Зеленые холмы Африки. Проблеск истины

Эрнест Миллер Хемингуэй
Зеленые холмы Африки. Проблеск истины

Глава вторая

И вот утром мы вышли раньше носильщиков и зашагали по холмистой местности, потом перешли глубокий, лесистый овраг, долго поднимались на взгорье, заросшее высокой, путавшейся под ногами травой, и так – все дальше, изредка устраивая привалы в тени деревьев, и снова вперед – то в гору, то с горы, и теперь уже постоянно прокладывали путь сквозь высокую траву под палящими лучами солнца. Нас было пятеро, шли мы гуськом, обливаясь потом. Друпи и М’Кола несли каждый по тяжелому ружью, кроме того, вещевые мешки, фляжки с водой и фотоаппараты, у нас со Стариком тоже были винтовки, а Мемсаиб, сдвинув набекрень широкополую шляпу, шла, стараясь подражать походке Друпи, вне себя от радости, что принимает участие в таком путешествии и что ботинки не жмут. Наконец мы подошли к колючим зарослям над ущельем, которое тянулось от гребня горы до ручья, там прислонили ружья к стволам деревьев, а сами заползли в густую тень и легли на землю. Мама извлекла из вещевого мешка книги, и они со Стариком стали читать, а я спустился краем ущелья к ручью, бежавшему с горы, и там обнаружил свежие львиные следы и множество носорожьих ходов, проложенных в высокой, выше человеческого роста траве. Взбираться обратно по песчаному косогору было трудно из-за жары, и я испытал наслаждение, когда смог наконец привалиться к дереву и открыть «Севастопольские рассказы» Толстого. Эта книга молодого человека, в ней есть одно потрясающее описание боя, когда французы идут на штурм редута, и я задумался о Толстом и о том, как много дает писателю непосредственное участие в войне. Война – одна из важнейших тем в литературе, и писать о ней правдиво труднее всего, и не побывавшие на войне писатели из зависти пытаются принизить значение военного опыта, называя произведения о войне противоестественными или даже больными, хотя им просто не удалось испытать того, чего ничем не заменишь. От «Севастопольских рассказов» мысль моя переметнулась на «Бульвар Севастополь» в Париже, на велосипедную поездку под дождем домой из Страсбурга, скользкие трамвайные рельсы и трудности езды по мокрому асфальту и булыжным мостовым в часы пик, тогда мы чуть не поселились на «Бульвар дю Тампль» – я даже помню это место, мебель, обои, но вместо него мы сняли квартирку под крышей в доме на Нотр-Дам де Шан, во дворе которого находилась лесопилка (неожиданный визг пилы, запах стружек, каштан над крышей и сумасшедшая, жившая на нижнем этаже), в том году мы особенно страдали от безденежья (все, что я писал, возвращалось обратно с почтой, которую опускали в прорезь в дверях лесопилки, с комментариями, в которых мои отвергнутые опусы назывались анекдотами, скетчами, сказками, но никак не рассказами. Ничего не печаталось, и мы питались луком и пили кагор с водой), но фонтаны на площади Обсерватории были прекрасны (сверкание воды, волнами стекающей по бронзовым конским гривам, бронзовые торсы и плечи, позеленевшие под тонкими струйками воды), а в Люксембургском саду, там, откуда кратчайший путь на улицу Суффло, поставили памятник Флоберу (тот, кому мы так верили, кого любили, не помышляя о критике, стоял теперь перед нами грузный и каменный, как и подобает идолу). Писатель не воевал, но он был свидетелем революции и Коммуны, а это многого стоит, если только вы не фанатик и не говорите на одном языке с толпой. Гражданская война больше всего дает писателю, она в этом смысле совершенна. Стендаль участвовал в войне, и Наполеон научил его писать. Тогда он учил всех подряд, но больше никто не выучился. Сибирь создала Достоевского. Несправедливость закаляет писателя, как кузнец закаляет сталь. Интересно, стал бы Том Вулф настоящим писателем, сократил бы неистощимый поток слов и обрел бы чувство пропорции, если б его сослали в Сибирь или на острова Драй-Тортугас[22]. Может, и стал бы, а может, нет. Он всегда казался печальным, как Карнера[23]. Толстой был небольшого роста. Джойс – среднего и почти слепой. Помнится, в ту последнюю ночь, когда я был пьян, Джойс повторял слова Эдгара Кине[24]: «Fraich et rose comme au jour de la bataille»[25]. Думаю, что могу и ошибиться. При встрече он мог возобновить беседу, прерванную три года назад. Приятно видеть в наши дни великого писателя.

Все, что мне надо было делать, – это работать. Я особенно не задумывался, что из этого выйдет. Свою жизнь я больше не воспринимал всерьез, жизни других – да, но не свою. Все стремились к тому, что я мог получить, не добиваясь, при условии упорной работы. Работа – единственное, что мне нужно, она всегда приносит удовлетворение, а жизнь, в конце концов, моя, и я волен проживать ее так, как вздумается. Здесь, в Африке, мне все было по душе. Небо здесь лучше, чем в Италии. Нет, черта с два! Самое красивое небо в Италии, Испании и в Северном Мичигане осенью и над Мексиканским заливом близ Кубы, тоже осенью. Небо здесь не самое лучшее, зато места краше не найдешь.

Все, чего мне сейчас хотелось, – снова вернуться в Африку. Мы еще не уехали отсюда, а я, просыпаясь по ночам, лежал, прислушивался к ночным звукам и уже тосковал по ней.

Глядя в просвет между деревьями на небо и на белые облака, уносимые ветром, я испытывал от любви к этой стране ту радость, какую испытываешь после близости с женщиной, которую любишь по-настоящему, когда, опустошенный, чувствуешь, что желание снова накатывает на тебя, и вот уже накатило, и ты никогда не насытишься, но сейчас это твое, а тебе нужно еще и еще – иметь, быть, жить в этом, обладать вечно, пока вечность неожиданно не обрывается, и время не замирает, иногда надолго, и тогда ты вслушиваешься, не пришло ли оно в движение, но оно не торопится. Однако ты не одинок: ведь если ты любил ее радостно и без трагедий, она будет любить тебя всегда – с кем бы ни была, куда бы ни уехала, тебя она будет любить больше всех. Так что, если ты любил в своей жизни женщину или страну, ты счастливый человек, и умирать тебе не страшно. И сейчас, находясь в Африке, я хотел взять от нее как можно больше – пережить смену времен года и период дождей, когда не надо много путешествовать, испытать для большей реальности разные жизненные неудобства, узнать названия незнакомых деревьев, мелких зверюшек и птиц, изучить язык, жить не торопясь и во все вникая. Всю жизнь я любил страны – страны всегда лучше, чем люди. Я могу испытывать одновременно симпатию только к небольшому числу людей.

Жена спала. Приятно смотреть на нее спящую – она спит спокойно, свернувшись клубком, как зверек, – ничего общего с мертвецки спящим Карлом. Старик тоже спал спокойно, но было видно, что его душе тесно в теле. Оно уже не было ему впору. С возрастом оно изменилось, утратило четкость линий, здесь прибавилось, тут убавилось, но в душе он оставался молодым, стройным, высоким и крепким, как в те дни, когда на равнине близ Вами преследовал львов и мешков под глазами еще не было. Спящим я видел его таким, каким Мама видела всегда. М’Кола и во сне оставался просто пожилым человеком – без собственной истории и загадки. Друпи не спал. Сидя на корточках, он всматривался в даль.

Носильщиков мы увидели издалека. Сначала над высокой травой показались ящики, а уж потом их головы. На какое-то время, спускаясь в овраг, туземцы исчезли, оставив сверкать на солнце только кончик копья, но вскоре опять появились, и я смотрел, как они, гуськом поднимаясь на взгорье, направляются в нашу сторону. Они взяли немного влево, и Друпи помахал им рукой. Когда туземцы стали разбивать лагерь, Старик предупредил их, что шуметь нельзя, и мы, удобно расположившись под тентом, беседовали в ожидании обеда. Вечером вышли на охоту, но никого не встретили. Утром снова отправились на разведку, но вернулись опять ни с чем. Вечером произошло то же самое. Прогулки были приятные, но без всякого результата. Дул сильный восточный ветер, короткие гряды холмов подходили к самому лесу, и, если б мы перевалили через них, животные сразу учуяли бы наш запах. Вечером солнце било в глаза, не позволяя ничего толком рассмотреть, а когда оно садилось на западе за холмы, густая тень окутывала место, где носороги обычно выходили из леса, так что западная часть была недоступна для охоты, а в других местах ничего не попадалось. Посланные к Карлу носильщики вернулись с мясом. Они принесли пропыленные окорока антилоп, солнце высушило мясо, и носильщики, сидя на корточках вокруг огня, радостно жарили его на палочках. Старик недоумевал: куда подевались все носороги? С каждым днем их следы встречались нам все реже, и мы задавались вопросом, не в полнолунии ли загвоздка? Не выходят ли они в это время из леса по ночам и ночью же возвращаются, а может, они все же учуяли нас или услышали шум и из-за своей пугливости прячутся в глубине леса? Или что-то еще? Выдвигал теории обычно я, а Старик остроумно критиковал их, хотя некоторые выслушивал из вежливости или даже с интересом – вроде предположения о связи поведения животных с полнолунием.

 

Спать мы легли рано, ночью прошел дождь – даже не дождь, а короткий ливень с гор. Встав до рассвета, мы взобрались на крутой, поросший травой гребень горы, откуда хорошо виднелись наш лагерь, долина ручья, противоположный высокий берег, а также близлежащие холмы и край леса. Когда над нами пролетела гусиная стайка, еще не совсем рассвело, и даже в бинокль край леса был плохо виден. На вершинах трех холмов сидели наши дозорные, и мы ждали рассвета, чтобы в случае чего увидеть их сигналы.

Вдруг раздался голос Старика: «А ну-ка взгляните на этого мерзавца!» – и он крикнул, чтобы М’Кола принес ружья. Тот мигом скатился с холма, и тут все мы увидели, как прямо напротив нас по дальней стороне ручья торопливо бежит носорог. На наших глазах он ускорил бег и, срезав угол, повернул к воде. Носорог был бурого цвета, с четко вырисовавшимся большим рогом, его быстрые целенаправленные движения никак не увязывались с его несомненной тяжеловесностью. От возбуждения меня охватила дрожь.

– Он перейдет ручей, – сказал Старик. – Вполне доступная мишень.

М’Кола передал мне «спрингфилд». Я открыл винтовку, желая убедиться, что она заряжена. Сейчас носорога не было видно, но о его присутствии говорило колыхание высокой травы.

– Сколько до него?

– Метров триста.

– Я уложу этого мерзавца.

Пристально всматриваясь в шевелящуюся траву, я сознательно сбрасывал внутреннее напряжение, перекрывая, словно клапаном, нервозность, дабы обрести бесстрастное состояние, необходимое при стрельбе.

Но вот носорог вновь показался – он ступил в неглубокий ручей с каменистым дном. Понимая, что моя позиция идеальна для выстрела и нужно только упредить движение носорога, я прицелился, затем взял чуть вперед и выстрелил. Я слышал удар пули и видел, как носорог содрогнулся. Шумно фыркая, он рванулся вперед, расплескивая воду. Я выстрелил еще раз, подняв позади него фонтанчик воды, а потом еще, когда он скрылся в траве, – и, похоже, опять промазал.

– Пига, – сказал М’Кола. – Пига!

Друпи был с ним согласен.

– Вы попали в него? – спросил Старик.

– Это точно, – ответил я. – И думаю, ему конец.

Друпи побежал к носорогу, а я перезарядил винтовку и побежал следом. Половина нашего лагеря уже рассыпалась по ближайшим холмам, кричала и размахивала руками. Носорог промчался прямо под лагерем по долине, подступавшей к самому лесу.

Подошли Старик и Мама. Старик нес автомат, а М’Кола – мое ружье.

– Друпи отыщет носорога, – сказал Старик. – М’Кола клянется, что вы в него попали.

– Пига! – убежденно произнес М’Кола.

– Он пыхтел, как паровоз, – сказала Мама. – Но как он был прекрасен, когда бежал.

– И все-таки домой опоздал, – заметил Старик. – Так вы не сомневаетесь, что ранили его? Ведь он был чертовски далеко.

– Сомневаюсь? Да я уверен, что попал. И рана смертельная.

– Если так, никому об этом не говорите, – посоветовал Старик. – Вам никто не поверит. Только взгляните. Друпи напал на кровавый след.

Друпи вырвал что-то из высокой травы и поднял вверх. Затем, согнувшись, пошел по кровавому следу.

– Пига! – повторял М’Кола. – М’узури!

– Поднимемся наверх, оттуда будет видно, если он собьется с пути, – сказал Старик. – Только взгляните на Друпи.

Друпи стащил с головы феску и держал ее в руке.

– Вот все, что ему нужно для защиты, – сказал Старик. – Мы берем с собой пару надежных винтовок, а Друпи идет на носорога с головным убором.

Мы увидели, как Друпи и сопровождавший его туземец остановились. Друпи поднял руку.

– Они его услышали, – сказал Старик. – Ускорим шаг.

Мы стали спускаться. Друпи пошел нам навстречу и что-то сказал Старику.

– Носорог здесь, – шепнул мне Старик. – Они услышали волоклюев. Один из туземцев говорит, что слышал и «фаро». Давайте приблизимся с подветренной стороны. Вы ступайте с Друпи вперед. А Мемсаиб пусть идет за мной. Возьмите мою двустволку. Вот так. Хорошо.

Носорог лежал где-то за кустами, в высокой траве. Подойдя, мы услышали звук, похожий на глухой, протяжный стон. Друпи оглянулся на меня с улыбкой. Звук повторился, в конце его носорог словно вздохнул, захлебываясь кровью. Друпи засмеялся. «Фаро», – прошептал он и положил себе под щеку ладонь, как будто укладывался спать. Из кустов вспорхнула стайка волоклюев и улетела. Теперь мы точно знали, где лежит носорог, и, медленно раздвинув траву, увидели его. Он лежал на боку мертвый.

– Стоит выстрелить еще раз – чтоб уж наверняка, – посоветовал Старик.

М’Кола передал мне «спрингфилд». Я заметил, что затвор взведен, бросил на М’Колу убийственный взгляд, стал на колено и выстрелил носорогу в шею. Зверь не пошевелился. Друпи пожал мне руку, за ним подошел и М’Кола.

– Представьте, у него был взведенный курок, – сказал я Старику. Меня приводила в ярость мысль об опасности за моей спиной.

М’Кола никак не реагировал на мои слова. Со счастливым видом он поглаживал рог убитого зверя, измерял его расставленными пальцами, искал место, куда вошла пуля.

– Отверстие на другом боку, – подсказал я.

– Видели бы вы, как он оберегал Маму, – сказал Старик. – Потому и курок взвел.

– Разве он умеет стрелять?

– Нет, но все же выстрелил бы, – ответил Старик.

– Зад бы мне продырявил, – проворчал я. – Вот чертов романтик!

Когда все сошлись у туши, мы общими усилиями повернули носорога так, что казалось, он стоит на коленях, и примяли вокруг траву, чтобы сделать несколько снимков. Пуля попала в спину, чуть ниже легких.

– Вот это выстрел, – сказал Старик. – Чудо, а не выстрел. Никогда не рассказывайте о нем.

– Придется вам выдать мне свидетельство.

– Тогда лгунами будут считать нас обоих. А все-таки эти носороги странные твари.

Вот оно передо мной – длинное, тяжеловесное доисторическое животное, с кожей как вулканизированная, будто просвечивающая резина, с незажившей, нанесенной чьим-то рогом раной, которую еще больше разбередили птицы. Хвост толстый, круглый, на конце заостренный, по коже ползают плоские клещи с множеством лапок, уши волосатые, крошечные, свиные глазки, у основания рога поросший мох. М’Кола осмотрел носорога и покачал головой. Слов не было. Великолепный самец.

– Как вам рог?

– Совсем неплох, – отозвался Старик. – Но ничего особенного. А вот сразивший его выстрел – из ряда вон.

– М’Кола тоже доволен, – сказал я.

– Да ты и сам вне себя от радости, – заметила Мама.

– Не скрою, я в восторге, – признался я. – Просто потерял голову от радости. Но лучше не позволяйте мне говорить об этом. И не спрашивайте, что я сейчас чувствую. Как-нибудь ночью проснусь и буду думать об этом сколько захочу.

– А еще вы отличный следопыт и меткий стрелок по птицам, – сказал Старик. – И что там еще?

– Отвяжитесь от меня. Я сказал это только раз, когда был пьян.

– Ничего себе раз, – вступила жена. – Да он каждый вечер это повторяет.

– Бог мой! Но я правда хорошо бью влет.

– Поразительно, – сказал Старик. – Никогда бы не подумал. А что еще вы умеете?

– Да пошли вы к черту!

– Нельзя, чтобы он осознал, что это был за выстрел, а то станет совсем невыносим, – сказал Старик моей жене.

– Мы с М’Колой сами все знаем, – отреагировал я.

Подошел М’Кола.

– М’узури, бвана, – сказал он. – М’узури сана.

– Он считает, что такой выстрел случайным быть не может, – объяснил Старик.

– Так не разубеждайте его.

– Пига м’узури, – продолжил М’Кола. – М’узури.

– Похоже, вы с ним переживаете сходные чувства, – сказал Старик.

– Он мой друг.

– Это заметно, – согласился Старик.

Когда мы шли по равнине к лагерю, я с расстояния двухсот метров, особенно не прицеливаясь, застрелил болотного козла, перебив ему шею у основания черепа. М’Кола обрадовался, а Друпи пришел в восторг.

– Надо его остановить, – сказал Старик моей жене. – Скажите правду, куда вы целились?

– В шею, – солгал я. На самом деле я целился под лопатку.

– Красиво получилось, – сказала Мама. Пуля издала хлопок, похожий на тот, что издает бейсбольная бита при сильном ударе о мяч, и козел рухнул как подкошенный.

– Все-таки он неисправимый лгун, – продолжал подсмеиваться Старик.

– Великие стрелки никогда не получают награды при жизни. Зато после смерти… Сами увидите.

– По-моему, он хочет, чтобы его несли на руках, – заметил Старик. – Этот носорог вскружил ему голову.

– Ладно. Теперь глядите в оба. Черт возьми, я всегда стрелял хорошо.

– А мне вот вспоминается один случай, – поддразнивал меня Старик.

Да я и сам его помнил. Тогда я все утро преследовал одну антилопу, но постоянно мазал, одурев от жары, потом забрался на огромный муравейник и стал стрелять по другой антилопе, значительно хуже первой, но и здесь промахнулся с пятидесяти метров. Когда я увидел, что антилопа все еще стоит неподвижно и смотрит на меня, я выстрелил ей в грудь. Она попятилась, но, как только я шагнул к ней, метнулась и отбежала в сторону, пошатываясь от усталости. Я сел, подождал, когда она остановится, не в силах бежать дальше, и тогда, упершись ружьем в плечо, стал стрелять ей в шею – медленно, внимательно, и однако промахнулся восемь раз, хоть и целился, потеряв голову от бессильной злобы, в одно и то же место. Все ружьеносцы чуть не попадали со смеху, а с подъехавшего грузовика на нас удивленно и весело пялились негры. Старик и Мама молчали, а я сидел, решив, в холодной ярости, не подниматься с места, пока не прострелю антилопе шею, хотя надо было, напротив, подняться и прогнать животное с этой раскаленной солнцем, пышущей жаром равнины. Все молчали. Я протянул руку к М’Коле за новой обоймой, старательно прицелился, опять промахнулся и только с десятого раза прострелил эту чертову шею. Я отвернулся, даже не посмотрев на убитую антилопу.

– Бедный Папа, – сказала жена.

– Виной всему свет и ветер, – сказал Старик. Тогда мы с ним еще не были близко знакомы. – Все пули попали в одно место. Я видел, как взметнулась пыль.

– Я вел себя как упрямый идиот, – признался я.

Во всяком случае, сейчас я стреляю неплохо. До сих пор мне всегда везло.

Завидев лагерь, мы громко закричали, но никто не вышел нам навстречу. Наконец из своей палатки выглянул Карл, но при виде нас тут же скрылся, потом появился снова.

– Эй, Карл, – заорал я.

Он помахал рукой и опять вернулся в палатку. И только потом пошел к нам. Карл дрожал от волнения, и я увидел, что он не до конца смыл с рук кровь.

– Чья это?

– Носорога, – ответил Карл.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Мы его застрелили.

– Отлично. И где он?

– Вон за тем деревом.

Мы пошли за Карлом и увидели только что отсеченную голову носорога, но какого… Судя по увиденному, он был раза в два больше моего. Маленькие глазки были закрыты, а в уголке одного застыла, словно слеза, свежая капля крови. Из огромной головы торчал красиво изогнутый рог. Шкура в дюйм толщиной свисала складками на шее, и край ее был такой же белый, как только что извлеченная мякоть кокоса.

– Какой длины рог? Дюймов тридцать будет?

– Нет, тридцати не будет, – уверенно заявил Старик.

– Но носорог стоящий, мистер Джексон, – сказал Дэн.

– Не спорю, – согласился Старик.

– Где вы его убили?

– Совсем недалеко от лагеря.

– Он стоял в кустарнике. И мы услышали фырканье.

– Подумали было, что это буйвол, – сказал Карл.

– Стоящий носорог, – повторил Дэн.

– Я очень рад за вас, – сказал я. Так мы и стояли втроем. Мы искренне желали поздравить своего друга с победой над этим носорогом, чей маленький рог был длиннее того, какой добыли мы, над огромным носорогом с застывшей в уголке глаза слезой, чья отсеченная царская голова высилась горой перед нами, но вместо этого разговаривали, словно пассажиры корабля перед приступом морской болезни или люди, понесшую крупную финансовую потерю. Нам было стыдно, но мы ничего не могли поделать. Мне хотелось сказать Карлу что-нибудь приятное и доброе, но вместо этого я спросил:

– Сколько раз вы в него стреляли?

– Даже не знаю. Мы не считали. Думаю, пять или шесть.

– Пять, – сказал Дэн.

Бедняга Карл, видя кислые лица поздравлявших его друзей, чувствовал, что радость от победы понемногу покидает его.

– Мы тоже убили носорога, – сказала Мама.

– Замечательно. Он крупнее моего? – спросил Карл.

– Вовсе нет. По сравнению с вашим он жалкий карлик.

 

– Мне очень жаль, – сказал Карл, и в его голосе звучало искреннее сочувствие.

– О какой жалости может идти речь, когда вы подстрелили такого гиганта? Настоящий красавец. Сейчас схожу за фотоаппаратом и сделаю несколько снимков.

Я пошел за фотоаппаратом. Мама шла рядом, держа меня за руку.

– Папа, постарайся вести себя по-человечески, – сказала она. – Бедный Карл! Из-за вас он не чувствует никакой радости. Это ужасно.

– Знаю. Я стараюсь как могу.

Старик услышал нас и покачал головой.

– Никогда не чувствовал себя такой сволочью. – Но это был словно удар под ложечку. – На самом деле я рад за него.

– И я. Пусть бы он превзошел меня. Ну, вы понимаете. Я говорю правду. Ведь мог бы этот рог быть на дюйм, два или даже на три длиннее? Так нет, он подстрелил такого носорога, рядом с которым мой выглядит просто смешной пародией.

– Зато вы никогда не забудете свой выстрел.

– Плевать я хотел на выстрел. Какая неудача! Ну до чего хорош этот его носорог!

– Пойдемте соберемся с духом и попробуем вести себя как цивилизованные люди.

– Мы вели себя ужасно, – сказала Мама.

– Знаю, – признал я. – Смешно, но я все время старался быть любезным.

– И у вас обоих это отменно получалось, – не без иронии сказала Мама.

– А вы обратили внимание на поведение М’Колы? – спросил Старик.

М’Кола мрачно взглянул на носорога, покачал головой и отошел.

– Замечательный носорог, – сказала Мама. – Надо вести себя прилично, и тогда у Карла поднимется настроение.

Но было уже поздно. Нам не удалось привести Карла в хорошее расположение духа, и потому мы сами ходили как в воду опущенные. Тем временем подошли носильщики, и все гурьбой сразу направились туда, где в тени лежала голова носорога. Туземцы стояли молча. Только свежеватель не мог скрыть своей радости при виде такой головы.

– М’узури сана, – сказал он мне. И, измерив рог растопыренными пальцами, прибавил: – Кубва сана.

– Ндио. М’узури сана, – согласился я.

– Это бвана Кабор его убил?

– Да, бвана Карл.

– М’узури сана.

– Да, – опять согласился я. – Прекрасный рог.

Единственным джентльменом среди нас оказался свежеватель. Обычно соперничество на охоте не поощрялось. Мы с Карлом всегда старались предоставить друг другу лучший шанс. Карл, самоотверженный и лишенный эгоизма, мне очень нравился. Я знал, что стреляю лучше, чем он, да и пройти могу намного больше, и все-таки его охотничьи трофеи всегда были более впечатляющими. Я сам видел, как он сделал несколько скверных выстрелов, в то время как я промазал лишь дважды – по той злосчастной антилопе, о которой рассказывал, и по дрофе на равнине, но добыча у него была всегда больше. Вначале мы шутили по этому поводу, но я нисколько не сомневался, что в конце концов победа будет моя. Однако весы так и не склонились в мою сторону. И вот теперь, охотясь на носорога, я получил реальный шанс. Карла мы отправили добывать мясо, а сами пошли на новое место. Мы никогда ни в чем его не ущемляли, но и не баловали – и вот он опять меня обставил. И не просто обставил – это бы еще полбеды. Мой носорог был рядом с его гигантом таким жалким, что теперь я не мог выставить на всеобщее обозрение его голову в том небольшом городке, где мы оба жили. Карл с легкостью уничтожил мой успех. Оставалось лишь вспоминать о том редкостном выстреле, который никто не мог у меня отнять, но выстрел был настолько хорош, что со временем я мог начать сомневаться, а вдруг это была всего лишь случайная удача и у меня нет никакого повода для гордости. Да, старина Карл всех нас на уши поставил своим носорогом. Сейчас он в своей палатке писал письмо.

Сидя под тентом в ожидании обеда, мы со Стариком обсуждали, как действовать дальше.

– В любом случае носорога он уже убил, – сказал Старик. – Это сэкономит нам время. Но теперь вам нельзя ограничиться сегодняшней добычей.

– Естественно.

– Наше место иссякло. С ним что-то неладно. Друпи уверяет, что знает хорошие места: до них три часа езды на грузовике и еще час ходьбы с носильщиками. Мы можем отправиться туда сегодня днем налегке, потом отослать грузовики назад, а Карл с Дэном могут поохотиться в районе Муту-Умбу на сернобыка.

– Прекрасная мысль.

– Кроме того, у Карла есть возможность приманить леопарда на тушу носорога уже сегодня вечером или завтра утром. Дэн говорит, что слышал его рычание. А мы постараемся добыть носорога в тех местах, о которых рассказывает Друпи, и тогда вы все втроем с легким сердцем будете охотиться на куду. Постараемся, чтобы на это осталось достаточно времени.

– Отлично.

– Даже если сернобык сразу не попадется, со временем вы на него наткнетесь.

– Если и не наткнусь – черт с ним. Как-нибудь в другой раз. А вот куду очень хочется добыть.

– Ну, и добудете. Не сомневайтесь.

– Пусть всего одного, но хорошего. И никого больше не надо. Носороги меня не интересуют, хотя охотиться на них интересно. Но, конечно, хотелось бы убить такого, который не выглядел б карликом рядом с этим колоссом.

– Здесь вы правы.

Мы поведали наш план Карлу.

– Я не возражаю. И желаю вам добыть носорога вдвое больше моего. – Он говорил это вполне искренне. И настроение у него улучшилось, как и у всех нас.

22Небольшая группа островов в Мексиканском заливе.
23Примо Карнера (1906–1967) – боксер-профессионал из Италии, чемпион мира в супертяжелом весе.
24Эдгар Кине (1803–1875) – французский историк.
25Свеж и румян, как в день битвы (франц.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 
Рейтинг@Mail.ru