Ручки белые

Юрий Табашников
Ручки белые

Ручки белые

Агафья с рождения слыла на удивление красивым ребёнком, а в двенадцать лет считалась за первую красавицу в округе. Когда же ещё немного подросла, то стала для всех парней Черниговки и близлежащих деревень несбыточной и желанной мечтой. Именно той, которую хотелось бы ввести в свой двор хозяюшкой, иметь от неё детишек и каждый день, вечер и ночь любоваться на неземные черты лица и необъяснимо притягательную фигуру.

Девушка в сарафане гордо ступала по улицам с вёдрами, возвращаясь порой не от самого близкого колодца, и с лукавой насмешкой смотрела сверху вниз на многочисленных воздыхателей. И все знали, что дело было вовсе не в её росте.

Сердце Агафьи принадлежало давным-давно одному мужчине. Вся округа считала избранника необычайным счастливчиком. Любить, впрочем, Фёдора было за что. Бог дал ему и внешность привлекательную и фигуру складную. Любая работа в руках горела, и исходило от него при разговоре и общении что-то светлое изнутри, что-то от Бога, что заставляло всех тянуться и слушаться его. К тому же обладал ещё и силой немалой, поэтому местные парни быстро перестали встречать Фёдора по вечерам на тёмной улице, когда он возвращался от свидания с любимой. Только и говорили: повезло мужику.

Дело постепенно шло к свадьбе, и оставалось до неё считанные дни, когда о местной достопримечательности узнал сам граф Воронцов, владелец Черниговки и ещё многих – многих деревень вокруг. А как узнал, так и пожелал сам увидеть местечковое чудо. Самолично явился в деревню, в свой большой дом, что лет десять назад построил на самом примечательном месте, забрав под усадьбу редкие по красоте угодья – пруд и рощу рядом.

Только изволил отобедать, как тут же приказал явиться молодой крестьянке к себе. Дворовые девки Марфа и Наташка, что давно и усердно служили ему верой и правдой, на несколько лет старше по возрасту, чем Агафья, сами не дурные собой, представляли, что ожидает девушку и сразу же бросились к ней домой.

– Граф… Сам граф зовёт тебя! Это ж честь, какая большая честь тебе выпала, вот так свезло, так свезло! – загалдели обе, перебивая друг друга, словно вороны на дереве. – Ты самый лучший сарафан надень, в косу цветы вплети, явись к нему так, чтоб прямо в сердце-то и сразить.

– А зачем? – искренне удивилась девушка.

– А вдруг он тебя захочет и замуж возьмёт? Или хотя бы возьмёт на содержание, на полный пансион? – лукаво улыбнулась Марфа, да и слова произнесла таким тоном, будто шутила, хотя на самом деле озвучила давнюю свою мечту. – Ведь кто знает, может, возьмёшь вот так и станешь графиней столичной, со слугами и девками собственными, прислуживающими особе твоей, аки царице.

– Не нужно мне этого, – нахмурилась Агафья. – Откажусь я от приглашения вашего! Не пойду к графу.

– А не пойдёшь, – снова заулыбалась Марфа, – вместо нас слуги графские к тебе заявятся, да силком поведут. Вот и выбирай сама. С нами пройдёшься или с позором тебя, как полонянку потащат перед соседями.

Тяжело вздохнула Агафья:

– И когда?

– Прямо сейчас. Граф после обеда изволил пару часов потчевать, дал время тебе подготовиться.

Ещё раз тяжело вздохнула девушка. Сердце почему-то тревожно забилось в груди, как будто убежать куда-то собралось. А вокруг него на всю грудь быстро расползлось тёмными щупальцами что-то необычайно тягостное. Стараясь не обращать внимания на тревогу в груди, пошла она к себе в светлицу. Надела сначала рубашку свежую, потом лучший сарафан, что недавно купили батюшка и матушка на ярмарке. Отдали они за него немного и не мало, а как за взрослую корову с телёнком. Застегнула спереди серебряные пуговицы. Уложила растрёпанную во время работы по дому косу цвета воронова крыла, да вплела в неё цветочки, что росли возле дома – ромашки и лютики. Сверху надела венец из бересты, искусно вырезанный, да спереди жемчугами украшенный. Румянами, подарком Фединым, щёки накрасила, брови подвела. Взглянула на себя в зеркало и вздрогнула. Ух, как же хороша девка! Не вышло бы беды!

– Ах, хороша-то как! А румяная! А красавица! Хоть сей же час под венец! – заохали в голос Наташка с Марфой, как только увидели её.

Может, если бы не в поле находились родители, смогли бы как-то отговориться или откупиться от прислуги графской, но всё сложилось в тот день далеко не в лучшую сторону. Считая, что поступает правильно, послушалась Агафья и под настойчивые просьбы и увещания посланниц графских отправилась следом за ними.

Вскоре показался и барский дом, что стоял вдалеке от деревенских на пригорке.

С тяжёлым камнем на сердце поднялась по ступеням. Вон оно, какие хоромы в их-то захолустье выстроил себе граф! Дворец настоящий и не где-то в столице, а в забытой всеми, заброшенной в лесах и полях Черниговке. Не видела ничего прежде подобного Агафья ни по роскоши, ни по размерам. Сад с тропинками, где стояли статуи мраморные. Массивные колонны, что поддерживали резной фронтир. Пожалуй, втрое, а то вчетверо будет больше самого огромного амбара! Зачем ему одному такой дом?

А внутрь вошла, так и вовсе в голос ахнула, чем вызвала довольный смех сопровождавших её посланниц. Они проходили одну комнату за другой с невероятной лепниной и позолотой, и казалось, конца-края им не будет. И в каждой светлице столы, шкафы и стулья из резного позолоченного красного дерева. Кругом, на каждом шагу настоящее богатство рассыпано, будто напоказ, будто хозяину и не нужное.

Возле одной из двустворчатых дверей с замысловатым узором Марфа велела ей остановиться:

– Барину доложу об аудиенции, – хихикнула она, и чуть приоткрыв дверь, юркнула в образовавшуюся щель. Через секунду вернулась назад. Глаза блестят, по сторонам бегают, вся какая-то возбуждённая и в то же время радостная. Видно, похвалил граф за усердие.

– Ждёт, ждёт тебя, девка, барин! Только смотри, не опростоволосься. Случая-то такого может в жизни больше и не будет. Зачем тебе Федька твой сдался? Босяк он, а тут – прспиктива!

– Люблю я его, – просто ответила Агафья, открыла за витую ручку дверь и вошла внутрь. И попала в большую светлую комнату. И всё в той комнате показалось ей большим-пребольшим. И ангелы, что застыли в изваянии по углам. И радостные весёлые амурчики с озорством взирающие на гостью с расписанного заморскими художниками потолка. И огромный стол из необычайно красивого дорогого неизвестного дерева посередине комнаты. И два дивана, вставшие у стен друг против друга. С кожаными подушками такой красоты, какой не видела она ни на одной ярмарке.

И только разглядев крупное, большое и броское заметила маленького человечка, сидящего за столом. Похож он был на высохшего гнома из сказки, на ещё один предмет, установленный для украшения интерьера.

Оценивающе посмотрел и граф Воронцов на вошедшую девушку. И хотя имел за долгую, почти семидесятилетнюю жизнь много интрижек при дворе среди прославленных столичных красавиц, да и так зачастую без зазрения совести пользовавшейся властью над женками и дочками своих крепостных сердце его невольно ёкнуло. Девушка оказалась и на самом деле неповторимой, идеальная красота, явившаяся словно из сказки.

Он легко разглядел под сарафаном большие налитые груди, тонкую талию и широкие бёдра. Искушённый взор порядком поразили тонкие аристократические руки и пальцы. И глаза, и губы, овал и цвет лица… От девушки веяло такой неземной чистотой, что он мгновенно возжелал её. Возжелал так, как никого раньше.

Не контролируя себя, всемогущий граф вскочил с кресла и направился быстрым шагом, почти бегом к гостье.

– Проходи… Проходи, не стесняйся, голубушка… Я человек немолодой, не бойся, не кусаюсь, – задребезжал неприятный взволнованный голос.

Агафья молчала, не зная, что и сказать по поводу проявленного внимания и только сверху вниз, теперь в прямом смысле слова смотрела на тщедушного старика в камзоле и парике.

– Ты садись, не стой, садись, голубушка. – Воронцов взял за руку девушку, и та едва не отдёрнула её. Прикосновение показалось на редкость неприятным. Хоть и было свежо, а пальцы графа почему-то оказались потными, да к тому же ещё… мелко тряслись.

Она совсем не сопротивлялась, когда повёл её к дивану столичный сановник. Скромно уселась на самый край и убрала сдвинутые ноги в сторону, боясь запачкать или испортить дорогую барскую мебель.

– Митрофанова, значит, дочка ты? – спросил граф.

– Его самого, – подтвердила Агафья.

– Помню, помню, смутно помню верного мне всегда отца твоего. Да вот честно скажу тебе. Не к отцу я приехал. Не к отцу, а к тебе. Люди всякое говорят. Дай, думаю, сам посмотрю. Как зовут тебя, красавица?

– Агафьей отец прозвал. Так и кличут все с тех пор.

– Вот ведь лапотники! Босоногие! – не на шутку огорчился старичок и так сморщился, что лицо стало напоминать заквашенное в кадке яблоко. – Не могли такому сокровищу другое, достойное имя подобрать. Венера аль Афродита, не иначе. А хочешь в столицу, голубушка? Хочешь увидеть двор царский?

– Хочу, – невольно выдохнула с воздухом мечту девушка, давно грезившая выбраться из Черниговки. Тяготила её размеренная крестьянская жизнь, когда за бесконечным и однообразным трудом не замечаешь, как садится и всходит солнце. А когда приходит срок покинуть грешную землю, то понять не можешь, куда же ушло отпущенное сверху время.

– Ты ведь знаешь, кто я? – неожиданно грозно сдвинул лохматые брови граф. Были они у него на удивление смешные. Кустистые и чёрные, а парик-то на голове совершенно белый, пудрой посыпанный.

– Знаю, конечно, батюшка. Барин ты наш и кормилец, граф Воронцов.

– Стало быть, получается хозяин всего вокруг сущего?

– Выходит так, – пожала плечами Агафья и почему-то подумала о Боге. Ему – то, что граф оставил?

– Ежели дело так обстоит, то и подчиняться мне все должны с полуслова. В том числе и ты. Не буду ходить вокруг да около, душенька. Как вошла ты, так сердце моё словно запело и как у юноши безусого затрепетало. Так уж ты мне понравилась. Только послушайся меня, ангелочек мой, – быстро и возбуждённо залепетал старый граф. – И точно поедешь со мной в столицу. Фурора наделаешь немалого! И все будут завидовать тебе нехорошей серой завистью. А всего-то для жизни беззаботной и щастливой малость малая требуется. Всего-то ничего, ничегошеньки. Скидай свой сарафан парчовый, да порадуй взор старика скрытой красотой своей.

 

Агафье показалось, что ослышалась она. И словно от слов барина окаменела.

– Что ж ты молчишь, душенька моя? – плотнее прижался к девушке Воронцов. Пахло от него какими-то волшебными незнакомыми запахами, духами заморскими и ещё… глубокой старостью, кожей заплесневевшей и скорой смертью.

– Как могла такая ягодка вырасти на болоте? – нетерпеливым срывающимся голосом продолжал Воронцов. Он всё время пытался прижаться к молодому телу, а девушка постепенно отодвигалась от него до тех пор, пока не упёрлась спиной в крученый налокотник дивана. Граф же продолжал наступать, привыкший брать своё и чужое с силой и нахрапом:

– Я тебя озолочу, душенька, – сухая ладонь легла на налитую грудь и жадно сжала её. Воронцов весь затрепетал.

– Нельзя так, барин, – срывающимся голосом прошептала Агафья. – Ох, нельзя так… До свадьбы нельзя! Грех великий будет обоим! И люблю я другого…

– Грех будет, если мне откажешь, – прохрипел граф. Другой рукой жадно захватил в полон вторую грудь неподатливой крестьянки.

Не в силах больше сдерживать себя, девушка оттолкнула от себя именитого ухажёра. Оттолкнуть-то оттолкнула, да силы молодой деревенской не рассчитала. До другого края большого дивана отлетело тщедушное тельце.

– Грех то, барин, – снова укоризненно и испуганно прошептала Агафья, сама ошеломлённая своей силой и слабостью барина.

– Ах ты, босячка! – черты высохшего, словно старое дерево лица перекосились, а парик сдвинулся набок, открыв часть совершенно лысой, в пятнах головы. – Силой тебя возьму! По праву хозяина!

Он навис, пристав над девушкой, схватился за край батюшкиного сарафана, да так рванул на себя, что не только лямку порвал, но и разорвал материю по шву до самого бедра.

Не колеблясь ни секунды, как никогда не раздумывала она в подобных ситуациях с настырными парнями в Черниговке, Агафья мгновенно остудила пыл поклонника увесистой пощёчиной. Да опять же силы не рассчитала. Мотнулась голова, как у куклы, а из носа кровь показалась.

Рассерженным и испуганным зверьком одним прыжком отпрыгнул граф от добычи и закричал тонко и истошно:

– Марфа, Наташка, зови дворовых! На меня напали!

Тяжело поднялась Агафья с дивана, машинально поправляя порванную одежду, и замерла, застыла, не понимая и не зная, что же ей делать дальше.

А в коридоре уже затопали слуги графа. В комнату ворвались два здоровенных парняги. Один местный, что за рощей следил и деревенских жителей к ней не подпускал, рыжий и веснушчатый детина Степан, давно положивший глаз на Агафью.

Другого она не знала. Крепкий, кряжистый, одетый в зелёную ливрею и белые чулки. Из той свиты, что приехала вместе с графом в деревню.

– Она… – весь трясясь и задыхаясь от гнева, указал граф на застывшею, словно статуя девушку. – Она… Напала на меня! Кровь пролила … Бунтовщица! Убийца!

Агафья и не попыталась сопротивляться, когда два крепких парня заломили ей руки за спину, заставив согнуться перед барином в три погибели.

– Собирайте всех дворовых! Кузнеца, пастуха, всех лакеев! Отдаю её вам, коль графа отвергнуть посмела! Пусть грех теперь замаливает. А вы задайте ей не жалеюче! Задайте так, как быки на пастбище корову бывает, все, все отлюбят! Так, чтоб до родного стойла с трудом дошла.

– Вот и стала ты теперь по закону моей, – тихо ухмыльнулся в ухо Степан, обдав запахом гнилых зубов.

Покорно, не сопротивляясь, Агафья дала вытащить себя во двор.

– Куды её? – спросил незнакомый светловолосый слуга.

– А вон, баня рядом видишь, – указал Степан. – Там и оприходуем злодейку. Ты беги, беги приказ графа выполняй. Собирай всех, а я её посторожу.

– Лады, – одну руку Агафьи отпустили из цепкого захвата, и она услышала, как торопливо удаляются шаги. Степан за волосы, за заплетённую с такой любовью и тщательностью косу потащил жертву в баню.

В бане было душно.

В бане было жарко.

В бане было тесно.

Вдоль стен стояли две простые скамейки, да весело горели дрова в печи.

– Первым-то буду всё-таки я у тебя, Агафья, – повалил девушку спиной на скамейку Степан. – Долго будешь меня вспоминать и жалеть, что всё время отказывала.

Внезапно девушка проснулась от дурного удушливого сна. Силы вернулись к ней. Обхватила руками Степана за спину и повалила набок, на деревянный пол вместе со скамейкой.

Вырвалась из цепких объятий, вскочила, схватила первое, что попалось под руку – совок и всунула в открытую дверь печи. Набрала полную гору горящих углей и швырнула, бросила с совка их все ярким метеоритным дождём в лицо Степана.

– Федьку я люблю, а меня никогда вы не получите! – закричала она громко и с надрывом и выскочила наружу.

Схватившись за лицо, покатился по полу, воя по-звериному Степан. Видимо, попали огненные снаряды ему точно в глаза, ослепили, выжгли их и лишили зрения.

Агафья выскочила из бани, оглянулась и, не заметив никого на дворе, схватила большое полено, перекатила под двери, напрочь их закупорив.

Не оглядываясь и уже не видя, как быстро зализал пламенем огонь высушенное дерево, как повалил дым из дверных щелей и маленького оконца, бросилась бегом что есть сил в сторону спасительного леса.

В одно мгновение запылала баня. И когда народ сбежался, полыхал сложенный из сосновых брёвнышек домик с забитыми паклей щелями вовсю, жаром не давая никому приблизиться. Не помогали принесённые вёдра с водой. Сквозь шум и гомон, треск горевшего дерева нет-нет, да прорывались изнутри нечеловеческие вопли заживо горевшего Степана.

Среди растерянных и огорошенных дворовых бушевал граф Воронцов:

– Бунтовщица! Убийца! Огонь пустила, человека сожгла! Собак сюда, егерей с ружьями, да бегом за ней! Живую взять. Живую ко мне привести!

Прав был граф. Не осталось шансов у Степана. Совершенно ослепший и с каждым мгновением обгоравший всё больше и больше от жадно лизавшего бока, ноги и голову пламени он сначала безуспешно пытался выбить дверь, чем только дал время огню разгореться побольше. А потом с воем и криком на коленях пополз к баку с водой, принялся зачёрпывать ковшом воду и лить её на себя, плескать наугад да не впопад по сторонам. Цеплялся за жизнь до тех пор пока пламя не сожрало верного графского слугу.

А Агафья бежала, бежала, бежала как можно быстрее так, как и в детстве, девчонкой никогда не бегала. Бежала прочь от родной деревни, прочь от людей. В сторону такой знакомой и близкой берёзовой рощи, в которой знала, где можно надёжно укрыться. Всё ближе и ближе были с каждым шагом родимые берёзки, да ещё быстрее нагонял за спиной лай собачий и разгневанные человеческие голоса.

На столб дыма, что высоко поднялся над имением, сбежалась вся деревня. Не зная о постигшем невесту несчастье, бросился на пожар и жених Агафьи, Фёдор. Вместе с другими мужиками суетился, пытаясь потушить пожар, а потом стоял в оцепенении с остальными возле дымящейся барской бани. Тут – то на него и обратили внимание его прежние завистники:

– Вот он!

– Не успел сбежать!

– Как пить дать, помог Агафье и Степана погубил!

На следующее утро велел граф собрать всех жителей Черниговки у себя на дворе, напротив пожарища. Возле обгоревшего сруба лежали на земле останки Степана. Страшные, смотреть невозможно на них было без внутреннего содрогания. Огонь скрючил, обуглил и высушил молодое тело. Согнул его вдвое и всё человеческое исказил и изуродовал.

А рядом с покойником лежал на животе с оголённой спиной распятый, привязанный крепкими ремнями к колышкам Фёдор. Справа и слева от него стояли с кнутами слуги графские, не из местных, что из города нагрянули. Стояли напротив собравшейся толпы, как в противовес ей одетые в особые одежды, лакейские зелёные камзолы.

Ещё двое удерживали едва стоящую на ногах Агафью. В пол лица растёкся огромный кровоподтёк, награда за непослушание, за то, что остановиться от страха не смогла при преследовании.

– Пусть смотрит, пусть смотрит! – кричал истошно и визгливо Воронцов, окружённый вооружённой ружьями дворней. – Держите голову за волосы повыше, да водой поливайте. Пусть знает, пусть все знают, что за преступлением наказание идёт следом! Что графский суд скор и справедлив. А что вы стоите, вахлаки? Приступайте!

Со страхом смотрели мужики на кнуты в руках слуг барских.

Со страхом смотрели на них же бабы деревенские.

Со страхом смотрели на предстоящее истязание и дети.

Каждый знал, что кнут страшнее палки. Что стоит им вытянуть ленивую корову на пастбище вдоль бока, так от удара надолго останется кровавый след на крепкой шкуре. Страшнее палки кнут, страшнее розги.

Граф выбрал для намечающейся экзекуции мужиков немолодых, да на редкость здоровых. С такими страшными разбойничьими рожами, что видно по ним сразу, жизнь прожили разудалую, похозяйничали, посвоевольничали немало. Ухмыльнулся бородач, что стоял подальше от народа, умело отвёл хвост кнута за спину подальше и со всей силы обрушил его на оголённую спину.

– Не виноват я! – успел закричать Фёдор и тут же застонал. Рассекая кожу, разбрызгивая кровь и выворачивая мясо наружу, жадно обвил кнут белое тело, въевшись глубоко в плоть.

– Не виноват он! – в крике зашлась Агафья, пытаясь вырваться. – Всё я одна! Одна я в ответе! Оставьте его!

Никто не услышал крика её. С выдыханием, словно дрова рубили, секли палачи невинного. Сначала стонал от каждого удара Фёдор, потом принялся хрипеть, а совсем скоро и вовсе затих. А его продолжали бить, истязать, превращая тело в кровавый кусок мяса.

Молчали деревенские мужики, хмуро отводя в сторону взоры. Не нравилось никому графское правосудие.

А сзади толпы, удерживаемые соседями и родными, выли и причитали родители Агафьи и Фёдора.

Фёдор умер на следующий день, так и не прейдя в сознание. Узнала Агафья о смерти жениха в городской тюрьме, страшно закричала и замолчала, не проронив больше ни звука. Окаменело лицо её и словно лишилось малейшей кровинки.

Молчала, когда судья вынес вердикт о страшном преступлении, назначив наказание в виде многих годов каторги.

Не проронила и слова, когда с остальными этапными тронулась в путь. Вместе с ней в далёкую и голодную до чужих жизней Сибирь отправилось сто двенадцать арестантов, под охраной до зубов вооружённого конвоя. Как женщине выделили Агафье место на одной из телег, что тащились вслед за колонной осуждённых преступников.

Медленно, звеня цепями на руках и ногах, двигались колодники навстречу неизвестности и горькой судьбе. Тяжело и громко, то ли стонал, то ли кричал постоянно высокий седой старик, уже не раз, бежавший с поселений и столько же пойманный жандармами:

– Ах ты, Русь бродячая! Русь злая! Не мать ты мне, а мачеха!

Уходили, углублялись каторжане всё дальше и дальше в дикий и необжитый край под надзором вечно недовольных и злых солдат.

Едва стала спадать опухоль с разбитого лица, увидели колодники и отверженные красоту девушки необыкновенную. И зашептались между собой. Плохо бы пришлось Агафье, не найдись у неё поклонник и заступник в лице худощавого смуглого парня, знаменитого душегуба и разбойника Васьки – копытца. Прозвище к нему, как то бывает, пристало не просто так. Всегда носил с собой остро заточенный нож, да так его прятал, что ни при одном обыске его не находили. Пускал в дело узкое отточенное лезвие, нисколько не колеблясь, и бил так точно и быстро, как лань или косуля ногой, за что и прозвали его – Копытцем. Приглянулась Ваське девушка и планы по прибытию на поселение он строил на неё немалые, поэтому весь этап сразу предупредил:

– Кто к девке полезет, тот больше не жилец.

А сам к Агафье подошёл, улыбнулся, лукаво сощурив глаза:

– И в чём грех твой, красна девица?

– Барину отказала, – глухо признала причину всех своих бед девушка, не вдаваясь в подробности. Впервые за долгое время заговорила она, поняв, что в лице Васьки явился пусть временный, но всё же спаситель от новых унижений и бед.

– То грех страшный! – ухмыльнулся смуглый парень. – Страдать за него нам всем велено, а тебе, похоже, в особенности.

Подгоняли арестантов солдаты, ведь к каждой наступающей ночи нужно было достичь определённой на карте стоянки. В редких случаях то были городские этапные тюрьмы, а в основном полу этапные остановки, разбросанные по лесам и полям. Огороженные тыном, с бараками, где зачастую смешивались мужчины с женщинами.

 

Во время одного из таких привалов поздним вечером стоило Агафье с толпой войти в загаженный барак, запах от которого предупредил о жилище ещё за версту, как один из арестантов, здоровенный мужик с чёрной, как смоль бородой, закрыл ей рот широченной ладонью и в угол поволок.

– Ты, девка, не ерепенься… С тебя не убудет… – зашептал он на ухо жертве. – А если пискнешь, шею живо сверну.

Не успел он и нескольких шагов сделать, как вдруг повалился на землю. Агафья увидела, отшатнувшись и испугавшись, как у её ног с кровавой пеной у рта танцует последний танец несостоявшийся насильник, перебирая от боли неведомые ступеньки ногами, ведущие наверняка не на небо. Быстро подняла голову и заметила нырнувшую в толпу фигуру Васьки. Ударил он ножом противника быстро и ловко, словно молния сверкнула. Те же, кто заметил выпад, быстро глаза в сторону отвели, будто ничего и не видели. А Копытце уловил на себе взгляд Агафьи, улыбнулся и подмигнул ей.

Утром начался нешуточный переполох, пошли на дворе и в бараках суета да крики. Начальник конвоя, как увидел холодный труп, так и завыл, не хуже как собаки Луну приветствуют:

– Что ж вы, ироды, со мной делаете? Кто сие злодейство учинил?

Молчали выстроенные в шеренгу арестанты, потупив глаза. Никто слова не вымолвил.

– Лишу я вас и корки хлеба, если не заговорите! Сознавайтесь, мерзавцы!

Опять никто не пожелал говорить. Боялись все Ваську и его дружков больше грозного начальства.

– Вот ведь оказия! Сколько мне на руки заключённых выдали, столько и сдать я должен по прибытию, а то не миновать неприятностей и взысканий, – с горечью произнёс офицер и распорядился схватить первого попавшегося на тракте мужика, чтобы уравнять исконный счёт.

Несчастный долго испуганно озирался. Смотрел с нескрываемым страхом и замешательством вокруг, пока ему ноги в кандалы заковывали, на оставленную на тракте лошадь и телегу и только растерянно бормотал:

– Как же так, братцы? Да за что? Да в чём же я виноватый, объясните? – чем немало рассмешил колодников.

И снова потянулась длинная шеренга, опять доведённая до нужного количества по бескрайним просторам под крики безумного арестанта:

– Русь ты бродячая! Не мать, а мачеха!

Через пару недель в одном уездном городе случилось так, что и Васька перестал быть защитником и непробиваемой надёжной стеной для Агафьи. В этапной тюрьме, едва только втянули и засосали ворота несчастные души, заметил необычную арестантку комендант и велел поместить её в особый острог, а к двери часового поставил.

Понимая, с какой целью изолировали её от остальных, девушка с ужасом ждала наступающей темноты.

Не видя никакого выхода и спасения, схватилась от отчаянья за последнее известное средство и принялась молиться всем ангелам и архангелам, святым заступникам.

Никто не ответил ей.

Тогда совсем обезумев от накрывшей с головой волны, состоящей из тревоги и страха, обратилась к другой стороне, обладающей, по слухам и заверениям тоже немалым могуществом. И стоило призвать на помощь нечистую силу, как вдруг в камере появился невыносимо тяжёлый запах серы.

Не остановилась Агафья перед явным предупреждением, а принялась с удвоенной силой молить о защите и покровительстве.

Запах серы продолжал усиливаться, пока совсем рядом, на расстоянии протянутой руки в воздухе не сверкнула молния без привычного сопровождающего извечно природное явление грома, и появилось облако густого дыма. Облако через пару мгновений приняло вполне определённые формы. Бес, что явился на зов, выглядел как самый обычный чёрт, которого так часто в церкви описывали священники, а на ярмарках малевали на холстах крестьянские художники. Небольшого роста, мохнатый. Как положено по заочному знакомству с копытцами и рожками и небольшим свиным пятаком на месте человеческого носа.

Бес чихнул, прогнав остатки дыма из ноздрей тёмными облачками, и недовольно поморщился:

– А что там, наверху, опять все очень сильно заняты и никто тебя, грешную, не услышал? – раздражённо не сказало, а определённо хрюкнуло пугающее создание.

Агафья, потерявшая на некоторое время дар речи, только отрицательно помотала головой. А сама глаз не могла отвести не от святочного наряда, в котором видела похожих ряженных, а от самого настоящёго чёрта. Дивилась размерам адского посланника. Раньше думала, что вся нечисть должна быть большой и страшной. Её же посетитель, если бы девушка встала, едва рожками дотянулся бы до пупка. Оттого показался он ей немного даже…. смешным.

– Ты не смотри, что я такой маленький, – перехватил её взгляд или прочитал мысли бес. – Могу-то я многое. Давай-ка лучше посмотрю, за что ты готова свою душу нам подарить.

Внезапно в волосатых ручонках появилась большущая и тяжеленная книга, обтянутая явно человеческой кожей. Чёрт цокнул по полу пару раз копытами, присел рядом с девушкой, рукой сдвинул в сторону коровий хвост и открыл книгу на определённой странице.

Агафья, подогреваемая чисто женским любопытством вытянула шею и наклонилась к нему, пытаясь заглянуть в книгу. Собственно, то, что она увидела, книгой назвать нельзя было никак. Держал посетитель темницы в волосатых ручках страшный тёмный провал, чёрную бездонную бездну, внутри которой горели огненные буквы.

– Ты свой нос далеко не засовывай, – посоветовал бес. – В один миг закружит, завертит тебе голову тьма, а следом и тело затянет в такие плоскости, куда и мы заглядывать боимся. А потеряю я тебя, и не будет у меня никакого физического и карьерного роста.

Девушка испуганно отпрянула назад, а бес, как ни в чём не бывало, продолжал:

– Так, Агафьей Митрофановой сударыня будете, не так ли? Всё верно?

– Верно, батюшка чертёнок, – тихо прошептала Агафья.

– Стало быть, захотелось барину снасильничать тебя, да ты, по причине стыдливости и верности слову данному жениху своёму против оказалась. Ай-яй-яй, что за молодёжь пошла… Кхе-кхе, для собственного научного эксперименту постараюсь, чтобы твой обидчик, этакая шельма ведь на самом деле и прелюбопытная личность именно ко мне в положенное время попал. Вот там покажу ему, что такое стыд и срам настоящий, да боль какая душевная и физическая от насильников в душе да в голове остаётся… Ну да, ладно. Вернёмся к буковкам. Ага, а буковки-то мне говорят, что ты не без греха. Что его дворню спалила заживо, и не задумываясь. Ну, выходит ты всецело наша. Было ли такое?

Рейтинг@Mail.ru