает форму после того, как сообщается о намерениях посторонним. Удобно это делать в торжественной обстановке, за коллективным поглощением пищи. Это мерзко, но так принято. После, не реализация мечты ставится в вину не перед самим собой, а перед тем, кто был проинформирован. Информирование окружающих – своего рода сжигание мостов позади, ибо все информированные, словно запасшись попкорном в кинотеатре, ждали развязки эпопеи. Мы внесли оживление не только в свою жизнь, но и потревожили чужую. Именно так, мы стали персонажами киноленты, а в зале расселись зрители, разрозненные друг для друга, но объединенные для нас в лагеря союзников и противников. Союзники были союзниками лишь потому, что были равнодушны. Да, им было интересно, чем закончится эта затея и равнодушие осталось бы в любом случае – потерпи наш самолет крушение над океаном или обрети мы, наконец, душевное равновесие в новом месте. К этой же группе союзников отнесем и моего отца, который вроде бы и отговаривал, но исключительно из-за расстройства на случай одиночества в старости. Кроме того, он пытался принять участие в нашей дальнейшей судьбе увещеваниями о неразумности продажи квартиры, поскольку по разумению верного электората в стране, в которой считается нормой обнулять все сбережения своих подданых аккурат каждые пять лет – квартира самое сокровенное, чуть ли не цель всей жизни, а стремление к изменениям считается безрассудством.

Отцовское наставничество «подумай, не продавай квартиру, это все что у тебя есть, там ты без денег никому не нужен», с возмущением парировал доводом, что без денег я для Родины, безусловно, нужен как пятая нога собаке и решительно заявил «папа, я хочу стремиться к лучшему, даже если это может повлечь худшее. Возможность реализовать предоставляемые шансы подразумевает риск, без этого риска шансов нет вообще. Не ты ли это говорил?!».

Группа противников скрывала за заботой зависть и опасение – опасение удачного завершения эпопеи. С плохо скрываемым злом они также отговаривали в меру своих сил, мол сидели бы на месте, неизвестно что вас там ждет (тем временем в мыслях: если у вас все получится мы изойдем в тупой злобе и ненависти, не поступайте так с нами).

Супруга засомневалась, но я давил, я злился, мы не должны отступить: «Мамочка, давай не будем трусами. Если что-то идет к чертям, нужно что-то менять. Мы задумали, решили, не включай заднюю, не слушай их. Неужели ты хочешь прожить всю жизнь вот так – на одном месте, уныло, тоскливо? Нам не дадут возможность прожить жизнь заново. Задумали – дерзнем, иначе зачахнем. Будем в старости лузгать семечки и про себя проклинать друг друга и эту чертову, зря прожитую жизнь». И снова – мамочка. Но я ее убедил.

Наспех распродав невпечатляющее воображение имущество, отчаянные ближайшим же рейсом освободили дорогую отчизну от своей неблагонадежности. Совсем скоро нас запишут в изменники на родине, а весь мир вдруг заразится нацизмом. Абсурдность мнения вроде бы толерантного и человеколюбивого общества ударило жестокостью и несправедливостью. Родина записала в предатели, а весь мир записал в разряд фашистов и самое поразительное в этом то, что мы в глазах цивилизованного мира стали виноватыми в происходящем, в то время как непосредственные создатели всего ужаса, что приключился, оказались вполне себе принимаемые и терпимые.

13

Нещадно палит солнце. На ветру волнуется навевающий тревогу красный флаг. Кровавый цвет иногда тревожит. Тревожило бы сильнее будь на этом фоне серп и молот, но, благо этих убогих символов нищеты и безнадежности на флаге нет, есть лишь неполный диск луны (лезвие серпа?) и небольшая звездочка. Все вокруг радует глаз цветочным улицами, вечно цветущими растениями, улыбками и приветливостью окружающих.

Эйфория от первых впечатлений и от разительной расхожести с привычной нашему брату убогости обычно длится год. Вдруг оказалось, что несмотря на чужеродность элемента, местный контингент таки относится к инородцам куда благожелательнее, чем соотечественники. Все вокруг радует ухоженностью, упорядоченностью, цветочными улицами, заботливо сохраняющейся средневековой сказочностью. Чужое государство выказало отношение к приезжим лучше, чем родное, и по возможности не пыталось сунуть руку в карман.

 

Следующий год стал годом нескончаемой праздничности, изредка омрачаемый разностью менталитетов (проблема, разумеется, во вновь прибывших), а также потугами Тони вернуться. Назовем этот год – год онлайн-жизни (куда же без соцсетей и как же без словесного навязывания своего восторга всем окружающим), в который я яростно убеждал незнакомых мне собеседников в истинности моих убеждений, прикрываясь поиском любовницы. Что со стороны Тони, кстати, вовсе не поощрялось, поэтому мной скрывалось (собственница). С моей стороны все прямо противоположно и я в прямом смысле слова изливал душу во все терпящие просторы соцсети, вносил суматоху и сомнение в разум патриархального общества. Но только словесно и только инкогнито, разгоняя либидо фантазиями, но смущаясь при виде вполне доступных инопланетных самочек, которые так же, как и я пленились обманчивой приветливостью Азии.

Нелишним будет привести пример моих изысков. Вернее, поданного обществу в виде такового, а в глубине сознания в попытке оправдания. Ожидаемое порицание корчащих из себя верных, но в реальности обманывающих себя убогих тумбочек, вся жизнь которых проходит в редких встречах с такими же закомплексованными каргами, опередивших старение лет эдак на двадцать, весьма позабавило и в то же время злило, да так что я обрушил на них целую гневную тираду (надеюсь, вправил мозги; сомнительно, конечно же):

«Вся ваша, якобы счастливая семейная жизнь, это убожество. Вы пытаетесь развлечь себя редкими встречами с такими же убогими товарками, устраиваете исключительно женско-детские пикники и корчите из себя непогрешимых и любимых. Возможно, в это же время, да и неважно в какое, ваш горячо обожаемый мужчина проводит время с очередной вашей соперницей, но вам и возмутиться не положено, ибо прикроватная тумба предназначена исключительно для удобства».

Меня обозвали свингером, до этого и не подозревающего, что это за персонаж, супротив знакомый моим оппоненткам. На что мной было парировано безжалостным:

«Признайтесь, что мечтали о такой сцене с вашим участием, но подавляете в себе, ненавидите себя за это и еще больше погружаетесь в свою безнадежную закостенелость в обществе таких же, отвлекаясь от изнывающей тяги к запретному в беседах о рецептах, о семейных отношениях и похвале своих убогих отпрысков».

Убожество оппонентов побудило активизировать мои усилия по раскрепощению Тонечки. Я подталкивал, искусно подавляя сопротивление логикой, как-то: «относись к этому как к массажу», «что, собственно плохого в том, чтобы удовлетворить свои желания?». Благо, изнывающие от избытка тестостерона располагали, а помолодевшая, пытавшаяся скрыть от меня возросшую от моих стараний августиновскую[15] «срамную похоть плоти» Тоня истощала феромоны.

Супруга похорошела стремительно. Замечу, что я уже не смог бы возбудить в ней страстное желание, даже превратись вдруг в самого сексуального мужчину в мире (кстати, дух соперничества оказался весьма полезным для моего организма и моего тела). Она истосковалась из-за недостатка эротических эмоций, недостатка чувств и готова была влюбиться в любого более-менее не отталкивающей наружности.

Обида, что сделано это вовсе не для меня, подавлялась мной героически. В конце концов не важно ради чего, куда важнее результат. К тому же каково было мое удивление, после ее рассказов, что вопреки моему убеждению, до первого сексуального контакта со мной она пережила аналогичные приключения не с одним (как ранее предполагалось), а даже не с двумя и не с тремя, – и представление этого разогревало меня чрезвычайно. Подобные откровения не оставляли пути к отступлению. Вожделеемый мной образ идеальной женщины оказался вполне воспитаем и с тех пор она живет полноценной жизнью, не ограничивает свою свободу всяческими надуманными барьерами. Не ограничиваюсь и я. Бывает, прислушиваюсь к шорохам и стонам, которые едва слышны из дальней спальни. Признаюсь со стыдливым смешком: это меня даже заводит.

И вот каким образом я опишу, представлю вам эту картину:

Расположившись у окна, мужчина всматривается в ночной город.

Сквозь местами обрывающийся, пронизывающий резким всплеском, но в целом монотонный словно шум волн гул, пробиваются характерные звуки.

Он – муж, любящий и верный, не смеет быть единоличным правителем. Поскольку желания супруги особенны ценны, он принимает с покорностью, понимает неудовлетворённую жажду разнообразия, чувствуя приевшийся вкус одного и того же блюда – день за днём, беспросветно, однообразно. Супруг пробует поставить себя на её место, обуреваемый безудержным рвением постичь неизведанное, насладиться доселе невиданным и прикоснуться к порочности, которой так не хватает.

Унылый, убаюкиваемый прелестью ночного города, мужчина ожидает конца и вслушивается в шорохи и стоны. Первоначальная дымка ревности уже испарилась, вытесненная привычностью. Осталась лишь сочувствующая радость от получаемого благоверной удовольствия. В этом самопожертвовании есть нечто великосветски-благородное, бальзаковское, единодушное.

Возможно, многие отвергнут столь своеобразное альтруистическое поклонение, не примут, не поймут. Но для меня иного выхода не сыскалось. Я спохватился вовремя, поставил себя на ее место и принял ее разочарование с покорностью близкого человека. Ее не изменить – она потухнет. И я не смел быть вершителем судьбы, иначе приспешником дьявола стал бы супруг, выступи в качестве ограничителя ее навязанной, но все же свободной воли. И не это ли истинная любовь, осознание ответственности за принятое решение во благо родственной души?!

Жалею лишь о том, что не хватило сообразительности изыскать более достойного любовника, а не осла в человеческом обличие. Придется потерпеть до тех пор, пока и эта влюбленность пройдет, ибо она есть. При том, что Тоня истосковалась по чувствам, как и ожидалось, тут же прониклась страстью к первому же мужчине, с которым ей довелось провести больше времени, чем обычно бывает со случайными знакомыми.

Признаюсь тревожат, сохраняются отголоски страха, тлеет фитилёк неугасаемый: «а вдруг увлечётся?», «вдруг полюбит?». Ну что же, если так, и ей станет невмоготу, – я отпущу.

Эпилог

От главного героя вышеуказанных событий. Передаю в отшлифованном и удобочитаемом виде. Бессвязное и хаотичное изложение в состоянии, в котором мы обычно бываем, встречаясь из-за близости характеров вряд ли вызовет у читателей положительные эмоции.

У каждого свои скелеты в шкафу. Редко кто из нас представлен миру настоящим. Сколько тайн, сколько мыслей в каждом из нас? Мы хотим казаться иными, равняемся на других, копируем.

Хватит ли смелости зажечь свет правды над собственной тьмой и жить с этим?! Представляется невозможным. Нам стыдно собственных желаний, фантазий. Декоративное общественное мнение важнее правды, нормы приличия ограничивают. Мы – рабы своей публичной наружности.

Надоедает быть не тем, кто есть! Я желаю высказаться. Избавиться! Получить облегчения от осознания того, что правда вырвалась наружу, и все теперь знают. Более нет лжи, нет притворства! Я хочу, чтобы люди знали какой я есть, какой была Даша, какой стала Тоня и через что пришлось пройти и некоторым не дойти.

Даже исповедь дается нелегко. Снять маску перед близкими и знакомыми ещё труднее – трудно с этим жить. Впрочем, и искусственным жить не могу, поэтому убегаю, туда, где меня никто не знает и где никого не знаю я и начинается все заново – ложь, построение искусственного образа.

Страх быть тем, кто я есть, и что меня настигнет прошлое и обрушится с новой силой преследует неустанно.

В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ (https://pixabay.com/) по лицензии CC0

15Аврелий Августин Иппонийский (Блаженный Августин) – богослов, философ и епископ Гиппона Царского в Нумидии, римской Северной Африке.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11 
Рейтинг@Mail.ru