Медвежья пасть. Адвокатские истории

Алексей Ходорковский
Медвежья пасть. Адвокатские истории

В конце XIX века усадьба стала московской достопримечательностью. Была собрана уже большая, полноценная галерея западной и американской живописи. В средствах Дмитрий Кононович стеснен не был и покупал в Европе лучшее. Кроме картин в залах усадьбы на разноцветных мраморных каминах Боткины выставляли бронзу и фарфор. Посуда русской фабрики Гарднера была жемчужиной фарфоровой экспозиции. Центральный выставочный зал с мозаичным цветным паркетом из разных пород дерева и огромными резными дубовыми дверьми впечатлял своим великолепием. На белоснежном, необыкновенной красоты мраморном камине, увитом белыми мраморными розами, красовался золотой самородок.

Спокойно и тихо в окружении любящих сыновей отошел в мир иной 86-летний Конон Боткин. Никого это не удивило – старик в последнее время не вставал с постели. А жизнь потекла дальше размеренно и неторопливо. Лишь одно происшествие перед самой смертью отца озадачило сыновей. Вспомнил он про самородок, приподнялся на постели к самому уху Дмитрия и прошептал, с усилием двигая языком:

– Ты, Дима, камешек береги, сила в нем есть, будь осторожен…

Вечером того же дня он умер.

* * *

Дворец спорта «Крылья советов» на Ленинградском проспекте – известное место среди боксеров. Все московские бойцы либо тренировались здесь, либо участвовали в турнирах. Борис Лагутин, лучший из лучших, начинал там юношей у дяди Миши[3] и туда же дважды возвращался олимпийским чемпионом. Красивый звездный купол, удобный зал, совершенно домашняя обстановка влюбляют в себя раз и навсегда. Именно в Крылышки я пригласил Константина Артемьева на бокс. Решил бои посмотреть и дело обсудить. С момента совершения двойного убийства прошло три месяца. По поведению следователя я понял, что дело зависает. Напрямую никто ничего не говорил, но задержаний подозреваемых не было, настроение у всех в бригаде было кислое, молчали, глаза отводили. Основные версии следствие отработало. Новой информации нет. Боевой запал у оперов поостыл, работа шла уже по инерции. Назрел разговор с Костей.

Прошли первые разминочные бои. На ринге работали «мухачи». У легких боксеров самый качественный бокс. Давно замечено, чем меньше рост и вес, тем лучше координация движений. Коренастый, резкий парень из красного угла лихо бьет боковые удары слева. Подскок и быстрый свинг. Красиво и технично. Прямые удары не доходят, руки коротковаты. Это компенсируется отличной работой ног. Он прыжком молниеносно рвет дистанцию, клинчует, входит в ближний бой и пробивает оборону противника. Худощавый боксер из синего угла выше ростом, длинные руки и «легкие» ноги дают преимущество в бою. Хорошо кружит по рингу и хлестко бьет с дистанции. Проходят в основном прямые «двоечки», но жесткого удара, похоже, нет. На ринге у боксеров восьмиунцовые перчатки, эластичные бинты. У каждого в паху бандаж, а во рту капа. Все поровну, все честно.

После жесткого хука «красного» я на несколько секунд закрываю глаза. В воображении предстала неравная схватка безоружного Изотова с вооруженным злодеем. Замах, удар. Игорь, защищаясь, выставляет руку, сеченая рана, первая кровь.

«Синий» проводит свинг левой через руку соперника, нырок под встречный боковой, и, наконец, сайд-степ и правый прямой. Крепыш встает на колено. Нокдаун. Судья открывает счет.

На цифре три закрываю глаза. Снова представил мысленно: Изотов на полу, враг наносит ему, лежачему, последний удар. Огромный нож зажат в руке убийцы. Удар сверху вниз, в грудь. Кровь, хрипы, защитных действий нет, жертва недвижима. Нападающий ничего не видит, сознание помутилось, на лице звериный оскал, злоба, страх.

На ринге судья отсчитал до восьми. Пружинистый «красный» легко встал и рванулся вперед. Поединок продолжился. «Синий» после нокдауна пытается форсировать события и закончить бой досрочно. «Красный» виснет на канатах, делает пару защитных нырков, проводит резкий апперкот снизу по печени и быстро уходит приставными шагами в центр ринга. «Синий» хватается за правый бок и с искаженным от боли лицом падает на настил. Нокаут. Все, бой закончен[4].

Напряжение спало. Снова прикрываю глаза: Изотов на полу, лицом вниз. В комнате больше никого.

Игорь не шевелится. Все, конец. Вой окончен. Вой неравный, подлый. Вой преступника с жертвой.

Перед выходом чемпионских пар мы с Артемьевым сели перекусить в кафешке под трибунами. Обстановка была торжественная. Вокруг сновали боксеры и тренеры. Болельщики были улыбчивы и доброжелательны. Примятые носы и пружинистая походка выдавали принадлежность публики к боксу.

– Костя, что-то тишина на фронтах. Так активно начинали, вся Петровка на ушах стояла, а сейчас следователь от меня нос воротит. Похоже, у него слова кончились… Неужели висяк?

– Леш, даже не знаю, что тебе сказать. Клиенты теребят?

– И клиенты теребят, и «за державу обидно». Рабочие же версии были. Есть что-нибудь новенькое?

– Новостей много. Свидетеля нашли. Житель соседнего дома из театра возвращался в день убийства. Проходил по детской площадке напротив дома Изотовых. Выяснили все в театре, провели эксперимент. Установили время прохода театрала: 23 часа плюс-минус 5-7 минут. Он видел выходящего из подъезда мужика, немного сбоку. Достаточно внятно описал приметы: выше среднего роста, широкие плечи, сутулится. Возраст – за 50. Походка тяжелая, шел медленно, смотрел вниз, под ноги. Цвет волос неясен, была кепка либо шляпа. Увидев нашего свидетеля, развернулся и ускорил шаг. Одет был в коричневый длинный плащ, темные брюки. Обувь в поле зрения не попала.

Мы, Леш, отработали весь подъезд. Опросили всех, даже командировочных и отдыхающих вне города жильцов. Такой мужик в подъезде не живет. Возможно, это и есть наш искомый злодей. Но лица свидетель не видел. Опознание провести сложно, сам понимаешь, если только одежду найдем. Провели обыски у Юнисова в Иркутске и Омске, там его первая жена живет. Похожего плаща и самородка не нашли. Зацепиться не за что. У Тамма обыск тоже ничего не дал. Юнисов ведет себя совершенно спокойно, выдал нам четкое алиби. В день убийства был в Омске у бывшей жены. Общался с сыном и внуками. Проверили, все подтвердилось. Даже детей допросили с педагогом. Руслан – довольно частый гость в Омске, так что алиби железное.

Два месяца бригада угрозыска транспортной милиции проверяет все железнодорожные и авиабилеты в Москву и близлежащие города на имя Юнисова. Результат отрицательный. Проверяли все служебные билеты для летчиков – ничего. Никакой зацепки. Даже в Москву его вызвать не можем, допрашиваем в Иркутске. По Валере Тамму работают две бригады из убойного отдела МУРа. Алиби. Он в интересующий нас вечер был с дочкой у матери в Шатуре. Играли в лото с соседями до часу ночи. Там же и заночевал. Десяток свидетелей. Из квартиры не выходил ни разу. По оперативным каналам отработали все «залетные» воровские бригады, работавшие в эти дни в Москве. Результат нулевой. Да и не похоже на воров. Взлома нет, подбора ключей тоже нет. Изотов дверь сам открыл. В доме было полно украшений, денег, валюты, дорогой техники – ничего не взяли.

– Костя, а что с золотым самородком? Ведь Инга дома его не нашла.

– Самородок исчез. Возможно, он украден из квартиры убийцей. Перед отъездом Инги в Прибалтику самородок стоял на своем обычном месте в квартире – на рабочем столе Игоря Николаевича. Мы провели обыски у Изотова во всех адресах проживания и работы – самородка нет.

– А что говорит Юнисов про это золото?

– Заявил, что самородок не видел с тех пор, как подарил его Изотовым.

– А про диссертацию спрашивали?

– Да, я сам его допрашивал трижды. Полностью подтверждает слова Инги Изотовой.

– Убийство, конечно, отрицает?

– Леш, ну об этом ты мог бы и не спрашивать. Говорит, что он старый, опытный летчик, ордена имеет. Всегда защищал и оберегал чужие жизни и руку поднять на человека не может. Обещал жаловаться на нас: преследуем, мол. Отрабатывали и другие второстепенные версии, не хочу тебя перегружать – пусто.

– Костя, какие планы?

– Продолжаем изучать видеозаписи с похорон и поминок, устанавливаем личности присутствующих. Проверяем каждого, алиби изучаем. Пока ничего интересного. Зацепиться не за что. Хотим с бригадой в Светлов на полигон съездить, где бывал Игорь Николаевич, с людьми поговорить, может, кто чего интересного расскажет. Там ведь и Юнисов появлялся. Хочешь с нами махнуть? Говорят, грибов море, никто не собирает, территория закрытая.

– А пустят меня? Допуск же нужен.

– Пустят, пустят, я узнавал. Мы же не в промзону едем, а в жилой поселок. Там никаких секретов нет. Игоря наверняка все знали. Генеральный все же. Вот мы у костра под уху и поболтаем. Глядишь, и зацепимся за что-нибудь.

Кофе допили. Из зала стали слышны удары боксерских перчаток и звуки гонга. Перебрались на трибуны. На ринге работали тяжи. Нас увлекла интрига боя. О деле больше не говорили.

 
* * *

Начало XX века «Товарищество чайной торговли Конон Боткин и сыновья» встретило на подъеме. Мануфактура и драгоценные металлы по-прежнему обменивались у китайцев на чай. В поселке Кяхта, недалеко от Угры, Боткины открыли торгово-обменный пункт. Место было облюбовано удобное, на самой границе России и Китая. Район состоятельных людей. Контора Боткиных возвышалась над домами и была видна издали. Вечерами огни светили празднично и ярко. Все как будто замирало в царстве холода и ветров. Братьев здесь почитали за честность и богатство. Чай перевозили в центр России на лошадях, в больших коробах из толстой кожи, китайцы их «цыбиками» называли.

Солнце изредка разбрасывало разноцветные лучи над разбитой тропой. Чаще снег, дождь и ветер мешали лошадям и возницам. Но бесчисленные чайные караваны шли и шли через Сибирь. Крепло и развивалось дело Боткиных.

Дмитрий Кононович пошел на компромисс, стал помогать брату и прекрасно совмещал работу в торговом амбаре со своим главным и нелегким делом толкового и любящего собирателя. Его неудержимо влекло к живописи. Каждую картину он изучал, облюбовывал и не покупал зря. К 1915 году картинные комнаты Дмитрия Боткина были известны всей Москве. Вечера у Боткиных на Покровке были очень уютными и модными среди почитателей живописи.

7 ноября (25 октября) 1917 года произошла Октябрьская революция. Сыновья Дмитрия Кононовича разделили пополам художественное наследие отца, не дожившего до этих смутных дней.

После этого было многое: Сергей Дмитриевич, профессиональный дипломат, вывозит свою часть картин через Константинополь и Берлин во Францию. Теперь можно и вздохнуть спокойно. Не торопясь, с чувством и расстановкой продает он картины местным музеям, а на вырученные деньги в достатке проживает в Париже до середины XX века. Умирает Сергей Дмитриевич в преклонном возрасте, пережив на несколько лет свою любимую жену.

У Петра Дмитриевича – другая судьба… Он остается в России и, прекрасно понимая революционный запал новой власти, незамедлительно передает все ценности в Московский музей изящных искусств. Все, кроме самородка.

«Почему не уехал вместе с братом?» – этот вопрос не раз задавал себе Петр Дмитриевич. Возможность такая была, но он ей не воспользовался. Любил Россию?! Боялся менять устоявшийся уклад жизни? Не верил в серьезность грядущих перемен? В итоге изменилось все, чего он менять не хотел, да еще и брата потерял, не получив от него ни единой весточки из-за границы.

Это чувство вины, ощущение судьбоносной ошибки, стоившей благополучия его семье, лежало тяжелым камнем на его душе.

А может, дело в золотом самородке? Как могла сложиться жизнь его семьи, если бы самородок перешел к брату?! Ответа не было, и вопрос висел в воздухе немым укором.

Революция есть революция – нравы суровые. В родовом особняке на Покровке домком выделяет Петру с семьей маленькую комнатушку с окном в коридор. В коридоре и на кухне воды нет, лампочка не загорается, толчея возле уборной. За стеклом мелькают перекошенные физиономии каких-то людей, которые таинственно улыбаются. Слышны похмельные речи. На улице то вспыхивают, то гаснут фонари. Петру все было отвратительно и чуждо. Его постигло сильное разочарование. Но выводы надо было делать вовремя. Теперь поздно!

Все закрутилось, как в калейдоскопе. Картинные залы перегораживают, завозят двухъярусные стальные койки и заселяют учащихся Наркомпроса[5]. Продуктовых карточек семье Петра не выдают. Нищета. Голод.

Курсанты-просветители оказались народом не злым, а очень даже отзывчивым на чужое горе. По ночам, в отсутствие коменданта они подкармливали Боткиных. Вот так Петр Дмитриевич в собственном доме был спасен веселыми, революционно настроенными, но совсем не жестокими ребятами с красными бантами на груди. По ночам боевые песни стихали, красного на одежде становилось меньше, и молодежь, в основном девчушки, слушали рассказы о Париже и французах, о Лувре, барбизонцах и импрессионистах, о картинах и скульптурах.

Курсантам было ясно, что Боткин – социально чуждый элемент. Но как же потрясающе он рассказывал! Дух захватывало от другой, неведомой им сказочной жизни…

Летом 1918 года Петра с женой и дочкой вовсе выдворяют из Москвы: мол, не время сейчас в Москве безработным жить, опасно и не положено. Дали направление на работу в Иркутск в местный музей. Все добро уложилось в одном чемодане. Золотой самородок лежал на дне, аккуратно завернутый в полотенце. Французский чемодан и самородок «Медвежья пасть» – это все, что осталось у Петра Дмитриевича от прошлой жизни. Боткины шагнули в темноту…

В Иркутске семья музейного служащего получает комнату и продовольственные карточки. Московские страхи стали забываться. Власти Петра Дмитриевича не трогают. Через два года родилась вторая дочка, Верочка. Жили бедно, но в семье были счастливы. Петр, прогуливаясь с женой, частенько читал народные нелепицы, которые долгие годы записывал. Обветренное лицо оживало. Он просыпался, как сонный голубь в солнечный день, и начинал шпарить:

 
Шла японка с длинным носом,
Подошла ко мне с вопросом:
Что мне делать, как мне быть?
Как мне нос укоротить?
Вы купите купоросу,
Приложите его к носу.
А потом, потом, потом
Отрубите долотом.
 

Жена заливалась смехом, а ее серые глаза смотрели на него с любовью и какой-то особой нежностью.

О судьбе семейной коллекции Петр ничего не знал. Это беспокоило, томило. Спросить было не у кого, а начать поиски он побаивался. Врат не писал. Адреса Сергея не было. А если бы и нашелся адрес, никто бы письма не доставил. Времена были сложные, предвоенные. Хороший анекдот гулял в то время: «Жили все, как в трамвае: одни сидели, а другие тряслись…» Так что старые воспоминания лучше было не ворошить.

* * *

Елена Богданова давно работала научным секретарем аспирантуры НПО «Теплофизика». Я хотел с ней встретиться в Москве, но она с мужем уже месяц жила на полигоне в поселке «Светлов-5» под Иркутском. Лена последние годы была правой рукой Изотова, и никакие решения, связанные с диссертациями, без нее не принимались.

Костя оказался прав. Грибов и ягод в Светлове было много. А когда много, то и интерес сразу пропадает. Азарта нет.

Нагулявшись по лесу и наевшись ухи у костра, я напросился в гости к Богдановым.

Лена встретила меня приветливо, даже пыталась шутить. Мужа она сразу отправила в другую комнату, сославшись на конфиденциальный разговор. Нам никто не мешал.

– Алексей, мы можем без отчеств? То, что я вам скажу, наверно, не положено говорить про ушедших. Но я надеюсь, что наша беседа хоть как-то приблизит вас к раскрытию этого… случая.

– Лена, спасибо за доверие. Но адвокаты, к сожалению, преступников не ищут.

– Не знаю, кого ищут адвокаты, но в объединении все говорят, что вы на стороне Изотовых. Пытаетесь разобраться в этой ужасной истории.

– Да, это верно. Чем могу, помогаю операм угрозыска в проверке версий. Защищаю интересы потерпевших. Все запутано, двойное убийство, кража золотого самородка, а подозреваемого нет.

– Муж нас не слышит, ну а вы потерпите меня минут десять. Не удивляйтесь моим словам. Убийство совершено из-за женщины. Я в этом уверена. Нет ни одной бабы на нашем предприятии, которая бы не была увлечена Изотовым. Обаятельный мужик. Красив, богат, кабинет из шести комнат, машина шикарная, дом в Тарасовке. Я сама была влюблена по уши, что было, то было. Встречались. Потом работа общая, и как-то все рассосалось. Любил он женщин и не обижал их. Всем подарки делал, духи лучшие, украшения. Я как-то в сейф к нему заглянула, так там побрякушками две полки были забиты. С путевками на отдых девчонкам помогал, детей в пионерлагерь устраивал. Даже после расставания никто на Игоря Николаевича зла не держал, во всяком случае внешне. А вот с их мужьями и женихами все по-другому было. Драки, ссоры, и били Игоря не раз. Он всегда отшучивался. Наши дамы эти истории живо обсуждали. Как-то с утра заходит в свою приемную с фонарем под глазом, улыбается во весь рот и бросает нам через плечо: «Науке сегодня подсвечиваю…»

Уверена, что разбираться вам надо с его бывшими любовницами и с их мужчинами. Оттуда дует ветер. Больше он никому не мешал. Деньги здесь ни при чем. Игорь Николаевич всем взаймы давал. Записывал, а потом терял эти бумажки. Многие этим пользовались. И крупные суммы были. Не ругался никогда и ни с кем. Как там французы говорят? Правильно говорят – ищите бабу! А Валюша Тамм любила его, думаю, что взаимно. Вот за любовь и попала. С кем Игорь встречался, рассказывать не буду, сами узнаете, вам наболтают. А мужей своих любовниц он, так или иначе, знал, вот и открыл дверь ревнивцу. Алексей, это правда, что он сам дверь убийце открыл?

– Да. Видимо так и было. Версия у вас очень интересная. Я ее сообщу на первом же оперативном совещании у следователя. Письменные показания дадите?

– Нет, конечно. Мне ведь дальше работать. Да и мужу моему ни-ни. Разговор только между нами.

– Хорошо. Все понял. Спасибо за чай и изумительное варенье. Из чего оно?

– Японская айва, но для всех это секрет, а то хвалить перестанут.

– Уделите мне еще десять минут?

– Да сколько хотите, чайку подолью и продолжим нашу беседу.

– Вы Руслана Юнисова знаете? Он защищался у вас в аспирантуре года три назад.

– Конечно, знаю. За него Игорь Николаевич просил. Имиджная защита. Ни наука ему, ни он науке, конечно, не нужны. Статус, то-сё.

– А работу кто за него писал?

– Зачем вам? Защитился и баста. Друзья они были с Изотовым. Сейчас уже все неважно.

– А с докторской что вышло?

– А вот с докторской ничегошеньки и не вышло. Не хочу старое ворошить. Вас этот летчик интересует. Неужели подозреваете?

– Что скажете о Руслане?

– Да ничего не скажу. Видела раз пять у проходной. На территорию его не пускали, вот мы у турникета и встречались. Бумажки приносил, журналы со статьями…

– Говорят, и на полигон к Изотову приезжал?

– Видела и здесь. Я блатных соискателей не люблю. Посему разговоры с ним не разговаривала, и в дом мы с мужем его не звали. Они с Игорем у начальника полигона гостили.

– Лена, подскажите, с кем еще можно поговорить об Изотове? Мне нужно узнать о нем побольше.

– Да, да, все поняла. С генералом можно, начальником полигона. Он у нас талантище. Басни Крылова читает. У него завтра концерт на открытой сцене напротив дома офицеров. Приходите. Весь городок будет. Там и поговорите. В Москве можно встретиться с Илюшей Фукс-Рабиновичем. Он толковый дядька, доктор наук, профессор. Они с Игорем вместе начинали. Изотов вырвался вперед и ушел в отрыв. Илюшу карьера волновала мало – он из вундеркиндов. Но потом жена, дети. Игорь его к себе взял, дал должность хорошую. Так они вместе и работали. Поговорите с ним. Он мужик заумный, говорить с ним сложно, но Игоря знает как облупленного. Если он что-то скажет, то это будет толково. У него каждое слово много извилин проходит прежде чем выскочить.

* * *

В шестидесятые годы XX века Петра Боткина скручивает инсульт. Рука повисла, слова плохо давались. В больницу не пошел, девочки родные выхаживали. Кормили из ложечки и в скверике под ручку выгуливали. Через год Петр Дмитриевич встал на ноги, но на работу в музей не вернулся. Речь стала не та, хромота появилась. Да и годы, куда от них уйдешь. Времени свободного стало много, и решил новоиспеченный пенсионер с внучкой в Москву съездить. Картины фамильные посмотреть, дома навестить, если не снесли.

Москву Боткин не узнал. Сорок лет прошло. Другое все. Метро, дома высотные, фонтаны кругом. Красиво, но не тот город, в котором он жил. Названия улиц поменялись, внучка смеется: «Ты, дедуля, все названия перепутал – таких нет».

От Большого театра пошли на Покровку к семейному гнезду. Долго шли, тяжело. Родные названия все же встречались: Кузнецкий мост, Рождественский бульвар, Трубная площадь, Сретенка, Неглинная, Чистые пруды, кинотеатр «Колизей». Улиц с названиями Покровка и Маросейка не оказалось. Но дома сохранились. И путешественники легко нашли дом 27 по улице Чернышевского. Зашли в арку. Парадный вход в дом был открыт. Мраморная лестница, изуродованная гадкими надписями и сомнительными рисунками, вела, как и прежде, на второй этаж. Четырехметровые резные дубовые двери сохранились. Сверху донизу они были утыканы кнопками звонков и надписями с фамилиями жильцов. Боткин постучал. Нажимать на кнопку звонка он не решился. Дверь заскрипела и на пороге появилась худенькая, очень опрятная старушка. Петр Дмитриевич объяснил, что когда-то жил здесь и хочет показать квартиру внучке. Старушка недоверчиво осмотрела гостей снизу доверху, но в квартиру пустила.

 

– Зачем ходите? Вот с прошлого ремонта две картины с потолка стащили. Ходите, ходите….

Потолочных полотен с библейскими сюжетами действительно не хватало. Все картинные залы были перегорожены и разделены на комнаты. Боткин растерялся. Но камины! Камины блистали в первозданном виде. По расположению каминов и дымоходов Боткин легко сориентировался и уверенно повел внучку по широкому коридору к зимнему саду. Центральный картинный зал, из которого был выход в сад, был переоборудован в коммунальную кухню: девять кухонных столов, огромная чугунная раковина с пятью кранами, две газовые плиты. Дверь в зимний сад открылась с трудом. Боткины оказались на черной лестнице, без освещения и с характерными запахами выставленных баков с отходами. Следов зимнего сада не было и в помине.

Дом Конона стоял на своем месте на Земляном Валу, рядом с Курским вокзалом. Петр Дмитриевич с гордостью сообщил внучке, что этот необыкновенной красоты особняк принадлежал ее прапрадеду. Семейная коллекция картин начала собираться именно здесь.

В Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина Боткины поехали на такси.

* * *

Открытая сцена в виде ракушки стояла между памятником вождю пролетариата и домом офицеров с белыми колоннами, с яркими афишами кинофильмов. Многочисленные скамейки перед сценой заполнялись людьми. Радист считал до пяти и для верности стучал в микрофон пальцем. Все пребывали в предвкушении концерта.

Я обогнул ракушку и стал высматривать генерала. Но никакого генерала в пределах видимости не было. Полноватый мужик лет пятидесяти, высокий, красивый, с зачесанными назад русыми волосами копался в потертом коричневом портфеле. Одет он был в бежевый вельветовый сюртук, льняные штаны и модные замшевые ботинки. Мне он чем-то напомнил лектора из общества «Знание».

– Товарищ вы ко мне? – «лектор» смотрел на меня.

– Извините, я, наверное, вам помешал. Я ищу генерала Сбруйкина, начальника полигона.

– Вы не ошиблись. Это я. Будем знакомы, Иван Иванович. Генерал приветливо улыбнулся и протянул мне руку.

– Алексей Львович, адвокат. Работаю по делу… Изотова.

– Алексей Львович, голубчик. О вас теперь только и говорят. Вы у нас местная знаменитость. Скучно, а тут адвокат из Москвы. Повод, конечно, препоганый… Я весь внимание.

– Иван Иванович, вы на генерала-то совсем не похожи. На артиста больше из «народных».

– Я сегодня и есть артист. Перед публикой выступаю. И вас приглашаю на басни. Это мое любимое дело. Хобби так сказать.

– Мне бы поговорить с вами, если можно.

– Сейчас и пообщаемся. До начала еще минут сорок. Присаживайтесь вот на эту артистическую лавочку.

– Мне рассказывали, что Изотов и Юнисов иногда останавливались у вас. Какие у них отношения были? Что за человек Юнисов?

– Об Изотове ничего говорить не буду. Он большой начальник. Все было под ним. И наука, и полигон. Руководство, хоть и бывшее, обсуждать не хочу. А вот Руслан Сергеевич – парень с хитрецой. Не люблю я его. Ему всегда что-то от кого-то надо. Все время крутит, вертит… Уж вроде сам генерал летный, солидный мужик, а везде какую-то выгоду ищет. Тяжелые отношения у них с Игорем Николаевичем были. По-трезвому вроде ничего, друзья. А как выпьют, то все – туши свет. Шум, гам, разборки. Руслан требовал что-то от Изотова. Толком не знаю. С научными званиями связано. Руслан мечтал профессором в Академии гражданской авиации стать. Не получалось, видимо.

– А угроз никаких не было с обеих сторон?

– Да нет. Побузят по пьяному делу, утром все – друзья.

– Один вопрос, совсем не адвокатский. Как вы считаете, Руслан мог убить Изотова?

– Запросто. Злой он мужик и хитрый. Только так: и вопрос, и ответ пусть останутся между нами?

Сбруйкин ласково потрепал меня по плечу, поднялся по лесенке и вошел в кулису.

Я – любитель московских театров. С женой мы частенько ходим на любимых актеров. Московского зрителя удивить сложно. То, что я увидел на сцене гарнизонной ракушки, меня нокаутировало. Это было потрясающе! Классный театр одного актера. Каждому персонажу басни подбирались яркие и объемные краски. Мимика и жесты со вкусом вписывались в гениальный текст Крылова. Оторваться от этого действа было невозможно. Исполнитель был принят на ура!

* * *

Через год после путешествия Боткиных в Москву заболела внучка. Болезнь всегда некстати, а на выпускные экзамены в школе тем более. Экзамены пропустили. А девочка на медаль шла. Бронхит перешел в двухстороннюю пневмонию. Дежурили Боткины в больнице по очереди. Состояние не улучшалось. Заведующий отделением остановил деда в коридоре и громко произнес:

– У нас в отделении все есть. Больные медикаментами обеспечены полностью. Девочка молодая, сильная, поправится…

А сам Петру Дмитриевичу бумажку сунул с названием импортного антибиотика. И улыбнулся, виновато как-то улыбнулся. Мол, чем могу…

Лекарства в городских аптеках не было. Обегали весь город. Единственной надеждой был директор областного музея, с которым Боткин проработал долгие годы.

– Петр Дмитриевич, есть у меня соображение, но это сугубо между нами. Вот тебе телефон, телефон домашний. Летчика одного, Русланом зовут. Молодой парень, услужливый. Не за красивые глаза, конечно… Сочтетесь. Помогал он моей близкой знакомой. Я к нему в аэропорт ездил за лекарствами… За границу он летает. В Китай, вроде. Да это и не важно, в авиаотряде многие на внешних рейсах работают и помогают друг другу. На меня сошлись. Поможет он.

Через три дня Боткин получил заветные ампулы у высокого красавца в летной форме. Петр Дмитриевич подготовил для Руслана дар – золотой самородок, семейную реликвию. Так в старой тряпице и протянул его летчику.

– Дед, не торопись, пусть девочка поправится, тогда и сочтемся. А сейчас в больницу едем, я тебя подвезу. Дело сделаем. Что в тряпке то прячешь?

Через месяц внучка Петра Дмитриевича поправилась, а Руслан Юнисов любовался золотым сокровищем семьи Боткиных. Самородок обрел нового хозяина.

* * *

– Илья Борисович, здравствуйте. Я адвокат…

– Да, да, все знаю. И вас видел, слышал, отзывы нормальные. Говорят, стараетесь, но Игорька все равно не вернуть. Посему пустое все это и болтовня наша в том числе. Что говорить, нет человека. Звезда был. Все я знаю, и кто убил знаю, никого это не волнует…

Беседа началась в переходе на «Пушкинской». От более уютных мест мой собеседник категорически отказался. Мы быстрым шагом направились в «Макдональдс». Место совершенно не подходящее для служебных разговоров: музыка, много народу, шумно. Но выбора не было, лучше так, чем никак. Фукс беседу вел очень необычно. Фразы были отрывистые, резкие, похоже, задуманные слова и предложения опережали речь. Он захлебывался в своем изложении, а собеседника просто не слышал.

– Профессор, пожалуйста, расскажите мне о вашей дружбе с Изотовым, о его карьере, общих знакомых.

– Да, да, проходите, присаживайтесь вот здесь, у окошка, я сейчас поесть принесу. Кофе будете? Да это и неважно, посмотрите в окошко, красиво. Я подойду…

Илья вернулся за столик и стал уплетать огромный бутерброд, наверное Виг-Мак. Через минут десять безмолвного поедания пищи он аккуратно вытер салфеткой рот и обратился ко мне:

– Господин адвокат, а зачем вам все это надо? Деньги, ну да деньги, конечно. Семья, дети, кормить надо, все понятно. Горе, горе у нас… Звезда упала. Завидовали ему все… Все, кроме меня. Любил я его, хотя Игорь не подарок был. Не видел никого. Вперед шел, не оглядываясь, да и по сторонам не смотрел. На трон сел, а кто отстал, тот его не волновал, по дороге переступил через многих. А начальники в министерстве и в академии его любили, умел он контакт находить. Да и талантище, не отнять. Выло, было… Он еще в институте диссертацию написал, да так написал, что материала и на кандидатскую, и на докторскую хватило. В двадцать шесть лет доктором стал. Я же к сорока защитился, а другие и вовсе с дистанции сошли. Зависть, зависть – вот причина… Я уверен, завистник убил. И Валю из зависти. Любили его женщины, причем не за мозги и деньги, красивый Игорек был. Вот и выследили их вдвоем и убили. Зависть все, зависть…

– Профессор, какие версии…

– Какие версии, я вам что, Жорж Сименон? Все вторично. Ищите и арестуйте завистника. Хотя адвокаты никого не арестовывают. Вы-то что думаете? Или у адвокатов тоже есть тайны?

– Нет, Илья Борисович, никаких тайн. Основные версии: сведение счетов из-за невыполненных обязательств. Ревность. Банальный грабеж. Служебная деятельность. Но пока все трещит по швам. Свидетелей нет. Подозреваемого тоже нет.

– У вас ничего нет, так я и думал. Не хотел идти с вами на встречу, и не надо было. Чем я могу помочь сыщикам, я физик… Может деньги надо собрать, так сказать, для ускорения процесса… Нет, это глупости, деньгами здесь не поможешь. Эх, Игорек, Игорек, слишком ярко светил… это и погубило. Завистники, завистники…

С этими словами Фукс-Рабинович встал и, не попрощавшись, быстрыми шагами пошел к выходу.

* * *

Петра Дмитриевича вызвали в Инюрколлегию[6]. Повестка пришла. Идти надо в другой конец города. Одному не дойти. С дочерью пошел. А вернее, на такси поехали. Какой-то подвох дед чувствовал. Не к добру все это. Внимание уделило государство. Не к добру. Думал, что от брата новости. Какие еще дела за границей? Только о брате и думал. Шестидесятые прошли, брат ведь старше был. Состарился Сережа. Но плохие мысли отгонял.

3Михаил Иткин, заслуженный тренер СССР, тренер Б. Лагутина и многих других чемпионов. Работал во Дворце спорта «Крылья советов».
4Нырок – защита с уходом вниз и в сторону; клинч – блокировка действий противника; сайд-степ – уход ногами с линии атаки, обычно проводится со встречным ударом; свинг – боковой удар левой рукой; хук – боковой удар правой рукой, считается сильнейшим в боксе; апперкот – удар снизу вверх согнутой рукой; прямые «двоечки» – два прямых удара подряд левой и правой руками; капа – защита губ и зубов; нокдаун – потеря ориентации до 9 секунд; нокаут – потеря ориентации на 10 секунд и более.
5Народный комиссариат просвещения.
6Юридическая контора, работавшая по зарубежным делам.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru