Волшебный город

Эдит Несбит
Волшебный город

Спаситель или разрушитель

Филипп стоял в тени темной арки и смотрел наружу. Он увидел перед собой огромную площадь, окруженную высокими неровными зданиями. Посередине был фонтан, воды которого, серебряные в лунном свете, поднимались и опускались с мягким плеском. Высокое дерево, стоявшее рядом с аркой, отбрасывало тень на тропинку – широкую черную полосу. Он слушал, слушал, слушал, но слушать было нечего, кроме глубокой ночной тишины и изменчивого мягкого звука фонтана.

Глаза, привыкшие к полумраку, показали ему, что он находится под тяжелой куполообразной крышей, поддерживаемой большими квадратными колоннами, справа и слева стояли плотно закрытые темные двери.

– Я осмотрю эти двери при дневном свете, – сказал он. Он не испытывал особого страха. Но и храбрым он себя тоже не чувствовал. Но он хотел и намеревался быть храбрым, поэтому он сказал, – я осмотрю эти двери. По крайней мере, я так думаю, – добавил он, ибо надо быть не только храбрым, но и правдивым.

А потом ему вдруг очень захотелось спать. Он прислонился к стене, и вскоре ему показалось, что сидеть будет легче, а лежать – удобнее. Колокол очень-очень далеко пробил двенадцать часов. Филипп досчитал до девяти, но пропустил десятый удар колокола, а также одиннадцатый и двенадцатый, потому что крепко спал, свернувшись калачиком в толстом стеганом халате, который Хелен сшила ему прошлой зимой. Ему снилось, что все было так, как было до того, как пришел этот Человек, все изменил и забрал Хелен. Он лежал в своей маленькой кроватке в своей маленькой комнатке в их маленьком домике, и Хелен пришла позвать его. Он видел солнечный свет сквозь закрытые веки. Он держал их закрытыми только для удовольствия, слушая, как она пытается разбудить его, и вскоре он скажет ей, что не спал все это время, и они вместе посмеются над этим. А потом он проснулся, и он был не в своей мягкой постели дома, а на твердом полу большой, странной сторожки, и не Хелен трясла его и говорила “проснись, я говорю, не можешь?” – а высокий человек в красном пальто. И свет, бивший в глаза, исходил вовсе не от солнца, а от рогового фонаря, который человек держал у самого лица.

– В чем дело?– сонно спросил Филипп.

– В этом и вопрос, – сказал человек в красном. – Пойдемте в караульню и доложите о себе, молодой человек.

Он нежно, но твердо зажал ухо Филиппа между очень твердыми большим и указательным пальцами.

– Перестаньте, перестаньте – сказал Филипп, – я не собираюсь убегать.

Мужчина переложил руку с уха на плечо и повел Филиппа через одну из тех дверей, которые он собирался исследовать при дневном свете. Еще не рассвело, и комната, большая и пустая, с аркой в каждом конце и узкими маленькими окнами по бокам, была освещена роговыми фонарями и высокими свечами в оловянных подсвечниках. Филиппу показалось, что комната полна солдат.

Их капитан, весь в золоте и с очень красивыми черными усами, поднялся со скамьи.

– Смотрите, кого я поймал, сэр, – сказал человек, чья рука лежала на плече Филиппа.

– Хм, – сказал капитан, – наконец-то это случилось.


– Что случилось? – спросил Филипп.

– Он настоящий, – сказал капитан, – не бойся, малыш.

– Я не боюсь, – сказал Филипп и вежливо добавил, – я был бы вам очень признателен, если бы вы объяснили мне, что вы имеете в виду. – Он добавил то, что, как он слышал, говорили люди, когда спрашивали дорогу на рынок или в общественный сад.

От красных мундиров донесся веселый хохот.

– Нехорошо смеяться над незнакомцами, – сказал Филипп.

– Следи за своими манерами, – резко сказал капитан, – в этой стране маленькие мальчики говорят, когда к ним обращаются. Незнакомец, да? Ну, это мы знали, знаете ли!

Филипп, хотя и чувствовал себя оскорбленным, все же чувствовал себя великим. И вот он оказался в эпицентре приключения со взрослыми солдатами. Он выпятил грудь и попытался принять мужественный вид.

Капитан сел на стул в конце длинного стола, придвинул к себе черную книгу – черную книгу, покрытую пылью, – и принялся тереть ржавое перо о свой меч, который не был ржавым.

– Ну-ка, – сказал он, открывая книгу, – расскажи мне, как ты сюда попал. И помни, что ты должен говорить правду.

– Я всегда говорю правду, – гордо заявил Филипп.

Все солдаты встали и приветствовали его взглядами, полными глубокого удивления и уважения.

– Ну, почти всегда, – сказал Филипп, разгоряченный до ушей, и солдаты снова с грохотом опустились на скамьи, снова смеясь. Филипп предполагал, что в армии будет больше дисциплины.

– Как ты сюда попал? – спросил капитан.

– Вверх по большой лестнице на мостик, – сказал Филипп.

Капитан что-то деловито записывал в блокнот.

– Зачем ты пришел?

– Я не знал, что еще делать. Там не было ничего, кроме бескрайней прерии, и вот я поднялся.

– Ты очень смелый мальчик, – сказал капитан.

– Спасибо, – ответил Филипп.

– Какова цель твоего прихода?

– Я сделал это не нарочно, просто случайно пришел.

Капитан тоже это записал. А потом он, Филипп и солдаты молча посмотрели друг на друга.

– Ну? – спросил мальчик.

– Ну? – спросил капитан.

– Мне бы очень хотелось, – сказал мальчик, – чтобы вы объяснили мне, что вы имели в виду, когда говорили, что я на самом деле существую. А потом я хотел бы, чтобы вы показали мне дорогу домой.

– Куда ты хочешь попасть? – спросил капитан.

– В графство Сассекс, – сказал Филипп.

– Не знаю, – коротко ответил капитан, – и в любом случае ты не можешь вернуться туда сейчас. Разве ты не читал надпись на верхней ступеньке лестницы? “Нарушители будут привлечены к ответственности”. Ты должен предстать перед судом, прежде чем сможешь вернуться куда-либо.

– Я предпочел бы, чтобы меня преследовали, чем снова спускаться по этой лестнице, – сказал он. – Полагаю, это не так уж плохо быть преследуемым, правда?

Его представление о преследовании было заимствовано из книг. Он думал, что это что-то смутно неприятное, от чего можно скрыться в маскировке, что-то авантюрное и всегда удачное.

– Это решать судьям, – сказал капитан, – это серьезное нарушение границ нашего города. Эта стража поставлена здесь специально, чтобы предотвратить вторжение.

– У вас много нарушителей? – спросил Филипп. Капитан казался добрым, а у Филиппа был двоюродный дед, который был судьей, поэтому слово "судьи" заставляло его думать о советах и хороших советах, а не о справедливости и наказании.

– Действительно, много нарушителей! – почти фыркнул в ответ капитан. – Вот именно. Такого раньше никогда не было. Ты первый. Долгие годы здесь стояла стража, потому что, когда город только строился, астрологи предсказывали, что однажды сюда явится нарушитель, который причинит несказанное зло. Так что это наша обязанность – мы полистопольские стражники – следить за единственным путем, по которому может проникнуть нарушитель.

– Можно мне присесть? – вдруг спросил Филипп, и солдаты освободили ему место на скамье.

– Мой отец, мой дед и все мои предки служили в гвардии, – гордо сказал капитан. – Это очень большая честь.

– Интересно, – сказал Филипп, – почему бы вам не отрезать конец вашей лестницы? Я имею в виду верхний конец, тогда никто не сможет подняться наверх?

– Великий избавитель должен прийти этим путем.

– А не мог бы я, – робко предложил Филипп, – не мог бы я быть избавителем, а не нарушителем? Знаете, я бы предпочел первое.

– Осмелюсь предположить, – сказал капитан, – но люди не могут быть избавителями только потому, что им этого хочется.

– И никто не поднимется по лестнице, кроме этих двоих?

– Мы не знаем, в том-то и дело. Ты ведь знаешь, что такое пророчество.

– Боюсь, что не совсем.

– Я имею в виду, все так расплывчато и запутанно. То, о котором я тебе рассказываю, звучит примерно так:

Кто поднимается по лестнице?

Берегись, берегись!

Стальные глаза и медные волосы

Борьба, горе и боль, которые нужно вынести

Все поднимаются по лестнице лестничным маршем.

Видишь ли, мы не можем сказать, означает ли это одного человека или много людей со стальными глазами и медными волосами.

– У меня волосы совсем мальчишеского цвета, – сказал Филипп, – сестра так говорит, а глаза, кажется, голубые.

– Я ничего не вижу при таком освещении, – капитан оперся локтями о стол и серьезно посмотрел мальчику в глаза. – Нет, не вижу. Другое пророчество гласит:

Сверху вниз из далека

Король придет забрать свое;

Он освободит Волшебный город,

И все, что он создал, будет принадлежать ему.

Берегитесь, берегитесь. Остерегайтесь, готовьтесь,

Король придет по лестнице.

– Как весело, – сказал Филипп, – я люблю поэзию. Вы что-нибудь еще знаете?

– Конечно, есть куча пророчеств, – сказал капитан, – астрологи должны что-то делать, чтобы зарабатывать свое жалованье. Есть довольно симпатичный вариант:

Каждую ночь, когда яркие звезды мигают

Охранники должны пить,

Когда часы бьют два.

И каждую ночь, когда не видно звезд

Стражники должны пить из своей фляги,

Когда часы пробьют два.

– Сегодня ночью звезд нет, так что напитки подают здесь. Это меньше хлопот, чем идти через площадь в столовую, и принцип тот же. Главное в пророчестве – принцип, мой мальчик.

– Да, – сказал Филипп. А потом снова забил далекий колокол. Раз, два. А снаружи послышался легкий топот ног.

Солдат поднялся, отдал честь офицеру и распахнул дверь. Филипп ожидал, что кто-нибудь войдет с подносом и стаканами, как это бывало у его двоюродного дедушки, когда джентльмены внезапно испытывали жажду в часы, не связанные с едой.

Но вместо этого, после минутной паузы, дюжина борзых грациозно ступила на свои мягкие кошачьи лапы, и на шее каждой собаки висела круглая штука, похожая на один из маленьких бочонков, которые сенбернары носят на шее на картинках. И когда они были развязаны и положены на стол, Филипп был очарован, увидев, что круглые предметы были не бочонками, а кокосовыми орехами.

 

Солдаты достали с высокой полки несколько оловянных горшков, проткнули штыками кокосовые орехи и вылили молоко. Все они выпили, так что пророчество сбылось, и более того, они напоили и Филиппа. Это было восхитительно, и молока его было ровно столько, сколько он хотел. Я никогда не пил столько какао – орехового молока, сколько мне хотелось. – А ты?

Затем полые кокосовые орехи снова привязали к шеям собак, и они вышли, стройные и красивые, по двое, виляя своими тонкими хвостами самым дружелюбным и аккуратным образом.

– Какао-орехи везут на городскую кухню, – сказал капитан, – чтобы превратить в какао – ореховый лед для армейского завтрака. Мы здесь ничего не теряем, мой мальчик.

Филипп уже совсем оправился от своего удивления. Теперь он чувствовал, что капитан разговаривает с ним как мужчина с мужчиной. Хелен ушла и оставила его; что ж, он учился обходиться без Хелен. И он сбежал из Грейндж, и от Люси, и от той няни. Он был человеком среди людей. А потом, когда он уже чувствовал себя самым мужественным и важным и был готов предстать перед любым количеством судей, в дверь караульного помещения тихонько постучали, и очень тихий голос произнес:

– О, пожалуйста, позвольте мне войти.

Затем дверь медленно отворилась.

– Входите, кто бы вы ни были, – сказал капитан.

И человек, который вошел, был – Люси. Люси, от которой, как думал Филипп, он избавился; Люси, олицетворявшая новую ненавистную жизнь, которую оставила ему Хелен. Люси, в своей саржевой юбке и майке, с маленькими гладкими светлыми косичками и с этой ее тревожной улыбкой "Я хочу, чтобы мы могли быть друзьями". Филипп пришел в ярость. Это было очень плохо.

– А вы кто? – ласково спросил капитан.

– Это я … Это Люси, – сказала она. – Я пришла с ним.

Она указала на Филиппа. "Никаких манер", – с горечью подумал Филипп.

– Нет, – коротко ответил он.

– Да, я была рядом с тобой, когда ты поднимался по лестнице. И с тех пор я жду в одиночестве, пока ты спишь и все такое. Я знала, что он рассердится, когда узнает, что я пришла, – объяснила она солдатам.

– Я не сержусь, – сказал Филипп очень сердито, но капитан жестом велел ему замолчать. Затем Люси допросили, и ее ответы записали в книгу, и когда это было сделано, капитан сказал:

– Так эта маленькая девочка – ваша подруга?

– Нет, это не так, – яростно возразил Филипп, – она мне не друг, и никогда им не будет. Я видел ее, вот и все, и больше не хочу ее видеть.

– Ты плохой, – сказала Люси.

А потом наступила гробовая тишина, крайне неприятная для Филиппа. Солдаты, как он заметил, теперь холодно смотрели на него. Во всем виновата Люси. Зачем ей понадобилось врываться сюда и все портить? Любой, кроме девушки, понял бы, что караульное помещение – неподходящее место для девушки. Он нахмурился и ничего не сказал. Люси забралась к капитану на колени, и он гладил ее по волосам.

– Бедная маленькая девочка, – сказал он. – Ты должна сейчас же лечь спать, чтобы отдохнуть перед тем, как утром отправишься в Зал Правосудия.

Люси постелили на скамье солдатские плащи, а медвежьи шкуры – лучшие подушки. У Филиппа был солдатский плащ, скамья и медвежья шкура, но что толку? Все было испорчено. Если бы Люси не пришла, караульное помещение в качестве спального места было бы почти так же хорошо, как и палаточный лагерь. Но она пришла, и караульное помещение теперь было не лучше любой старой детской. И как она узнала? Как она сюда попала? Как она добралась до той бескрайней прерии, где он нашел таинственное начало лестничного моста? Он заснул колючим комком недовольства и подавленной ярости.

Когда он проснулся, было уже светло, и солдат говорил, – просыпайтесь, нарушители. Завтрак …

– Как хорошо, – подумал Филипп, – завтракать по-военному, – но тут он вспомнил о Люси, возненавидел ее присутствие и снова почувствовал, что она все испортила.

Мне самому не хотелось бы завтракать какао – ореховым льдом, мятным кремом, яблоками, хлебом с маслом и сладким молоком. Но солдатам, похоже, это нравилось. И это вполне устраивало бы Филиппа, если бы он не видел, что Люси это тоже нравится.

– Я ненавижу жадных девочек, – сказал он себе, потому что сейчас он был в том состоянии черной ярости, когда ты ненавидишь все, что делает или говорит человек, на которого ты злишься.

А теперь пора было отправляться в Зал Правосудия. Снаружи выстроилась стража, и Филипп заметил, что каждый солдат стоит на чем-то вроде зеленой циновки. Когда был отдан приказ идти, каждый солдат быстро и умело скатал свою зеленую циновку и сунул ее под мышку. И всякий раз, когда они останавливались из-за толпы, каждый солдат разворачивал свою зеленую циновку и стоял на ней, пока не наступало время идти дальше. И им пришлось несколько раз останавливаться, потому что на больших площадях и на узких улицах города толпа была очень плотной. Это была чудесная толпа. Там были мужчины, женщины и дети во всех видах одежды. Итальянцы, испанцы, русские; французские крестьяне в синих блузах и деревянных башмаках, рабочие в одежде, которую сто лет назад носили английские рабочие. Норвежцы, шведы, швейцарцы, турки, греки, индийцы, арабы, китайцы, японцы, кроме краснокожих индейцев в шкурах и шотландцев в килтах. Филипп не знал, к какой нации принадлежало большинство платьев – для него это было блестящее лоскутное одеяло из золота и ярких цветов. Это напомнило ему о костюмированном вечере, на котором он однажды был с Хелен, когда он носил платье Пьеро и чувствовал себя в нем очень глупо. Он заметил, что ни один мальчик во всей этой толпе не был одет так, как он, в то, что, по его мнению, было единственно правильным платьем для мальчиков. Люси шла рядом. Однажды, сразу после того, как они тронулись, она спросила, – ты не боишься, Филипп?

И он не ответил, хотя ему очень хотелось сказать “Конечно, нет. Боятся только девочки”, но он подумал, что будет неприятнее ничего не говорить, и не сказал.

Когда они добрались до Зала Правосудия, она схватила его за руку и сказала:

–О! – очень громко и неожиданно, – неужели это тебе ничего не напоминает? – спросила она.

Филипп отдернул руку и сказал, – нет, – прежде чем вспомнил, что решил не разговаривать с ней. И это "нет" было совершенно неправдой, потому что здание действительно напоминало ему о чем-то, хотя он и не мог сказать, о чем.

Пленники и их охрана прошли через большую арку между великолепными серебряными колоннами и по широкому коридору, вдоль которого выстроились солдаты, отдававшие честь.

– Все солдаты отдают вам честь? – спросил он капитана, – или только ваши?

– Это вам они отдают честь, – сказал капитан. – Наши законы предписывают отдавать честь всем заключенным из уважения к их несчастьям.

Судья сидел на высоком бронзовом троне с огромными бронзовыми драконами по бокам и широкими пологими ступенями из слоновой кости, черной и белой.

Двое слуг расстелили на верхней ступеньке перед судьей круглый коврик – желтый и очень толстый, – и он встал и отсалютовал арестантам.

– Из-за ваших несчастий, – прошептал капитан.

Судья был одет в ярко-желтую мантию с зеленым поясом, и у него не было парика, но была очень странной формы шляпа, которую он постоянно носил.

Суд длился недолго, и капитан говорил очень мало, а судья еще меньше, в то время как заключенным вообще не разрешалось говорить. Судья посмотрел что-то в книге и вполголоса посоветовался с коронным адвокатом и мрачным человеком в черном. Затем он надел очки и сказал:

– Заключенные, вы признаны виновными в незаконном проникновении. Наказание – смерть, если судье не нравятся заключенные. Если он не испытывает к ним неприязни, то им грозит пожизненное заключение или заключение до тех пор, пока судья не передумает. Уведите пленников.

– О, не надо! – воскликнул Филипп, чуть не плача.

– Я думала, ты не боишься, – прошептала Люси.

– Молчание в суде, – сказал судья.

Затем Филипп и Люси удалились.

Они шли по улицам, совершенно не похожим на те, по которым они шли до этого, и наконец, на углу площади увидели большой дом, совершенно черный.

– Вот мы и пришли,– добродушно сказал капитан. – До свидания. В следующий раз повезет больше.

Тюремщик, джентльмен в черном бархатном костюме, с рюшами и остроконечной бородкой, вышел и сердечно приветствовал их.

– Как поживаете, дорогие мои? – сказал он. – Надеюсь, вам здесь будет удобно. Первоклассные проступки, я полагаю? – спросил он.

– Конечно, – сказал капитан.

– Верхний этаж, пожалуйста, – вежливо сказал тюремщик и посторонился, пропуская детей. – Поверните налево и поднимитесь по лестнице.



Лестница была темной и уходила все дальше и дальше, круг за кругом, вверх и вверх. На самом верху была большая комната, обставленная просто: стол, стулья и лошадка-качалка. Кому нужно больше мебели?

– У вас лучший вид во всем городе, – сказал тюремщик, – и вы составите мне компанию. Что? Они дали мне должность тюремщика, потому что это хорошая, легкая, джентльменская работа и оставляет мне время для писательства. Я, знаете ли, литератор. Но иногда мне бывает немного одиноко. Видите ли, вы мои первые пленники. Если позволите, я пойду и закажу для вас ужин. Я уверен, что вы будете довольны праздником разума и потоком души.

Как только за черной спиной тюремщика закрылась дверь, Филипп повернулся к Люси.

– Надеюсь, ты довольна, – с горечью произнес он. – Это все твоих рук дело. Они бы меня отпустили, если бы тебя здесь не было. С какой стати тебе понадобилось сюда приходить? Почему ты бежала за мной? Ты знаешь, что ты мне не нравишься?

– Ты самый ненавистный, самый неприятный, самый ужасный мальчик на свете, – твердо сказала Люси.

Филипп этого не ожидал. Он встретил удар так хорошо, как только мог.

– Во всяком случае, я не маленькая подлая белая мышка, втискивающаяся туда, где меня не ждут, – сказал он.

А потом они стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша.

– Я лучше буду белой мышкой, чем жестоким хулиганом, – сказала наконец Люси.

– Я не хулиган,– сказал Филипп.

Затем снова наступила тишина. Люси фыркнула. Филипп оглядел пустую комнату, и ему вдруг пришло в голову, что он и Люси – товарищи по несчастью, и не важно, по чьей вине они оказались в заточении. Затем он сказал:

– Послушай, ты мне не нравишься, и я не стану притворяться. Но давай представим, что я это был не я, а какой-нибудь Пакс, если ты хочешь. Мы должны как-то выбраться отсюда, и я помогу тебе, если хочешь, а ты поможешь мне, если сможешь.

– Спасибо, – сказала Люси тоном, который мог означать что угодно.

– Значит пусть будет Пакс. Посмотрим, сможем ли мы сбежать через окно. Там может быть плющ или верный паж с веревочной лестницей. У тебя есть паж в Грейндж?

– Есть два конюха, – сказала Люси, – но я не думаю, что они верны, и я думаю, что все это гораздо больше волшебства, чем ты думаешь.

– Конечно, я знаю, что это волшебство, – нетерпеливо сказал он, – но оно вполне реально.

–О, это вполне реально, – сказала она.

Они высунулись из окна. Увы, плюща не было. Их окно было очень высоко, и стена снаружи, когда они касались ее рукой, казалась гладкой, как стекло.

– Так не пойдет, – сказал он, и они вдвоем еще дальше высунулись из окна, глядя на город. Там были мощные башни, прекрасные минареты и дворцы, пальмы, фонтаны и сады. Белое здание на другой стороне площади выглядело странно знакомым. Может быть, это похоже на собор Святого Павла, который Филипп видел, когда был совсем маленьким, и который он никогда не мог вспомнить? Нет, он не мог вспомнить этого даже сейчас. Пленники долго молча смотрели в окно. Далеко внизу раскинулся город, его деревья мягко колыхались на ветру, цветы сияли в ярком разноцветном лоскутном одеяле, каналы, пересекавшие большие площади, сверкали на солнце, а по площадям и улицам ходили и ходили по своим делам горожане.

– Послушай, – вдруг сказала Люси, – ты хочешь сказать, что не знаешь?

– Знаешь что? – нетерпеливо спросил он.

– Место, где мы. Что это такое. Разве нет?

– Нет. Не больше, чем ты.

– Разве ты не видел все это раньше?

– Нет, конечно, нет. Также как и ты.

– Ладно. Но я уже видела это раньше, – сказала Люси, – и ты тоже. Но я не скажу тебе, что это такое, если ты не будешь со мной любезен, – ее тон был немного грустным, но довольно твердым.

– Я хорошо к тебе отношусь. Я же говорю, что это был Пакс, – сказал Филипп. – Скажи мне, что ты об этом думаешь.

 

– Я имею в виду не такого величественного, высокомерного Пакса, а настоящего Пакса. О, не будь таким ужасным, Филипп. Я умираю от желания рассказать тебе, но не скажу, если ты будешь продолжать вести себя так, как сейчас.

– Со мной все в порядке, – сказал Филипп, – выкладывай.

– Нет. Ты должен сказать, что это был Пакс, и я буду рядом с тобой, пока мы не выберемся отсюда, и я всегда буду вести себя с тобой как благородный друг, и я постараюсь изо всех сил полюбить тебя. Конечно, если я тебе не нравлюсь, ты не можешь, но ты должен попытаться. Повторяй за мной, ладно?

Ее тон был таким добрым и убедительным, что он поймал себя на том, что говорит ей вслед: “Я, Филипп, согласен стараться понравиться тебе, Люси, и быть рядом с тобой, пока мы не выберемся отсюда, и всегда играть роль благородного друга по отношению к тебе. Пожмите друг другу руки”.

– Ну вот, – сказал он, когда они пожали друг другу руки, и Люси произнесла эти слова:

– Разве ты не понимаешь? Это твой собственный город, в котором мы находимся, твой собственный город, который ты построил на столах в гостиной? Все это стало большим по волшебству, чтобы мы могли войти. Посмотри, – она указала в окно, – вон тот большой золотой купол, это один из медных наперстков, а вон то белое здание – моя старая модель собора Святого Павла. А вон Букингемский дворец с резной белкой наверху, и шахматные фигуры, и бело-голубые фарфоровые перечницы, и здание, в котором мы находимся – черный японский кабинет.

Филипп посмотрел и увидел, что она говорит правду. Это был его город.

– Но я не строил внутри своих зданий, – сказал он, – и когда ты вообще увидела, что я построил?

– Наверное, внутреннее наполнение – это часть магии, – сказала Люси, – я увидела город, который ты построил, когда тетушка привезла меня домой вчера вечером, после того как тебя отправили спать. И он мне действительно понравился. И о, Филипп, я так рада, что это был Пакс, потому что я действительно думаю, что ты такой ужасно умный, и тетушка тоже так подумала, когда увидела эти прекрасные вещи. И я знала, что няня все это уберет. Я умоляла ее не делать этого, но она была упряма, поэтому я встала, оделась и спустилась вниз, чтобы еще раз взглянуть на все при лунном свете. И один или два кирпича и шахматные фигуры упали. Наверное, няня сбила их. И я, как могла, снова их поставила, и мне все это понравилось, как ничто другое; а потом дверь открылась, я спряталась под стол, и ты вошел.

– Значит, ты была там … Ты заметила, как началось волшебство?

– Нет, но все это превратилось в траву, а потом я увидела, как ты далеко-далеко поднимаешься по лестнице. И поэтому я пошла за тобой. Но я не позволила тебе увидеть меня. Я так и знала, что ты рассердишься. А потом я заглянула в дверь караульни, и мне так захотелось какао – орехового молока.

– Когда ты поняла, что это мой город?

– Мне показалось, что солдаты чем-то похожи на моих солдатиков. Но я не была уверена, пока не увидел судью. Ведь он просто старый Ной, вышедший из Ковчега.

– Так и есть! – воскликнул Филипп. – Как чудесно! Как прекрасно! Лучше бы мы не были пленниками. Разве не было бы забавно пройтись по городу, по всем зданиям, посмотреть, во что превратились их внутренности? И все остальные люди. Я их туда не клал.

– Полагаю, это больше похоже на магию. Но … О, со временем мы все выясним.

– Она хлопнула в ладоши. И в тот же миг дверь отворилась и появился тюремщик.

– К вам посетитель, – сказал он и посторонился, пропуская кого-то еще, высокого и худого, в черном плаще с капюшоном и черной полумаске, какие носят во время карнавала.

Когда тюремщик закрыл дверь и ушел, высокая фигура сняла маску и сбросила плащ, показав удивленным, но признавшим глазам детей хорошо знакомую фигуру мистера Ноя – судьи.

– Как поживаете? – спросил он. – Это небольшой неофициальный визит. Надеюсь, я пришел не в самое неподходящее время.

– Мы очень рады, – сказала Люси, – потому что вы можете сказать нам …

– Я не буду отвечать на вопросы, – сказал мистер Ной, чопорно усаживаясь на свой желтый коврик, – но я вам кое-что скажу. Мы не знаем, кто вы. Но я сам думаю, что ты можешь быть Избавителем.

– Мы оба, – ревниво сказал Филипп.

– Один или оба. Видишь ли, в пророчестве говорится, что волосы Разрушителя рыжие. А ваши волосы не красные. Но прежде чем я смогу убедить население в этом, мои собственные волосы поседеют от мыслей и споров. Некоторые люди такие тупоголовые. И я не привык думать. Мне не часто приходится это делать. Это меня огорчает.

Дети сказали, что им очень жаль. Филипп добавил:

– Расскажите нам немного о вашем городе. Это не вопрос. Мы хотим знать, магия ли это. Это тоже не вопрос.

– Я как раз собирался вам рассказать, – сказал мистер Ной, – и не стану отвечать на вопросы. Конечно, это магия. Все в этом мире – магия, пока ты не поймешь ее.

– А что касается города. Я просто расскажу вам немного о нашей истории. Много тысяч лет назад все города нашей страны были построены великим и могучим великаном, который привозил материалы издалека. Это место было населено частично людьми по его выбору, а частично какой-то самодействующей магией, довольно трудно объяснимой. Как только были построены города и заселены жителями, началась жизнь города, и для тех, кто в нем жил, она была такой, какой была всегда. Ремесленники трудились, музыканты играли, поэты пели. Астрологи, оказавшись в высокой башне, очевидно предназначенной для этой цели, начали наблюдать за звездами и пророчествовать.

– Это я знаю, – сказал Филипп.

– Очень хорошо, – сказал судья. – Тогда вы знаете достаточно. А теперь я хочу попросить вас обоих об одном маленьком одолжении. Вы не могли бы сбежать?

– Если бы мы только могли, – вздохнула Люси.

– У меня слишком напряжены нервы, – с чувством сказал мистер Ной. – Бегите, мои дорогие дети, чтобы доставить удовольствие мне, очень старому человеку, у которого слабое здоровье и плохое настроение.

– Но как …

– О, вы просто уходите. Ты, мой мальчик, можешь переодеться в халат, который, как я вижу, лежит вон на том стуле, а я оставлю тебе свой плащ, девочка.

Они оба сказали "Спасибо", и Люси добавила:

– Но как?

– Через дверь, – сказал судья. – Есть правило, пленные не убегают, потому что дают клятву, но пленных не было так давно, вряд ли вы давали клятву, правда? Вы можете просто выйти за дверь. В городе есть много благотворителей, которые помогут вам спрятаться. Ключ от входной двери легко поворачивается, и я сам смазываю его, когда выхожу. До свидания, большое спасибо, что согласились на мою маленькую идею. Примите благословение старика. Только не говорите тюремщику. Он никогда мне этого не простит.

Он встал с циновки, свернул ее и пошел.

– Ну, – сказала Люси.

– Ну, – сказал Филипп.

– Полагаю, мы пойдем? – спросил он.

– А как насчет тюремщика? – спросила Люси. Разве он не поймает его, если мы убежим?

Филипп чувствовал, что такое может случиться. Это было досадно и так же неприятно, как быть связанным клятвой.

– Черт побери! – вот что он сказал.

И тут вошел тюремщик. Он выглядел бледным и встревоженным.

– Мне ужасно жаль, – начал он. – Я думал, что буду рад видеть вас здесь, но у меня все равно нервы на пределе. Сам звук ваших голосов. Я не могу написать ни строчки. У меня голова идет кругом. Не будете ли вы так добры сделать для меня одну маленькую вещь? Вы не могли бы сбежать?

– Но разве у вас не будет неприятностей?

– Хуже этого ничего быть не может, – с чувством сказал тюремщик. – Я и не подозревал, что детские голоса так пронзительны. Идите, идите. Я умоляю вас бежать. Только не говорите об этом судье. Я уверен, что он никогда бы мне этого не простил.

Дети подождали, пока звон ключей тюремщика затихнет на лестнице, открыли дверь, сбежали по многочисленным ступеням и выскользнули из тюремных ворот. Некоторое время они шли молча. Вокруг было полно людей, но никто, казалось, не замечал их.

– В какую сторону мы пойдем? – спросила Люси. – Жаль, что мы не спросили его, где живут Благотворители.

– Я думаю … – начал Филипп, но Люси не суждено было узнать, что он думает.

Внезапно раздался крик, стук лошадиных копыт, и все лица на площади повернулись в их сторону.

– Они нас заметили! – воскликнул Филипп. – Беги, беги, беги!

Он сам побежал к воротам, стоявшим на верхней ступеньке лестницы, по которой они поднялись, а за ним послышались крики и топот преследователей. Капитан стоял в воротах один, и как только Филипп подошел к воротам, капитан свернул в караульное помещение и притворился, что ничего не видит. Филипп никогда не бегал так далеко и так быстро. Дыхание его прерывалось глубокими рыданиями, но он добрался до лестницы и начал быстро спускаться. Это было легче, чем идти вверх.

Рейтинг@Mail.ru