Невидимый город

Елена Первушина
Невидимый город

Глава 16

Замок все еще полыхает, огонь гудит, но дым и жар остановились над рекой, будто кто-то поставил им невидимую границу.

Победители собираются восвояси.

Десси отводит Радку в сторону.

– Я тебе еще кое-что сказать должна, – говорит она тихо и виновато. – Та Привиденьица была Даната, кузнецова сноха. Ну помнишь, мертвая женщина, которую с ребеночком разлучили? Помнишь, Гнешка рассказывала. Так вот, надо, чтоб ты знала. Она ушла оттого, что ты ей своего ребенка отдала.

– Как это? – ахает Радка.

– Когда стрелу в свою кровь обмакнула. Это магия и есть.

– И что со мной теперь будет?

– Родишь на одного ребенка меньше, чем должна была.

– А если он у меня всего один был?!

– Значит, никого не будет. Поверь, я бы все отдала, чтоб вместо тебя там быть. Но только ничего не воротишь уже. Но только знай, ты Данату от такой боли избавила, какую и вообразить нельзя. А мне, наверное, и отдавать некого… – Последнюю фразу Десси бормочет себе под нос.

Радка кусает губы, уклоняется от руки Десси.

Карстен стоит достаточно близко и слышит все.

Ему хочется схватить шеламку за плечи, потрясти как следует и крикнуть ей в лицо: «Как ты смеешь?! Что ты делаешь с нами?!»

Но он сдерживается. Впереди еще осень, зима, весна, и им с шеламкой никуда друг от друга не деться.

По крайней мере, пока.

* * *

Кали снова сбежал в город, и старый Глас в одиночестве бродит по избе, беседует с тараканами, иногда хватает два горшка и колотит одним о другой, пока оба не разлетаются вдребезги.

Даже сейчас, когда ни ума, ни памяти в нем почти не осталось, старая обида не дает ему покоя. Увели, огонь бурый, Силу шеламскую из самых рук вытащили! Разве ж он за нее по-честному не заплатил?! Заплатил же. Самого Хозяина Лесного не испугался, это вам как?! В самую темную ночь осеннюю в лес ходил и, когда Хозяин его нашел, не забоялся, чураться не стал, как вам это?! И договор свой выполнил час в час. На Лунев замок порчу наслал. Зачем-то замок этот Хозяину понадобился, это один Шелам ведает зачем. А Хозяин, как обещал, шеламца до смерти довел. Глас видал, как тогда от шеламца все шарахнулись. Как же! Тронешь его, он тебе силу свою и сбросит. А ты потом душу лесу продавай, после смерти не к добрым людям, а к зверью да нечисти лесной уходи. Шарахнулись! Ровно мыши побежали. И Глас уже выйти был готов благодетелем. Силу забрать. Надо ж тебе, мол, помереть хоть спокойно, бедняге, – с копьем в горле разве жизнь? А тут эта дерьмовка рыжая возьми и сунься! Звали ее! Шуры-муры у нее, понимаешь! Так и пришлось благодетелю в кустах сидеть да ее вытье слушать. Хорош Хозяин, хорошо договор держал!

А потом пришлый этот колдун к Луням приперся. Глас и понять ничего не смог. Просто хватило его, шарахнуло по башке, да и понесло куда-то. И вот бродит он теперь скотиной бессмысленной, а Сила, что своя, что шеламская, вся сквозь пальцы утекла. А знаете, каково это – Силы лишиться! Да все равно, что причинные места откромсать! И за что ему такое? За что?!

Хлопает ставень окна.

Глас вскидывает голову.

У окна стоит молодая женщина в длинной белой рубашке.

Она простоволоса, на руках у нее – завернутый в белый платок ребенок.

Ребенок смеется, тянет женщину за волосы, та осторожно гладит его ручку.

Глас кидается к печке, начинает шарить за нею, бормочет обрывки заклинаний.

Женщина сажает ребенка на лавку, подходит к колдуну, и ее белые прохладные ладони смыкаются на его шее.

Глас хрипит, безуспешно отбивается, потом затихает.

* * *

Кали возвращается вечером и закрывает остекленевшие глаза деда. Зажигает восковую свечу, садится за стол, подпирает голову руками.

Вот и прошляпил, пропала дедова Сила, утекла невесть куда! И даже выругаться как следует нельзя. Ночью, да еще при мертвеце – беды потом не оберешься.

Кали размышляет, как бы положить старика в гроб, чтобы никто не увидел его свернутой шеи. Увидят, так на кого подумают? Ясно на кого.

И еще о многом нужно подумать.

Кали смотрит на огонь свечи, поглаживает уродливый шрам на левой щеке, а за стенами дома разгулявшийся ветер выдирает полными горстями листья из крон деревьев.

Наступает осень.

Часть вторая. Белый рыцарь. Осень

Побеждаешь потому, что позднее неприятеля устрашаешься, в этом вся тайна. Нет полководца, который не страшился бы за исход сражения; надо только припрятывать в себе этот страх как можно дольше. Лишь этим приемом пугаешь противника, и успех становится несомненным.

Наполеон – Александру I, по свидетельству фрейлины двора Роксаны Эдлинг

Глава 17

Карстен был встревожен:

– Ведьма! Я брата потерял!

– Жаль.

– Ведьма! Я не шутки шучу! Мы в столице Рейна один раз чуть не у самых ворот из повозки вытащили. Он к чужанам удрать собирался!

– Ладно, а сейчас-то чего орать?

– Как это чего? Ищи давай!

– Я?

– А кто ж еще? На воду посмотри или в шар хрустальный. Есть у тебя хрустальный шар?

– Да откуда ж?

Разговор получался весьма примечательный. И не столько из-за слов, сколько из-за того, как стояли собеседники. А именно: Десси замерла, коленопреклоненная и с тряпкой в руках, посередине огромной замковой лестницы, а Карстен стоял внизу этой лестницы. Вот и получалось, он – маркграф и доменос – на ногах, но смотрит снизу вверх; она – на коленях, но стоит выше. Словом, картинка эта прекрасно отражала двоевластие, сложившееся по осени в Луневом Гнезде. Вернее, многовластие, поскольку Мильда также заявляла свои права на главенство, а Радка с Рейнхардом и вовсе отбились от рук.

– Ведьма! Ты уснула?

Десси бросила тряпку, вытерла руки о подол. Все равно юбка старая, Гнешкина, давно на лоскутки изрезать пора. Думаете, трудно замок расколдовать? Трудно конечно, но это все ерунда. Вы попробуйте его после этого отмыть! Причем не от колдовства, а от обыкновенной человеческой грязи и гнили. Вот когда руки-то по-настоящему отваливаться начнут! Радка, конечно, трудится как сумасшедший дятел, но на много ли ее силенок хватит? Мильда считает, что графской кормилице зазорно работой руки портить. Гнешка и прочие деревенские бабы приходят иногда помочь, но у них свои дела, огородные. Сейчас не поспеешь, зимой придется зубы на полку класть. Вот и приходится Десси быть одной за всех. А тут еще доменосу новая вожжа под хвост попала.

– Ведьма!

– Ладно, пойду поищу.

Чтобы не вступать в дальнейшие разговоры, Десси поднимается по лестнице и сворачивает в библиотеку.

* * *

Библиотека прежде была, наверное, просто клетью. Немногочисленные книги, большую часть которых составляют родословные рода ди Луна, маркграфы попросту покидали в сундуки. В два маленьких окошка под самым потолком пробиваются косые солнечные лучи.

В библиотеке сейчас хозяйничает Дудочник. Роется в сундуках, вытягивает на свет очередную книгу, рассматривает и, чаще всего, раздирает на две части, бросая переплет в одну сторону, страницы – в другую.

– Ну что, есть что-нибудь? – спрашивает Десси.

– Да нет, бред один. Гадание почему-то на вспоротом овечьем брюхе. А что было путного – отсырело и сгнило давно.

– Ты росписи здешние ищи. Какая деревня сколько замку платила, откуда хлеб, откуда мясо и прочее везли, сколько латников выставляли.

– За дурака держишь?

– Ну и что, нашел чего-нибудь?

– Милая моя! Ты думаешь, пока тут народ мер, как мухи, никому в голову не пришло эти самые росписи уничтожить?

– Так они ж читать не умели!

– Думаешь, так-таки все и не умели?

– Ладно, ищи, не умничай. Да, вот еще, ты младшего княжича не видел?

– Здесь?

– И то верно. Ладно, пойду дальше искать.

– Десс, постой!

– Что? – Она оборачивается.

– Ты чего дерганая такая стала? Чего из шкурки вылезаешь?

Десси разводит руками, притворяет дверь, садится на пол.

– Я не знаю, как мне дальше быть, братец Карл. И как всем нам дальше… Привиденьицу только чудом прогнали. Понимаешь? Не магией шеламской – а чудом, случайностью. Я столько напорола, что если бы не Радка – харкать бы нам всем сейчас белой паутиной. А так только Радке жизнь поломали. А я ее теперь даже родителям вернуть не могу. Боюсь в Купель сунуться. И зимы боюсь, Дудочник. Как мы прокормимся? В замке макового зернышка не осталось. Я уже в муку молотые тростниковые корни подмешиваю – ты только не проболтайся. Ты вот росписи найти не можешь, а даже если найдешь, что тогда?.. Карстена в маркграфах король не утверждал, да и не в этом дело. Люди замку за работу платили, за защиту. А какая от нас теперь защита? Мильду, что ли, на чужан натравить? Надо заново гарнизон собирать, а как я могу? Я со своим-то делом, колдовским, не справилась, мне ли в чужое лезть? Как я людей от своей земли, от своих домов оторву и заставлю мальчишке безусому служить? Посмеются, и правы будут. А как мы зимой обогреемся? На такой замок разве дров напасешься? Или ты с княжичами те дрова рубить будешь? Я вот хотела наверху все двери заколотить, а самим внизу, в кухне, да в комнатах солдатских перезимовать. Все тепла больше. Так Карстен с Мильдой грудью встали. Не бывало, мол, такого в замке и впредь не будет. Вот мы и корячимся теперь. Только чую, все без толку, надоест Карстену со мной пререкаться и сдаст он меня в Купель. Деньги на дороге не валяются. Я ж знаю, про что он молчит пока. Про то, что так и не знает, где его отца с матерью кости. А спросит, так что я ему отвечу? Уходить мне отсюда надо… За Меч уходить. Места мне тут нет больше.

– Ты чего от меня ждешь? – спрашивает вдруг Дудочник.

Десси, пораженная, замолкает.

– Ты чего ждешь? – повторяет маленький человечек. – Чтоб я тебе пообещал, что все в порядке будет? Или чтоб помог отсюда убраться? Так знаешь же прекрасно, что я не могу ни того ни другого. Уйти ты сама не уйдешь – на кого Радку бросишь?

 

– Много ей от меня пользы! – ворчит Десси.

– Много или нет, не знаю, а деваться ей без тебя точно некуда. Ты думаешь, в Купель сейчас кого-нибудь пропустят, когда уже чужане на носу? А что до того, как перезимовать, – сам пока не знаю. Знаю только, что из жизни кусок не вырежешь, всю зиму, как медведь, не проспишь. А еще знаю, что лучше быть поденщиком на земле, чем царем над мертвецами. Так что живи, думай, на брюхе ползи, если придется. Деваться тебе некуда. Мы с тобой все повязаны – кто любовью, кто ненавистью, и захочешь уйти – не уйдешь. Живи. Как-нибудь да проживется. Что-нибудь да получится. Дорога у тебя одна – и вовсе не за Меч Шеламский. Поняла?

– Что с чужанами будем делать? – устало спрашивает Десси. – Они уже вот-вот назад покатятся.

Дудочник трет переносицу.

– Как говорил один узкоглазый человек: «Не считай войск противника, идущих в атаку, но сделай так, чтобы у тебя было нечто, что невозможно атаковать». Что в нашем случае может означать…

Дослушать Десси не успевает.

Снизу, из подвала, доносится громкий отчаянный вопль.

Глава 18

В Королевстве говорили, что лошадью, женщиной и замком владеет тот, кто держит их за сердце. Ни лошади, ни женщины у Рейнхарда пока не было, но вот замок был, что бы по этому поводу ни думали кормилица с братцем.

А коль скоро замок был, нужно срочно отыскать его сердце. Вот за этим Рейнхард и полез в подвал. Прочие этажи и башни он еще до отъезда в столицу облазил.

Поднял крышку люка на полу в кладовой, оттащил подальше, чтобы ее кто умный ненароком не задвинул, спустил вниз деревянную лестницу – она как раз у стены стояла – и полез. Сначала сплошное мученье со свечкой: она, гадюка, все норовила на пальцы горячим воском капнуть, потом Рейнхард догадался ее наискось держать. Слез, глаза закрыл, приучил к темноте, потом открыл, свечу подальше отставил, вокруг поводил – осмотрелся. Галерея как галерея: широкая. Свеча вниз – под ногами сухо, свеча вверх – свод тоже хороший, сухой, надежный, мышей летучих нигде не висит – хорошо. Осторожненько пошел вдоль стены, держа свечку впереди себя. Насчитал по стенам четыре двери: две с одной стороны, две – с другой. Шагов через тридцать коридор колено сделал, пошире стал, еще одну дверь на двух засовах да на двух замках миновал, а потом вверх пошел и вовсе кончился – у шестой двери, самой большой и тяжелой. Рейнхард в нее плечом ткнулся: она не шелохнулась даже, видать, снаружи была закрыта.

Рейнхард хоть и не бывал здесь раньше, сразу догадался, где он: под самым пиршественным залом. А пятая дверь, та, что на замках и на запорах, не иначе как в винный погреб ведет. Ну так нам туда и не надо вовсе. Грамерси, благородные рыцари, союзники и родичи, но вином нас не удивишь. А вот не найдется ли тут чего посущественнее? Сундука со старинным оружием, например («Его спрятали сюда, потому, что оно убило слишком многих и стало недоброго нрава»)? Или пары скелетов в цепях («Солнце, сохрани!»)? Или подземного хода («Подземный ход разумному хозяину замка о-очень даже не помешает»)?

И Рейнхард, хотя сердце его колотилось где-то под самым подбородком (но вовсе не ушло в пятки, союзники и родичи, не подумайте, отнюдь нет), повернул назад и толкнул четвертую, если считать от деревянной лестницы, дверь. Толкнул – и тут же закрыл. Потому что там в прежние времена хранились в холодке овощи, но лето, благородные рыцари, лето и злое волшебство… Словом, гм-м… Туда нам тоже не надо…

Третья дверь также оказалась заперта, а вот вторая распахнулась легко, и в лицо Рейнхарду дунул теплый ветер. Пламя свечи забилось, но устояло. «Вправду подземный ход, не иначе!» – решил молодой рыцарь и шагнул вперед.

И тут его что-то мягко, но настойчиво ударило сзади под коленки. Рейнхард плюхнулся на спину, подлючая свечка тут же выкатилась из рук и погасла. А затем кто-то мягкий и шерстистый навалился на молодого хозяина замка, придавил к полу, закрыл ему лицо, лишив тем самым воздуха.

Рейнхард забился, как рыба в сетях, вцепился обеими руками в шерсть, рассадил пальцы в кровь о грубую шкуру, потом все же, уже теряя сознание, захватил складку, отодрал шкуру от лица, втянул воздуха и что было сил заорал.

* * *

Первым в подвале оказался Карстен. Услыхав глухой вопль прямо под своими ногами, он, слава Солнцу, сообразил, куда подался братец, бросился в кладовку, спрыгнул вниз, отбив обе пятки, протопал в полной тьме по галерее, нащупал распахнутую дверь. Но и его тут ждали. Что-то холодное и скользкое коснулось его лица, потом ласково обвило шею и чуть-чуть, играючи, сдавило. И тут же еще несколько таких же холодных гибких существ обвили Карстеновы руки и ноги, вцепились маленькими то ли зубками, то ли коготками в его бока. Тому осталось лишь лягать противника коленом или кусаться, но укусить подвальную тварь он не решился.

– Рейн, кто это?! – крикнул Карстен, благо его рот оставался свободным.

– У-у-у! – ответил Рейн.

Потом обоих хлестнул по глазам ослепительный красный свет.

На пороге стояли Десси с Дудочником. Ладони шеламки светились знакомым уже бурым огнем.

Картина, открывшаяся им, оказалась столь невероятной, что оба спасителя потеряли дар речи. Маленькая комната была вся заставлена огромными распахнутыми сундуками. На полу лежал Рейнхард, придавленный медвежьей шубой. Обеими руками он вцепился в воротник и удерживал шубу на весу, не давая ей коснуться лица. При этом он бился в судорогах, подвывал и хихикал, потому что шуба обеими рукавами ожесточенно щекотала его под мышками. Еще хуже пришлось Карстену – его деловито душили пять шелковых женских платьев: два бирюзовых с вышивкой, одно красное с парчовыми вставками, одно лиловое и одно синее, отделанное жемчугом, как невольно отметила Десси. Еще несколько робких колетов, коротких охотничьих плащей, разноцветных блио и парчовых шлейфов жались у стен.

Десси махнула руками:

– Ну-ка брысь все по местам!

Колеты и блио затрепетали, шуба и платья ослабили хватку, но с места не двинулись.

Десси подняла бровь:

– Вот так, да? Ладно. А мы вот этак.

И медленно нараспев проговорила:

 
Еще сон пошел по зыбке,
Дрема-то по лучкам,
Еще сон-от лег в ногах,
А дрема-то в голове.
Еще сон-от говорит:
«Усыплю я, усыплю!»
А дрема-то говорит:
«Удремлю я, удремлю!»
 

Шуба обессиленно плюхнулась Рейнхарду на грудь, платья поникли. Молодые хозяева ужами выкрутились из ворохов одежды, но, едва Десси замолчала, как синее платье снова оживилось и вцепилось обеими рукавами в Карстенов сапог. Красное схватило сзади Рейнхарда. К ведьме и прячущемуся за ее спиной Дудочнику одичавшая одежда приблизиться не решалась.

– Не молчи, дальше говори, – шепотом потребовал Дудочник.

– Дальше я не знаю, – так же шепотом ответила Десси. – Дальше ты давай.

– Что?

– Что помнишь.

– Ну, знаешь… – Дудочник прокашлялся. – Только я ни за что не ручаюсь!

– Говори давай, у меня огонь не вечный. – И Десси еще разок устрашающе махнула руками.

– Ну смотри! Гм… Да что ж я помню-то? Так, вроде…

– Говори, продувная душа!

– «Пришел сон, из семи сел, – начал Дудочник, – пришла лень из семи деревень…» Э-э… А дальше, как дальше-то?

Десси топнула ногой.

– Сейчас повернусь, – сказала она тихо, – и тебе в рожу огнем. Сразу вспомнишь!

И Дудочник снова заговорил:

 
Пришел сон из семи сел.
Пришла лень из семи деревень.
Собирались лечь, да простыла печь.
Окна смотрят на север.
Сторожит у ручья скирда ничья,
И большак развезло, хоть бери весло.
Уронил подсолнух башку на стебель.
То ли дождь идет, то ли дева ждет.
Запрягай коней, да поедем к ней.
Невелик труд бросить камень в пруд.
Подопьем, на шелку постелим.
Отчего молчишь и как сыч глядишь?
Иль зубчат забор, как еловый бор,
За которым стоит терем?
 
 
Запрягай коня, да вези меня.
Там не терем стоит, а сосновый скит.
И цветет вокруг монастырский луг.
Ни амбаров, ни изб, ни гумен.
Не раздумал пока, запрягай гнедка.
Всем хорош монастырь, да с лица – пустырь,
И отец игумен, как есть, безумен[1].
 

Платья замерли. Только их подолы чуть-чуть трепетали, словно поглаживали пленников. Дессино сияние тоже погасло.

– Говори еще, – тихо попросила ведьма. – Все хорошо. Тут сильное колдовство. Говори.

Дудочник потер лоб.

– Я ж сто лет назад читал, – проговорил он виновато. – Что же там еще-то было? Разве, вот что:

 
Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,
хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,
ночник, белье, шкафы, стекло, часы,
ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду.
Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье,
среди бумаг, в столе, в готовой речи,
в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле
остывшего камина, в каждой вещи.
В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях,
за зеркалом, в кровати, в спинке стула,
опять в тазу, в распятьях, в простынях,
в метле у входа, в туфлях. Все уснуло[2].
 

Платья с легким шелестом опустились на пол. Лишь чуть заметный трепет юбок выдавал присутствие в них жизни. Шуба, тихонько хрюкнув, свернулась клубочком. Колеты, блио, плащи попадали вповалку друг на друга.

– Говори еще, – потребовала Десси.

 
Уснуло все. Окно. И снег в окне.
Соседней крыши белый скат. Как скатерть
ее конек. И весь квартал во сне,
разрезанный оконной рамой насмерть.
Уснули арки, стены, окна, всё.
Булыжники, торцы, решетки, клумбы.
Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо…
Ограды, украшенья, цепи, тумбы.
Уснули двери, кольца, ручки, крюк,
замки, засовы, их ключи, запоры.
Нигде не слышен шепот, шорох, стук.
Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро.
Уснули тюрьмы, замки. Спят весы
средь рыбной лавки. Спят свиные туши.
Дома, задворки. Спят цепные псы.
В подвалах кошки спят. Торчат их уши.
Спят мыши, люди. Лондон крепко спит.
Спит парусник в порту. Вода со снегом
под кузовом его во сне сипит,
сливаясь вдалеке с уснувшим небом[3].
 

Дудочник замолчал. Теперь не слышно было даже шелкового шелеста.

– Рейн, мерзавец, ты что тут натворил? – спросил Карстен сонно.

Рейнхард недоуменно заморгал, но не ответил, глаза его сами собой закрылись, потом голова упала на грудь.

– Он тут ни при чем, – пояснил Дудочник. – Просто одежда тут отлежала полсотни лет, ну и озверела малость от одиночества. Ты бы, наверное, тоже озверел.

– Мгм, – согласился Карстен, прислоняясь к стене.

* * *

Десси с Дудочником вывели из подвала двух сонных княжат, повстречали на кухне не менее сонных (чтобы не сказать снулых) Радку с Мильдой и дружно выгнали всю четверку во двор на свежий воздух.

Потом снова спустились вниз, заперли дверь в опасную кладовую, сунули на место засова кочергу.

Когда они вышли во двор, все заколдованные уже проснулись. И немудрено. С неба крупными хлопьями сыпался снег. Прямо на зеленую траву, на чуть пожелтевшие листья, на сухое замковое дерево. Но люди в замке, слава Шеламу, собрались уже привычные, никаких вопросов не задавали, просто молча приняли к сведенью новое чудо.

 

Десси хлопнула Дудочника по плечу:

– Силен ты, братец.

Тот улыбнулся:

– Не я.

– Да, к слову, кто такой игумен?

Дудочник задумался.

– Хозяин Леса, – сказал он наконец.

Десси кивнула.

1Иосиф Бродский. Песня. (Примеч. автора.)
2Иосиф Бродский. Большая элегия Джону Донну. (Примеч. автора.)
3Иосиф Бродский. Большая элегия Джону Донну. (Примеч. автора.)
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44 
Рейтинг@Mail.ru