Зеленые холмы Африки. Проблеск истины

Эрнест Миллер Хемингуэй
Зеленые холмы Африки. Проблеск истины

Часть вторая
Память об охоте

Глава первая

Это было в то время, когда с нами охотился Друпи. Я как раз вернулся из больницы в Найроби, и мы с Друпи пешком отправились в лес охотиться на носорогов. Красавец Друпи был настоящий дикарь, нависшие веки почти закрывали ему глаза, он обладал особым изяществом, был отличным охотником и следопытом. По виду ему было лет тридцать пять, а из одежды на нем был только кусок ткани, стянутый узлом на плече, да подаренная кем-то из охотников феска. Он никогда не расставался с копьем. М’Кола носил старый мундир американской армии цвета хаки с полным комплектом пуговиц, который изначально предназначался Друпи, но тот как раз тогда отсутствовал. Старик дважды привозил мундир Друпи, пока М’Кола не сказал решительно: «А отдай-ка его мне».

Старик отдал, и с тех пор М’Кола всегда его носил. Этот мундир, шорты, ворсистая шерстяная шапочка и вязаный армейский свитер (носившийся, пока стирался китель) – вот и вся одежда старого охотника. Потом я отдал ему куртку, в которой охотился на птиц. Из старых автомобильных шин он вырезал себе сандалии. У него были красивые, стройные ноги с точеными лодыжками, как у Бейба Рута[18], и, помнится, я был поражен, когда увидел под кителем дряблое, старческое тело. Как на фотографиях Джеффриса и Шарки[19] спустя тридцать лет после их знаменитых боев – уродливые старческие бицепсы и впалая грудь.

– Сколько лет М’Коле? – спросил я у Старика.

– Должно быть, шестой десяток пошел, – ответил Старик. – У него в туземной резервации семья и взрослые дети.

– А какие у него дети?

– Ни на что не годятся. Лодыри. Отец не может с ними совладать. Мы пробовали одного взять в носильщики, но ничего из этого не вышло.

Друпи не вызывал зависти у М’Колы. Он понимал, что тот как охотник его превосходит, быстрее находит след и вообще все делает в лучшем виде. Он восхищался Друпи не меньше, чем мы, гордился, что носит его китель, помнил, что прежде, чем стать ружьеносцем, был носильщиком, а потом у него началась новая жизнь, и мы стали охотиться вместе, а Друпи возглавлял нашу группу.

То была отличная охота. В первый же день мы удалились от лагеря на четыре мили, двигаясь по глубокой носорожьей тропе, которая гладко и ровно, словно спланированная инженерами, шла меж травянистых холмов с заброшенными, по виду фруктовыми, деревьями. С этой утоптанной тропы глубиной в фут мы свернули, когда она пошла вниз по развилке между холмами, похожей на высохший оросительный канал. Обливаясь потом, мы вскарабкались на невысокий крутой холм справа, сели там, привалившись к вершине, и стали обозревать в бинокль местность. Приятная, зеленая равнина, холмы у подножия обращенной к нам лесистой стороны горы, склон которой изрезан руслами речушек, сбегавших из глубины лесной чащи. Местами лес спускался к самому подножию, и вот там, на краю леса, мы высматривали носорога. Если отвести взгляд от лесистого горного склона, можно следить за течением ручьев, бегущих сперва по холмистой местности, а затем по равнине с бурой, выжженной солнцем травой к долине Рифт-Велли и сверкающим водам озера Маньяра.

Мы лежали на склоне холма и следили, не покажется ли носорог. Друпи, сидя на корточках на противоположной стороне склона, напряженно вглядывался в даль. М’Кола расположился ниже. Дул свежий восточный ветерок, шевеля траву волнами. По небу плыли большие белые облака, высокие деревья на горном склоне росли так близко друг к другу, что густая листва переплеталась, и, казалось, по их вершинам можно шагать. За горой было ущелье, затем еще одна гора, тоже вся покрытая лесом, казавшимся на расстоянии темно-синим.

До пяти часов все было без изменений. Затем я невооруженным глазом заметил какое-то движение по краю долины к лесу. В бинокль я отчетливо разглядел красноватого от вечерних лучей солнца носорога, он торопился, и в его повадках было что-то от таракана. Затем из леса вышли еще три экземпляра, казавшиеся в тени деревьев темнее, двое из них затеяли около кустов бой, угрожающе выставив вперед рога. Пока мы наблюдали за ними в бинокль, стало смеркаться. Было слишком темно, чтобы успеть спуститься вниз, пересечь долину, подняться по узкому горному проходу и подойти к носорогам на расстояние выстрела. Поэтому мы решили вернуться в лагерь. Спустились в сумерках, нащупывая ногами наши следы, а потом, почувствовав под собой гладкую тропу, вьющуюся среди темных холмов, пошли по ней, пока не увидели меж деревьев огни лагеря.

Весь вечер мы не могли успокоиться, оттого что видели носорогов, а рано утром за завтраком прибежал Друпи с сообщением, что на краю леса в двух милях от лагеря пасется стадо буйволов. Еще ощущая во рту вкус кофе и копченой сельди, с бьющимся сердцем мы направились к указанному месту, и туземец, оставленный там Друпи для слежки за буйволами, показал нам место, где звери перешли глубокий овраг и выбрались на открытую лесную поляну. По его словам, в стаде было больше дюжины голов, и среди них – два больших самца. Осторожно шагали мы по звериным следам и, раздвигая ветви, видели все новые следы и кучки свежего помета, но, хотя мы углубились довольно далеко в лес, густой и неудобный для охоты, и сделали большой круг, буйволов нигде не было. Только раз услышали мы взволнованный щебет птиц и увидели, как они взлетели, – и больше ничего. В лесу было много носорожьих следов и помета соломенного цвета, но встретились нам только несколько обезьян и зеленые вяхири, и, когда мы, до пояса мокрые от росы, выбрались на поляну, солнце стояло уже высоко. День намечался жаркий, и, сомнений не было: пока не поднимется ветер, носороги и буйволы заберутся поглубже в чащу, чтобы в холодке переждать жару.

Все, кроме меня и Друпи, вернулись в лагерь, в том числе Старик и М’Кола. У нас закончилось мясо, и я решил пойти кружным путем в надежде что-нибудь подстрелить. После перенесенной дизентерии ко мне возвращались силы, и для меня было наслаждением бродить по холмистой местности и, если повезет, поохотиться, добыть мяса. К тому же мне был по душе Друпи, было приятно смотреть даже, как он ходит. Он шагал свободно, как бы слегка паря над землей, и мне нравилось смотреть на него и одновременно чувствовать траву под мягкими подошвами ботинок, ощущать приятную тяжесть ружья, приклад которого я держал в руке, а ствол закинул за плечо; получать удовольствие от солнца, высушившего росу на траве и заставившего нас обливаться потом, а потом наслаждаться ветерком, и тогда казалось, что мы идем по заброшенному саду где-нибудь в Новой Англии. Я чувствовал, что могу снова хорошо стрелять, и хотел, чтобы Друпи это увидел.

С одного бугра мы заметили примерно в миле от нас двух конгони[20], казавшихся желтыми на фоне холма. Я знаком дал понять Друпи, что надо следовать за ними. Так мы и сделали и в овраге спугнули водяных козлов – самца и двух самок. Водяной козел был одним из немногих местных зверей, мясо которого несъедобно, к тому же у меня уже был один такой трофей – лучше этого. Пока козел улепетывал, я держал его под прицелом, но, помня о том, что его мясо никуда не годится, а хорошие рога у меня уже есть, так и не выстрелил.

– Не стреляешь куро? – спросил Друпи на суахили. – Думи сана – хороший самец.

Я постарался ему объяснить, что один экземпляр у меня уже есть, а на вкус мясо козла отвратительно.

Он заулыбался.

– Пига конгони м’узури.

«Пига» – впечатляющее словечко. Так должна звучать команда «стреляй» или возглас «попал». М’узури означает «хорошо», «отлично», «лучше», и мне долгое время казалось, что я слышу название одного из наших штатов, поэтому я частенько составлял про себя предложения на суахили со словами «Арканзас» и «Миссури». Теперь это слово стало привычным, оно больше не звучало для меня странно, как и остальные слова этого языка; такими же естественными и нисколько не отвратительными казались теперь оттянутые мочки ушей, украшавшие мужчин, особые племенные шрамы и копья в руках воинов. Напротив, племенные шрамы и татуировки выглядели в моих глазах естественными и красивыми, и я сожалел, что у меня их нет. Все мои шрамы были случайными, неровными, лишенными формы – обыкновенные рубцы. Один шрам был на лбу, и меня до сих пор спрашивали, не стукнулся ли я где головой. А у Друпи один шрам красиво шел вдоль скулы, а другие симметрично украшали грудь и живот. У меня тоже был один неплохой шрам, по форме напоминавший нарядную рождественскую елку, но он был на пятке правой ноги, и пользы от него не было никакой – только носок быстрее изнашивался. Пока я об этом думал, мы спугнули парочку болотных антилоп. Они рванули в лес и, отбежав метров на шестьдесят, остановились. Стройный, грациозный самец обернулся – тут я выстрелил и попал в бок, ниже лопатки. Он подскочил и мгновенно скрылся.

 

– Пига, – улыбнулся Друпи. Мы оба слышали удар пули.

– Куфа, – сказал я. – Убит.

Когда мы подошли к нему, он лежал на боку, и, хотя по всем признакам был мертвый, его сердце продолжало биться. Друпи не взял с собой охотничьего ножа, а у меня был только перочинный. Рядом с передней ногой я нащупал бьющееся под шкурой сердце, всадил в него нож, но тот был слишком коротким и прошел мимо, только коснувшись сердца. Я взял в руки это горячее и упругое сердце и, повернув нож, перерезал артерию. Жаркая кровь брызнула и залила мне пальцы. Я стал потрошить зверя маленьким ножиком, стараясь произвести впечатление на Друпи: аккуратно извлек печень и, отрезав желчный пузырь, выбросил его, а печень и почки положил на траву.

Друпи попросил у меня нож. Ему тоже хотелось продемонстрировать свое умение. Он ловко разрезал и вывернул наизнанку желудок, вывалив из него траву, хорошенько встряхнул, положил внутрь печень и почки, срезал веточку с дерева, под которым лежала антилопа, и скрепил веточкой желудок, превратив его в ладный мешочек. Затем вырезал палку, подвесил на один конец свободно болтавшийся мешочек и перекинул палку через плечо, как во времена моего детства поступали бродяги со своими пожитками, завернутыми в носовой платок, их еще изображали на рекламе мозольного пластыря «Блю Джей». Мне понравился этот способ, и я подумал, что надо будет как-нибудь показать его Джону Стейбу из Вайоминга, и сразу представил себе его улыбку глухого человека (услышав рев быка, приходилось бросать в Джона камушки, чтобы он остановился) и его слова: «Ей-богу! Эрнест, это здорово!»

Друпи передал мне палку, снял с себя кусок ткани, заменявший ему одежду, обвязал тушу и закинул себе на спину. Желая помочь, я предложил ему жестами срезать большой сук, подвесить антилопу и нести вдвоем, но он отказался. Так мы и шли к лагерю – я с мешочком на палке, перекинутой через плечо, и с ружьем за спиной, а впереди, пошатываясь, Друпи, обливавшийся потом под тяжестью туши. Я предложил подвесить антилопу на дерево, а после прислать за ней двух носильщиков. Мы уже запихнули было тушу меж стволов, но, когда Друпи сообразил, что я готов скорее уйти, чем разрешить ему надрываться под тяжестью, вновь взвалил антилопу на плечи. Когда мы вошли в лагерь, слуги у костра чуть не надорвали животы со смеху при виде меня с мешочком, болтавшимся за спиной.

Вот такую охоту я любил! Никаких автомобилей, ходьба по холмистой местности вместо плоских равнин – это делало меня счастливым. Я перенес серьезную болезнь и теперь ощущал с радостью, что крепну день ото дня. За время болезни я исхудал, изголодался по свежему мясу и теперь ел все подряд. Все, что мы выпивали, сидя вечером у костра, выходило потом на следующий день под жаркими лучами солнца, и я старался в такое время устроиться с книгой в тени деревьев и читать, овеваемый ветерком, радуясь тому, что могу не писать и что в четыре часа мы снова отправимся на охоту. Я даже писем не писал. Единственный, необходимый и дорогой человек, не считая детей, был со мной, и больше мне ни с кем не хотелось делиться этой чудесной жизнью – хотелось только жить ею, быть полностью счастливым и испытывать к концу дня сладкую усталость. Я знал, что метко стреляю, ощущал полноту бытия и уверенность в своих силах и радовался, что переживаю такое сам, а не только узнаю от других.

Так сложилось, что лагерь мы покинули вскоре после трех с тем, чтобы в четыре быть уже на холме. Но первого носорога мы увидели только около пяти часов, он неуклюже перебегал через гребень холма почти там же, где мы видели и вчерашнего носорога, и скрылся в лесу недалеко от того места, где вчера дрались двое его собратьев. Мы спустились с холма, перешли заросший овраг и стали подниматься по крутому склону к колючему дереву с желтыми цветами – именно там носорог вошел в лес.

Сопротивляясь поднявшемуся ветру, я старался идти как можно медленнее и заткнул носовой платок под ленту внутри шляпы, чтобы пот не заливал очки. Я понимал, что, возможно, уже в следующую минуту придется стрелять, и потому нарочно замедлял шаг, чтобы сердце билось ровно. Когда бьешь крупного зверя, нельзя промахнуться, если ты хороший стрелок и знаешь, куда стрелять, – разве только ты запыхался от бега или от крутого подъема, или очки разбились, или запотели, а у тебя нет клочка тряпки или бумаги, чтобы их протереть. С очками у меня всегда была проблема, и я носил с собой четыре носовых платка и, когда они намокали от пота, перекладывал из кармана в карман.

Мы приблизились к усеянному желтыми цветками дереву осторожно, словно к выводку перепелок, на который указали собаки, но носорога в поле зрения не было. Пройдя краем леса, мы обнаружили много носорожьих следов и свежего помета – но самого носорога не было. Солнце садилось, смеркалось, время для охоты было упущено, а мы все бродили по лесистому склону в надежде встретить носорога на открытом месте. Когда стрелять было уже поздно, Друпи вдруг остановился и припал к земле. Знаками он подозвал нас. Мы подползли ближе и увидели крупного носорога и рядом малыша, они стояли по грудь в зарослях на другой стороне небольшой долины, разделявшей нас.

– Самка с детенышем, – сказал тихо Старик. – Нельзя стрелять. Дай-ка я гляну на ее рог. – И он взял бинокль у М’Колы.

– Они нас видят? – спросила Мама.

– Нет.

– До них далеко?

– Примерно пятьсот метров.

– Какая же она огромная, – прошептал я.

– Да, самка крупная, – согласился Старик. – Знать бы, где самец. – При виде зверей его охватило радостное возбуждение. – Стрелять темно – разве только он окажется совсем рядом.

Носороги неспешно повернулись и все так же мирно щипали траву. Похоже, эти животные не умеют спокойно передвигаться – они либо бегут, либо стоят.

– А почему они такие красные? – спросила Мама.

– Вывалялись в глине, – ответил Старик. – Надо поторапливаться, пока совсем не стемнело.

Солнце село, когда мы вышли из леса и увидели внизу холм, откуда раньше высматривали в бинокль дичь. Нам следовало спуститься вниз, перейти овраг и вернуться в лагерь тем же путем, но нам вдруг пришла в голову нелепая мысль пройти краем леса прямо по горному склону. Придерживаясь четко намеченной линии, мы в полумраке преодолевали одно из другим глубокие ущелья, издали казавшиеся небольшими рощицами, скользили по склонам, цепляясь за лозы, спотыкались, карабкались и снова скользили вниз, все ниже и ниже, а потом с немыслимыми усилиями взбирались по крутому склону – и все это под аккомпанемент ночных звуков и рычания леопарда, охотившегося на бабуинов. К тому же я боюсь змей и каждый раз испытывал страх, прикасаясь неожиданно в темноте к корню или ветке.

Буквально на четвереньках мы преодолели два глубоких ущелья, а потом при свете луны вышли к крутому горному отрогу, на который взбирались мелкими шажками, лишь изредка позволяя себе увеличить шаг, или карабкались, почти прижавшись к земле, смертельно усталые, изнемогая под тяжестью ружей. Перевалив гуськом через хребет, мы почувствовали облегчение. Перед нами в сиянии луны расстилалась равнина. И опять начались спуски и подъемы, но теперь это были небольшие холмы, и хотя мы валились от усталости, но впереди уже замаячили огни нашего лагеря.

И вот ты уже сидишь у костра, поеживаясь от вечерней прохлады, пьешь виски с содовой в ожидании, когда брезентовая ванна наполнится на четверть горячей водой.

– Ванна готова, бвана.

– Черт побери, никогда больше не смогу охотиться на горных баранов, – говорю я.

– А я и раньше не могла, – говорит Мама. – Это все вы меня заставляли.

– Да ты держишься в горах увереннее, чем любой из нас.

– Как вы думаете, Старик, пойдем мы снова охотиться на баранов?

– Даже не знаю, – ответил Старик. – Думаю, все зависит от обстоятельств.

– Ужаснее всего езда на этих чертовых машинах.

– Если б мы каждый вечер проходили такое расстояние, как сегодня, то прошли бы весь путь за три перехода и даже не почувствовали бы этого.

– Да. Но я все равно не перестану бояться змей, даже если целый год буду ходить на такие расстояния.

– Со временем привыкли бы.

– Нет, – сказал я. – Боюсь их до ужаса. Помните мою реакцию, когда мы соприкоснулись руками за деревом?

– Еще бы! – отозвался Старик. – Вы отпрыгнули на два метра. Вы действительно так сильно их боитесь или это всего лишь разговоры?

– Ужасно боюсь, – признался я. – И всегда боялся.

– Что с вами случилось, мужчины? – спросила Мама. – Почему сегодня нет разговоров о войне?

– Мы слишком устали. А вы воевали, Старик?

– Куда уж мне! – сказал Старик. – Ну, где же этот парень? Почему не несет виски? – И позвал притворно слабым фальцетом немощного человека: – Кейти… Где ты, Кейти-и?

– Пора ванна, бвана, – повторил Моло тихо, но настойчиво.

– Сил нет.

– Может, тогда Мемсаиб ванна? – с надеждой спросил Моло.

– Я пойду, – сказала Мама. – А вы поскорее заканчивайте с виски. Есть хочется.

– Ванна? – спросил сурово Кейти у Старика.

– Сам лезь в ванну, – огрызнулся Старик. – Не приставай.

Кейти отвернулся, и в свете костра была видна его кривая улыбка.

– Ну ладно, ладно, – сказал Старик. – Выпьем еще? – спросил он.

– Давайте по одной, и – в ванну, – предложил я.

– Ванна, бвана М’Кумба, – сказал Моло.

Мама подошла к костру в голубом халатике и высоких сапогах от москитов.

– Идите же, – сказала она. – Никто не мешает вам выпить еще после ванны. Вода великолепная – теплая и мутная.

– Чувствую, от нас не отвяжутся, – погрустнел Старик.

– Помнишь тот случай, когда мы охотились на баранов, у тебя слетела шляпа и чуть не повисла у одного из них на рогах? – спросил я жену, улетев мыслями под действием виски в Вайоминг.

– Иди прими ванну, – сказала Мама. – А я приготовлю себе коктейль.

Утром мы собрались еще до рассвета, позавтракали и вышли на охоту. Мы прошли по краю леса, осмотрели глубокие долины, где Друпи видел буйволов перед восходом солнца, но сейчас там никого не было. После долгих бесплодных поисков мы вернулись в лагерь и решили послать грузовики за носильщиками, чтобы самим пешком отправиться к тому месту, куда стекал горный ручей и где должна быть вода; недалеко от того места мы за день до этого видели носорогов. Там мы разобьем лагерь и начнем осваивать новые места у края леса.

С грузовиками должен был приехать Карл из того лагеря, где он охотился на куду. Похоже, ему там все надоело или даже опротивело, и мы подумали, что Карлу не помешает на следующий день отправиться в Рифт-Велли – подстрелить что-нибудь на обед и поохотиться на сернобыка. Если нам попадется приличный носорог, мы тут же пошлем за ним. Попусту мы решили не стрелять, чтобы не спугнуть носорогов. Но наши мясные запасы подходили к концу, и тут нам очень мог помочь Карл. Носороги, похоже, пугливые звери, а я знаю еще по Вайомингу, что все пугливые звери покидают территорию, на которой ты охотишься, – будь то долина, или гряда холмов – после первых редких выстрелов. Мы все обдумали, Старик посоветовался с Друпи, и только тогда мы отправили грузовики во главе с Дэном нанимать носильщиков.

Ближе к вечеру грузовики вернулись с Карлом, его снаряжением и сорока мбулусами, красивыми туземцами во главе с напыщенным вождем, единственным, кто носил шорты. Карл похудел, у него был землистый цвет лица и усталый взгляд – казалось, он пал духом. В горном лагере, охотясь на куду, он провел восемь дней, и рядом не было никого, с кем он мог бы хоть словом перекинуться по-английски. В результате они видели только двух самок антилоп и спугнули одного самца, не успев подойти к нему на расстояние выстрела. Проводники уверяли, что видели и второго самца, но Карл не сомневался, что второй был конгони, а может, они сами сказали, что он конгони, – словом, Карл не выстрелил. От этого на душе у него было скверно – в общем, охота не удалась.

– Рогов я не видел. Не думаю, что это был самец, – сказал он. Теперь охота на куду была для Карла больным местом, и мы старались эту тему не затрагивать.

– Убьет сернобыка – и успокоится, – заверил нас Старик. – Естественно, что сейчас он расстроен.

Карлу понравился наш план по освоению нового места, и он не возражал стать на время добытчиком мяса.

– Как скажете, – повторял он. – Все, что хотите.

– Надо дать ему пострелять, – сказал Старик. – И он опять обретет форму.

– Мы убьем носорога. А потом вы тоже убьете своего. Кто уложит первого, может отправиться на равнину за сернобыком. А вам, Карл, сернобык, возможно, попадется завтра же, когда пойдете за дичью.

– Как скажете, – повторил Карл. Его разум не мог смириться с восемью пустыми днями, когда он, выходя до рассвета из лагеря, весь день до темноты карабкался по холмам под палящим солнцем, преследуя зверя, название которого даже выговорить не мог на языке суахили, в обществе следопытов, в умение которых не верил, а вернувшись в лагерь, ел в одиночестве без всяких собеседников, тоскуя по жене, в разлуке с которой уже три месяца на расстоянии девяти тысяч миль, лезли ему в голову и другие мысли: как там его собака, и что там с его работой, и какого черта он здесь торчит, и не промахнулся ли он, когда стрелял, нет, не мог, никогда не промахиваешься, когда все поставлено на кон, в это он свято верил – а вдруг все же от волнения промазал? И почему писем нет… но проводник сказал тогда, что это конгони, и остальные тоже сказали, значит, так и есть. Однако всем этим Карл с нами не поделился, сказал только: «Как скажете», но в голосе звучала вселенская скорбь.

 

– Не вешайте нос, старина, – сказал я.

– У меня все в порядке. О чем вы?

– Хлебните виски.

– Не хочу виски. Хочу куду.

Позже Старик сказал:

– Он сам справится. Не надо его торопить или волновать. Все у него будет в порядке. Он молодец.

– Думаю, он хочет, чтоб ему точно сказали, что делать, а потом оставили в покое, – сказал я. – Для него испытание – стрелять на глазах у других. Он не любит хвастаться – не то что я.

– Тот выстрел, которым он уложил леопарда, был великолепным, – заметил Старик.

– Он уложил его двумя выстрелами, – поправил я. – И второй был не хуже первого. Да, черт возьми, он здорово стреляет. Никто из нас ему в подметки не годится. Но он на этом зациклен, а я его все время подгоняю и только делаю хуже.

– Вы иногда суровы к нему, – сказал Старик.

– Но он ведь меня знает. И знает, как я к нему отношусь. Он не обижается.

– Из него выйдет толк, – сказал Старик. – Надо просто поверить в себя. Он способный стрелок.

– Он ведь убил лучшего буйвола, лучшего водяного козла и лучшего льва, – сказал я. – Куда уж лучше!

– Лучшего льва убила Мемсаиб, дружище. Не забывайте об этом.

– Я этому рад. Но лев, которого пристрелил Карл, был тоже не плох. Не говоря уж о крупном леопарде. Все у него хорошо. И времени впереди полно – не о чем беспокоиться. И что он нос повесил?

– Завтра надо выйти пораньше, чтобы добраться до места до жары, – надо поберечь Мемсаиб.

– Да она в лучшей форме, чем все мы.

– Она чудесная. Ловкая, как маленький терьер.

Днем мы поднялись на холмы и оглядели окрестности, но не увидели ничего интересного. Вечер после ужина мы провели в палатке. Маме очень не понравилось, что ее сравнили с терьером. Ей вообще не хотелось сравнений с собакой, но в крайнем случае она предпочла бы поджарого, длинноногого, породистого волкодава. Храбрость ее была естественной, как дыхание, она никогда не думала об опасности и, кроме того, знала, что от опасности нас оберегает Старик, а к нему она питала абсолютное доверие, смешанное с обожанием. Он был для нее идеалом мужчины: смелый, великодушный, ироничный, сдержанный, не хвастун и не нытик, терпимый, понимающий, умный и выпить не дурак, как и подобает настоящему мужчине, и еще, по ее мнению, красавец.

– Разве ты не находишь Старика красивым?

– Нет, – ответил я. – Вот Друпи – это да.

– Друпи великолепен. Но неужели ты правда не видишь, что Старик красив?

– Нет, конечно. Он не хуже остальных, но красивый – это не про него.

– А мне он кажется очень симпатичным. Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь.

– Еще бы! Я и сам люблю этого сукиного сына.

– Но красивым не считаешь?

– Нет, не считаю.

Спустя некоторое время спросил уже я:

– Ну а кто нравится тебе?

– Бельмонте[21] и Старик. И еще ты.

– Давай без лести. А из женщин?

– Гарбо.

– Теперь она уже не та. То ли дело – Джози. Или Марго.

– Да, они красивые. Не то что я.

– Ты прелесть.

– Давай поговорим о мистере Дж. Ф. Мне не нравится, что ты называешь его Стариком. Это как-то неуважительно.

– Мы с ним на равных.

– А вот я отношусь к нему с уважением. Он ведь необыкновенный, правда?

– Да, и ему не приходится читать книжки, написанные вздорной бабенкой, которой помог напечататься, а она в ответ назвала тебя продажным писакой.

– Она просто завистливая злючка. Не надо было ей помогать. Некоторые люди этого не прощают.

– Обидно, когда талант растрачивают на злобу, всякую ерунду и саморекламу. Чертовски обидно. И еще обидно: пока такая, как она, открыто себя не проявит, ее не раскусишь. Кстати, забавная вещь: ей совсем не удавались диалоги. Они были ужасны. Она научилась у меня и применила это в своей книжке. Раньше у нее так не выходило. Она не смогла простить, что ей пришлось похитить у меня умение, и боялась, что читатели заметят это, и решила нанести удар первой. Забавная история. А ведь раньше, пока в ней не проснулось честолюбие, она была очень милая. Не сомневаюсь, тогда она понравилась бы тебе.

– Может быть, хотя вряд ли, – сказала Мама. – Нам ведь хорошо здесь, правда? Без всех этих людей.

– Провалиться мне на этом месте, если не так. Насколько помню, нам каждый год хорошо.

– А мистер Дж. Ф. чудесный, правда?

– Правда. Чудесный.

– Какой ты милый, что так говоришь. Бедный Карл!

– Почему бедный?

– Он здесь один, без жены.

– Да, – согласился я. – Бедный Карл.

18Бейб Рут (1895–1948) – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона (1914–1935) в Главной лиге.
19Том Шарки (1873–1953) – американский боксер ирландского происхождения, провел два боя с чемпионом в супертяжелом весе Дж. Джеффрисом (1875–1953), уступил ему только по очкам.
20Вид антилопы.
21Хуан Бельмонте (1892–1962) – испанский матадор, один из самых известных матадоров своего времени.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 
Рейтинг@Mail.ru