Ловец удовольствий и мастер оплошностей

Вячеслав Борисович Репин
Ловец удовольствий и мастер оплошностей

Я осмотрелся по сторонам. Неподалеку, между скалами, даже кто-то загорал. Компания, не то семья. Где-нибудь рядом, наверное, можно было и укрыться, или уж по крайней мере, если не удастся справиться своими силами, попросить о помощи.

Безропотно мне подчиняясь, скрепя сердце от боли, что было заметно по ее лицу, Элен поднялась на здоровую ногу. Я взвалил на плечи наши вещи. Мы медленно заковыляли в сторону скал и компании. Однако метров через сто я понял, что ей очень трудно так продвигаться, здоровая нога увязала в рыхлом песке. Нести ее на себе я тоже вряд ли смог бы по такому песку, да еще и с вещами, я даже не пытался.

Я оставил ее посидеть одну. И быстрым шагом направился к компании у скал.

Молодая женщина, в одном бикини и в соломенной шляпе, уже видимо заметившая нас, когда мы перескакивали с места на место на трех ногах, уже шла навстречу. И не прошло минуты, как шведская семья с детьми подросткового возраста окружила нас с Элен и, объясняясь с нами по-английски, предлагала свою помощь. Это было, конечно, очень кстати.

Оказалось, что их машина запаркована недалеко. Вверху на дороге была стоянка. Они предлагали подвезти нас до моей машины, оставленной, как я объяснял, гораздо дальше, на выезде из последнего населенного пункта, отсюда ближайшего, но я даже не мог вспомнить его название.

Рослый и немолодой, седовласый швед заверил своих, что справится сам. В конце концов, нас было теперь двое мужчин. Чтобы не мучить бедную Элен передвижением вскачь по песку и камням, мы подхватили ее под плечи и просто понесли к подъему на дорогу, делая остановки через каждые пять-десять метров. Худощавый подросток, сын нашего помощника, следом нес наши пожитки.

Элен уверяла меня, уже по-русски, что ей больше не больно, что она и сама в состоянии делать шаги, опираясь на нас. Однако, посматривая на ее лицо с подсохшими губами, почему-то ставшее бледным, отстраненно-понурым, я ловил себя на мысли, что ей, похоже, становится плохо. Что, если это укус какой-то твари? Морские ежи тоже бывают разные. Хотя я и не слышал, чтобы здесь, на юге, водились ежи вредные, ядовитые.

Улоф – так звали шведа – оказался добродушным, отзывчивым малым. Видя, что я не на шутку взволнован, он был готов везти нас до самой больницы. Правда, непонятно – в какую именно. Положиться на навигатор? Он как будто бы указывал, если активировать нужную опцию, лечебные центры или пункты оказания помощи. Но мы вполне могли доехать сами. До Канн или даже до Ниццы, – я собирался принять решение по дороге в зависимости от самочувствия Элен и от движения. Паниковать не хотелось. Лучше всего было, конечно, показать ее ногу в Ницце, поближе к дому.

Когда мы подъехали к «ягуару» и пересадили ее в мою машину, швед поинтересовался, как нас обоих зовут. Имя облагодетельствованной им девушки ему понравилось.

– Good luck, Хэлен! – добросердечно попрощался он.

Швед попросил меня, позвонить ему, когда мы доедем до больницы, чтобы уж совсем быть спокойным, и дал мне ввести свой номер телефона – французский, сотовый.

* * *

Вечер выдался не свежий, а душный. В городе опять нечем было дышать. Над Ниццей собиралась гроза. Уже скоро два часа прохлаждаясь на улице в прибольничном скверике в ожидании звонка Элен и решения врача, который взял ее на поруки в отделении скорой помощи, при первых каплях, зашлепавших по асфальту, я предпочел вернуться в холл приемного отделения.

Больница выглядела зашарпанной. Чуть ли не вокзальная атмосфера, бестолковая суета персонала, всеобщее раздражение не внушали большого доверия. Но вскоре Элен всё же перевезли в отдельную временную каморку. Накрытая покрывалом из фольги, бледная, над вид измученная, жалкая, она ни на что не жаловалась. Но как можно лежать под таким «одеялом»? Можно ли вообще доверяться дежурному врачу, на вид не больше тридцати, который разгуливал руки в брюки, с полным равнодушием ко всему происходящему, уже видимо насмотревшись здесь всякого?

Я настаивал на объяснениях. Врач настаивал на необходимости сидеть и ждать своей очереди. Больных было слишком много.

Наконец он вернулся с анализами и снимками. Мы отошли с ним в сторону. Словно мне назло, Элен решили не отпускать. Артериальное давление анормально низкое. Верхнее – не выше восьмидесяти. Стопа опухла. Да и лицо не меньше. Налицо все признаки тяжелой аллергии. На морской йод? На ежа? Ни она первая, ни она последняя… Врач хотел понаблюдать за ней до утра, а меня просил стразу же разобраться со страховкой. Ведь речь шла о госпитализации иностранки.

Когда я вернулся к Элен, чтобы хоть ее-то состояние не усугублять сомнениями и беспокойством, я объявил ей о решении медперсонала, поддержал его. И она чуть не вскочила со своей лежанки.

Пропадает утренний билет на поезд. Ее ждут в Париже. Она должна забрать ключи от квартиры, в которой ей вновь предстояло остановиться. Что рассказывать сестре Ольге?

Я успокаивал ее с четверть часа. В затем, взяв ее бумаги, благо страховой полис она носила с собой в сумке, вышел в холл, чтобы позвонить по всему указанным номерам и попытаться хоть что-нибудь выяснить.

С полисом, к счастью, не было никаких сюрпризов. Непонятным для меня чудом механизм сразу же заработал. Звонили теперь мне. Требовали уточнений, подтверждений. А затем медсестра, помогавшая оформить госпитализацию, пришла и заверила меня, что всё уладилось. Служащие страховой компании вошли в прямой контакт с больничной администрацией. Элен собирались везти в палату…

Я вышел на улицу уже после девяти. Дождь перестал. Подсыхало. Откуда-то из-за корпусов, из парка или из другого сквера, который просматривался чуть дальше, тянуло запахами сырой земли и листвы.

Ехать на вокзал менять ее билет? Но я даже не знал, что за билет у меня в руках, подлежит ли он вообще обмену. Теперь стало принято покупать дешевые, а такие проще выбросить. Тащиться к себе в Сен-Блез? Мне не хотелось ни того, ни другого, ни третьего.

Оставив и вещи и бумаги в «ягуаре», я вернулся в небольшой сквер, некоторое время сидел на непросохшей скамейке и глазел в небо, просветлевшее, но по-прежнему затянутое кучевыми облаками. Самых неожиданных форм, отвесные, вертикальные. В последних лучах заходящего солнца облака вбирали в себя над морем такое количество оттенков, от ультрамаринового до розового, нежно-серого, сизого, кораллового и просто золотистого, что не удавалось оторвать взгляд, не удавалось ни на что решиться.

Конечно, нужно было позвонить нашему шведу. Ведь я пообещал. Но первым делом я позвонил Коле. Они с Андреем давно закончили рабочий день, ждали нас, чтобы сесть ужинать, как и вчера, вместе. Я просил не ждать меня, садиться за стол без меня и обещал скоро приехать, – по дороге хотел сделать покупки, ведь в холодильнике хоть шаром покати. И только тут до меня дошло, что я должен всё же объяснить, почему я возвращаюсь один. В двух словах я сообщил о нашем ЧП…

Ужинать без меня парни так и не сели. От приглашений хозяев в ресторан отказались, ждали моего возвращения. К этому времени они успели побывать в местном супермаркете, воспользовавшись тем, что Пьерик ехал за покупками, запаслись там бутылкой скотча из опасения, что оставшегося со вчера на всех сегодня не хватит, купили огромную дыню, картошки и еще какой-то ерунды, за что я чуть было не отчитал их, – они тратили еще не заработанные деньги.

Ужинать мы сели почти в полночь и опять ели жареную картошку с луком. Но сегодня мы обошлись без антрекотов. В конце концов, за окном стояла ночь. А вставать им предстояло в шесть…

* * *

Пьерик кружил со шлангом вокруг рыдвана, обмывая с его боков наплывы белесой пыли, когда около полудня я вышел во двор, к конюшням, намереваясь ехать в Ниццу.

По его глазам я понял, что он хочет мне что-то сказать.

– Ребята попались… Ну просто золотые руки. Всё умеют делать. Перечинили тут, – взахлеб заговорил Пьерик. – Газонокосилку починили… Этот, второй парень, как его?

– Андрей?

– В армии, говорит, механиком был. Они за три дня управятся. Так что я у вас должник.

– Бог с вами, Пьерик. Это я должник.

– Только ужинать отказываются, – жаловался он.

– Да это из-за меня. Они не хотели оставить меня одного, ждали.

– Так вы бы вместе. Мы же договаривались, – бормотал француз. – Я слышал, что сестра Николя.., – Колю Пьерик уже нарек по-своему, на французский манер, – в больницу попала?

В двух словах я объяснил ситуацию. Отъезд Элен сорван. Я как раз собирался ехать к ней.

Пьерик недовольно качал головой. Но я и без того чувствовал себя глупо. Разве не я надоумил девушку поехать со мной шляться по пляжам? Не я ли позволил ей лазить по рифам босяком, не снабдив ее резиновыми тапочками. Но на эту тему и говорить не хотелось.

В эту ночь я мало спал. Под утро опять ударила гроза. Вокруг грохотало. Среди ночи пришлось ходить вокруг дома и проверять, закрыты ли ставни, окна.

Я пообещал Пьерику вернуться пораньше и прийти с ребятами ужинать. Хотя, конечно, предпочел бы свое вечернее одиночество за садовым столиком.

– Вот это отлично! – косноязычно одобрил Пьерик. – Скажу Герте. Она что-нибудь приготовит на всех. Но вы точно приедете?

– Точно.

У Элен было бледное лицо, потерянный взгляд. Она сидела на балконе в плетеном кресле. Едва я увидел ее одну через витраж из коридора, по которому мне предложили пересечь отделение общей медицины, чтобы пройти к «комнате отдыха» – так здесь называли лоджию, где ютилась пара плетеных кресел, – как мне стало очевидно, что ее не выпишут и сегодня.

В синей бумажной пижаме, с собранным на затылке пучком волос, в черных очках, она сидела на солнце с капельницей. При виде меня Элен вскочила, чуть не сорвала со штатива на колесиках пузырь с лекарством, подведенный ей вену, и едва не оступилась из-за плотно забинтованной ноги.

Я не решался расспрашивать. Спохватившись, показал ей вещи, принесенные в пластиковом пакете, которые приготовил для нее Коля. В пакете лежала ночная рубашка, свитер, пара девичьих футболок, сменное женское белье, новенькие кеды, носки, какая-то книга в мягком переплете. Чтобы не смущать ее, я пояснил, что собирал вещи Коля; но я действительно просто не решился копаться в ее чемоданчике.

 

На пороге балкона вырос силуэт медсестры. Она должна была отвести пациентку на какую-то процедуру или на очередное обследование. Элен не удивилась, ее предупреждали.

Медсестра помогла перенести штатив с капельницей через порог лоджии и пообещала, что минут через тридцать мы сможем встретиться уже в палате. Они медленно поплелись по коридору, следом за капельницей на колесиках.

Элен прихрамывала. Забинтованная нога явно причиняла ей боль. От одной мысли, что ее хрупкая белая стопа, обмотанная бинтом, от которой мне не удавалось оторвать взгляда на пляже, изранена еще и скальпелем, какими-нибудь хирургическими щипцами, грудь мою наполнял холодок.

Довольно глупо было оказаться одному на балконе городской больницы, куда пациенты приходили курить или просто посидеть на солнце, на свежем воздухе. Плетеная мебель. На низком столике – кипа потрепанных газет и журналов. В большом терракотовом вазоне с пожухлым, неухоженным кустом вместо цветов была действительно навалена горка окурков. На улице же – опять жарища. Больница как больница. Несносно медленные, тормозящие на каждом шагу лифты. Повсюду бетон. Подвесные потолки из пенопласта, собранного квадратиками. В коридорах запашок паршивого растворимого кофе. Почти сплошь «цветной» персонал; коренных жителей на эту каторгу уже не заманишь.

Я ждал перед дверью в палату. Элен вернулась минут через двадцать. Мы прошли внутрь. Светло, просторно. Правда, стояли две кровати, кем-то занимаемые, но пустующие, неприбранные.

Она присела на край кровати у окна и виновато улыбалась. Я рассказал, что Пьерик не мог ребятам нарадоваться. Колин друг, помимо строительства, взялся чинить еще и всякий хлам по хозяйству и совершенно покорил пару своими познаниями в механике, приобретенными в армии. Пьерик, человек работящий, но немного безрукий, мне не давал проходу, не переставал меня благодарить. Словом, всё получилось очень удачно. В светлых глаза Элен мелькала смесь наивного ликования и благодарности.

– Ну а вы здесь? Что врачи говорят? – спросил я. – Что делать дальше? Ведь я вижу, вам ходить трудно. Что вам делали? Очистили рану?

– Да, всё очистили.

– Скальпелем?

– Ну, почти.

– Ужасно… Сколько собираются держать? Не из-за ноги же?

– Всё нормально. Хотели отпустить сегодня. Но давление опять их не устраивает. Хотят подержать до завтра.

– Давление – не шутка. Это не связано с носовыми кровотечениями?

– Нет. Думаю, что нет.

– Врачам говорили об этом?

Она взглянула на меня умоляюще.

– Ведь я вообще лекарств не принимаю, – сказала она. – А здесь… Здесь по-другому не лечат.

– Вы на каком языке с ними объясняетесь?

– На французском, на английском.

– Как же лечиться без лекарств?

– Очень даже можно, – улыбалась она.

– У вас родители… врачами были, откуда в вас это?

Она вздохнула.

– Может, я не должен допытываться, но вы болели чем-то похожим?

– Давно, в детстве, – ответила она с некоторым усилием. – Вы не беспокойтесь, ничего страшного.

Я хотел услышать точное название болезни. И вместо этого попросил приоткрыть окно.

– Да, душно здесь… Здесь еще две женщины лежат. Окно не дают открывать. Поэтому я там и сижу. Может, туда пойдем?

– Вы обедали? – спросил я.

– Да, обед приносили.

– Нормальный?

Она вновь уставила на меня умоляющий взгляд.

– Пойдемте, конечно – всполошился я.

И я стал неуклюже помогать ей выкатить за дверь капельницу.

Она планировала уехать прямо из Ниццы, сразу после выписки из больницы. Даже успела посмотреть расписание поездов, воспользовавшись телефоном и какой-то больничной сетью вай-фай, кодом к которой ей удружила медсестра. Но тогда я должен был вернуться в Ниццу завтра, чтобы привезти ее вещи?

Я, конечно, запротестовал:

– А Коля? Уехать не попрощавшись с ним? Вы же из-за него остались. Да и вообще. Сразу из больницы в поезд? Не могу согласиться. В конце концов, на мне лежит ответственность за всё это.

Одними глазами Элен опять умоляла не развивать тему дальше.

– Билет я вам куплю, как только выпишут… А вам надо остаться на день-два, – настаивал я. – Я вообще могу поселиться у Пьерика с Гертой, в гостинице. На пару дней. Ничего страшного не случится.

– Глупо как-то, – обронила она.

– Да нет, в этом есть что-то…

Она взглянула на меня вопросительно.

– Всё как в жизни, – пошутил я.

– Всё наоборот?

– Наоборот. Не так, как планируешь… Может, у вас по-другому получается?

– Не могу же я портить вам отпуск.

– Всё совсем наоборот.

Она что-то мельком сверила по моему лицу и промолчала. Пару минут мы сидели молча.

– Вы же не просто так приехали. Разве, вы не пишете, когда вы на отдыхе?

– Я уже объяснял.

– …что перестали писать.

Я всплеснул руками и стал ее уговаривать:

– Смотрите, какая погода! Лето. И не так жарко, как бывает. Очень хороший сезон в этом году.

Она едва заметно улыбалась краем глаз.

– Я решил провести лето как получится, жить по течению. У меня в жизни многое изменится в этом году. Мне кажется, что это лето последнее из той прежней жизни.

– Что изменится?

– Трудно объяснить. Так мне кажется.

– Только за билет я сама заплачу, – глубоко вздохнув, сказала она.

– Хорошо. Согласен.

Она всё же пристыдила меня взглядом.

– Самые правильные решения принимаются по необходимости. Есть такая житейская премудрость, – будто оправдываясь, заверил я. – Это сложно бывает понять. Сложно отказаться от идеи выбора. Еще сложнее увидеть в этом хорошую сторону. Но это так. Если понимаешь это, всё становится проще. И не ждешь ничего. Ни плохого, ни хорошего.

– Вы по этому правилу и живете?

– Не всегда, – не сразу ответил я. – Вряд ли это правило.

Час спустя я опять я сидел на той же скамейке. И опять мне никуда не хотелось уезжать, отдаляться. Как только я это делал, во мне разрасталась какая-то яма, пустота. И росла неуверенность во всем. Я забывал притормозить на красный свет. Вещи валились из рук. В супермаркете я забывал забрать банковскую карточку из платежного аппарата, благо меня успевали окликнуть. В противном случае я бы остался без прав, без денег, без головы.

* * *

Как врач и пообещал, ее выписали на следующий день к обеду, чтобы не оставлять на выходные. Приехать вовремя, к часу дня, мне не удалось из-за пробок. Когда я вошел в палату, было уже почти три часа. Зато ее накормили обедом, и для нее это было лучше любого ресторана, в который мы могли бы попасть в этот час; плохое питание во французских больницах встречается редко.

Выписка представляла собой копию документов, приготовленных для страховой компании. Ясного диагноза так и не было. Значились лишь указания на острую аллергическую реакцию, вызванную неустановленным аллергеном; даже тесты, получалось, сделать не удосужились.

Элен хотела сразу же определиться с отъездом. Я взглянул на расписание поездов. Вариантов предлагалось много. Но Интернет плохо работал, связь зависала. С бронированием и оплатой билета по телефону мы бы провозились долго, проще было заехать на вокзал; на этом она и настаивала.

Билеты на среду, на вторые сутки после ее выписки, оказались слишком дорогими, в полную цену. Элен настояла на своем: купила билет вдвое дешевле, который уже подыскала себе за день до этого в больнице, воспользовавшись вай-фаем. Завтрашний отъезд стал неминуем.

В ее глазах я не видел никакого желания мчаться в Париж сломя голову, вскочив в первый же поезд. С забинтованной ногой? Как она будет передвигаться одна? Ей не удавалось скрыть в себе какого-то противоречия, она то и дело отводила глаза в сторону.

Я распахнул дверцы машины. С минуту мы топтались на солнцепеке, чтобы дать салону проветриться.

– Вы никогда не видели, как падает самолет? – спросила она.

– Самолет. Почему вы об этом спрашиваете?

– Так, подумала… Ужасное зрелище.

На ногу она больше не жаловалась, и весь день мы провели в коротких прогулках по окрестностям, не отдаляясь от дома, немного для тренировки, чтобы убедиться, что она может передвигаться без посторонней помощи. Ужинали же все вместе в ресторане, за отдельным столом в конце веранды, который Герта обычно придерживала для себя и мужа.

С утра я отвез Элен на вокзал. Через день в Париж отбыл и Коля с другом, пообещав хозяевам вернуться поработать еще в сентябре. На вокзал их отвез сам Пьерик. Все разъехались.

И я вдруг почувствовал вокруг пустоту. Я вдруг не знал, как выбраться из сплина. Воли не хватало на самое простое, сварить себе кофе на завтрак, порцию макарон на обед. Казалось очевидным, что отдых в одиночестве – это что-то придуманное, невозможное…

Я мучился бессонницей уже четвертую или пятую ночь подряд. Это длилось с того дня, как Элен попала в стационар. Ночами я слушал в окно неумолимый стрекот. Старался завешивать окна так, чтобы в спальню не проникал лунный свет, с трех ночи столь яркий, что весь двор просматривался до мельчайшей детали. Лишь на рассвете, когда за шторами розовело и в ночной какофонии двора наступало затишье, хотя и недолгое, на смену которому приходил другой мир звуков, и начинали осторожно петь птицы, мне удавалось заснуть на час или на два. Стоило же заснуть, как продолжался всё тот же неумолимый процесс, уже не в уме, а письменно – процесс нанизывания смыслов на какую-то нескончаемую нить, но теперь уже в буквальном смысле слова.

Я правил во сне свой собственный текст. Чаще всего уже написанный. Подчищал пунктуацию. Что-то перечеркивал или добавлял на полях. И почему-то помнил во сне весь текст наизусть. Я мог бы даже повторить его в первичной, черновой и затем в исправленной версии. Правда, утром, ближе к одиннадцати, – вернуться в реальность раньше от одурманивающего, короткого сна не удавалось, – я не мог вспомнить ни строчки из прочитанного и написанного ночью. До мельчайших подробностей помнил лишь сам процесс, как некую оболочку. Всё смысловое наполнение бесследно куда-то исчезало.

* * *

В четверг неожиданно позвонил Николай-Николаич. И с ходу спросил меня, что я надумал, решил ли я окунуться в издательское дело. Вторя его неделовому расхлябанному тону, я отвечал расплывчато. Наконец стало ясно, зачем я ему понадобился. Он приехал во Францию загорать. Сначала я подумал, что ему просто некому позвонить. И тем же развязным тоном поинтересовался, не на яхте ли он прохлаждается в такую жару, не на рейде ли «его корабль» где-нибудь под Каннами.

– Вот не угадали… Но почти, – прозвучал уклончивый ответ. – У нас на палубе ветерок. Это у вас там жара постоянно. Я в море. Вот смотрю в бинокль на Ниццу. Издалека – загляденье.

В следующий миг я зачем-то признался – пожалуй, всё же удивленный совпадению, – что я нахожусь на тех же широтах, неподалеку от Ниццы. Сижу, мол, в горах и смотрю как раз в сторону моря.

– Ну, видите… – Он был в некотором замешательстве. – Вы-то что в Ницце потеряли?

– Я здесь каждый год в это время. А вы? – нахально спросил я.

– Завтра после обеда чем вы заняты?

– А что случилось?

– Можно встретиться.

– Eсли только вечером, – сказал я. – За ужин платить будете вы. Вы как-то уверяли, что задолжали мне ужин.

– Так и быть. Заплачу я. Часиков в семь созвонимся еще раз… Только не в семь утра, не перепутайте, – съехидничал N. N.

Провести в городе вечер и ехать скорее всего через пробки – нужны ли мне такие приключения? Готовиться к встречам с Николай-Николаичем я не любил. В эти минуты вдруг всплывало всё то, чего не хочется держать в памяти: невыполненные обещания, болтовня о деньгах и непонятно еще о чем, которая всегда отравляла меня на несколько дней. В то же время представлялся удобный случай выполнить обещанное Эстер, вручить книгу Николай-Николаичу уже завтра. Попросить ее прислать мне рукопись прямо сюда, на юг? Это было проще, чем откладывать на сентябрь, да еще и тащить в багаже пару ненужных мне килограмм. Захочет ли он с ней кататься?

После обеда я позвонил Эстер. Оказалось, что она уже неделю как на юге. Взяла отпуск и уехала в родительский дом под Сен-Тропе, пустующий в этом году, и даже успела «одуреть» от скуки, на что сразу пожаловалась. И я сразу понял, что она запросится ко мне в гости.

Я объяснил ей, что к чему, объяснил ситуацию с ее книгой: появилась возможность передать ее N. N сразу. Немного удивившись моему предложению, она пообещала сделать всё зависящее от нее, чтобы текст мне доставили завтра же срочной почтой, не позднее, чем в полдень.

 

– Ты где живешь? В гостинице? Уверена, что всё там же. Рядом с Сен-Блезом?

Я не успел ответить, как она добавила:

– Какой ты всё-таки консерватор.

– Откуда ты знаешь это место?

– Я же приезжала к вам… С Ванессой. Забыл? Когда же это было? Вы жили то в номере, то в домишке небольшом.

– Ах, да… В домишке я и остановился.

– Дорогой мой, раз ты завтра занят, то до начала следующей недели я уже никак не смогу приехать,.. – залепетала она знакомым, сладковатым голосом. – Или в воскресенье, ближайшее… Какие планы у тебя на воскресенье?

Я раздумывал, или просто не мог подобрать нужной ноты.

– Знаешь, уж лучше в понедельник, – сказал она. – А то мне в Париж нужно вернуться, на неделю… Насчет этой рукописи, ты молодец, всё правильно. Нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. С меня взыщется. Ты почему молчишь? Ты здесь, алё?

Решив созвониться в следующий понедельник, с утра пораньше, мы попрощались.

Пакет Герта приняла прямо из рук посыльного в десять утра на следующий день. Кроме кипы бумаг, мне уже знакомых, хотя я и сожалел, что распечатку мне прислали свежую, не ту, на которой я оставил свои пометки при чтении, они могли бы существенно упростить дальнейшую возню с текстом, в пакет было вложено еще пару книг, изданных в неизвестном мне издательстве, всё на ту невеселую тему, но уже других, незнакомых мне авторов…

Николай-Николаич был приодет в футболку с короткими рукавами, в рваные джинсы, на босых ногах – совершенно нелепые сандалеты. Впервые я видел его в таком виде, не в костюме. От него пахло терпкими мужскими духами, показавшимися мне тяжеловатыми, с запашком.

Его сопровождала белесая особа лет тридцати. Они были накоротке, но не в близких отношениях. Пассия друга, родственница? Наряженная в непонятного стиля полупляжное-полувечернее платье, на ногах – почти невидимые шлепанцы, полуголая, и уже по глазам было понятно, вряд ли отличавшаяся особенными умственными способностями, но знавшая свое место и умевшая себя держать в своей среде, она косилась на меня с приветливой настороженностью.

В ресторан, находившийся почти на самом променаде, нас впустили как делегацию. Просторный, дорогой. Название заведения мне что-то напоминало, хотя сам я в такие места не ходил.

Мы расселись вокруг заранее заказанного круглого стола у окон. Нам принесли воды, виски, льда. Белесая провожатая попросила стакан томатного сока. Оценив каприз, метрдотель даже слегка поклонился.

Николай-Николаич был загорелым, выглядел, здоровым, до неприличия благополучным. Он даже сбросил пару килограмм. Благодушно глазея по сторонам, он то и дело сверял что-то по мне скептическим взглядом. Мол, хорошо же вы здесь живете, ничего не скажешь, а всё жалуетесь.

– Корабль прямо в порту пришвартовали? – спросил я.

– Яхту… Нет, не в порту, – поправил он.

– В море оставили и на вертолете прилетели?

– А что вы предлагаете? Знаете сколько берут за стоянку? И место заранее бронировать нужно. Вот как столик в этом ресторане. С вами разве можно заранее о чем-то договариваться? Себе дороже…

Он поманил официанта, попросил принести оливок и пригубил свой «пьюр молт».

– Своей вот пока не обзавелся. Яхтой… А зачем? В аренду проще взять. Шестьдесят тысяч за одно плаванье. Евро… Зато с командой, с поваром. И сразу столько друзей, желающих – не оберешься! Я вот только за билеты отказываюсь платить. Билеты сами, говорю, покупайте. Да Кипра долететь – не такое уж разорение. В этот раз мы отплыли с Кипра… А всё остальное – это на мне, пожалуйста… – Он впервые делился со мной подробностями своей личной жизни. – И что вы здесь делаете? – спросил он. – Жара, говорят, упаси господи.

– Выше не так жарко. Я за городом.

– Ах да. В горах… – Память никогда его не подводила. – На лыжах там не катаются? А то мы с Алей… А, Аля?

– Катаются. Но зимой, – ответил я.

– Ну и что вы решили с издательством? – спросил он в лоб, без прелюдий.

– Такие решения не принимаются на пустом месте, – не сразу ответил я, хотя и понимал, что именно сейчас на этот вопрос лучше ответить с ясностью. – Какие деньги вы вложите? Согласны ли вы поделить доли пятьдесят на пятьдесят? Деньги ваши. Работа на мне. Без гарантированных пяти тысяч в месяц я не возьмусь. Это минимум. Вы согласны на это? – Всё это я выдал одно тирадой, причем совершенно спонтанно, не задумываясь.

– Согласен, – усмехнувшись, ответил он. – Только если будет бизнес-план с расчетами.

– С расчетами доходности?

– Вложений, доходности… Сколько нужно, уже прикинули?

– Вы же сами говорите: нужны расчеты. Меньше чем двести пятьдесят тысяч евро, вкладывать вообще нет смысла. Книгоиздание – капиталоемкое дело. Вы лучше меня знаете.

Николай-Николаич кивнул.

– Хорошо, а если точнее? – спросил он. – Какая отдача будет через два-три года?

– Наобум не могу ответить.

– Аля, ты во сколько оцениваешь? – несуразно легкомысленным тоном обратился Николай-Николаич к своей спутнице, мне же пояснил: – Аля менеджменту в Швейцарии училась. А в Париже в финансах работала.

– Расчеты необходимы, – поддержала меня его спутница.

– Нужен ясный план. Каталог будущий, концепция, – добавил я.

– Ну, разумеется, – не оспаривал Николай-Николаич. – К какому сроку расчеты-то сможете подготовить?

Я прекрасно отдавал себе отчет, что если какое-то принципиальное решение не будет принято сейчас и если дело вообще не будет запущено в начале осени, то его можно смело задвигать в долгий ящик. Да и на что мне жить с октября? На социальное пособие, которое и так уже пришлось оформлять на частичную оплату аренды жилья, хорошо что такие поблажки вообще еще где-то возможны. Куда я, спрашивается, опять всё отодвигаю?

Мы стали выбирать блюда. Они предпочитали рыбу. Для меня утиное магрэ с апельсиновым соусом. И на всех запеканку со сморчками, официант настойчиво ее расхваливал.

Нам принесли еще по порции виски. И Николай-Николаич вдруг спохватился:

– Вы не напьетесь? Нам-то пешочком. А вам в горы ехать.

– К сентябрю я сделаю бизнес-план и расчеты. Составлю проект каталога. Только ради бога, вы на меня всё не валите, – предостерег я. – Тут ваша помощь будет необходима.

Николай-Николаич одобрительно покачнулся.

– Главное в цифрах – доходность. Которую можно было бы считать приемлемой. И стоимость печати самих книг… Вам придется раскошелиться, – предупредил я. – Придется поделиться связями.

Николай-Николаич, цедивший «пьюр молт» уже без льда, всё так же едва заметно приклевывал головой.

– А авторские права? Во что они будут обходиться? – Он словно мне не верил.

– Здесь как в России теперь. Гонорары – одно название, – заверил я. – Таких авансов, как раньше, никто не платит. Пишущий люд соглашается. Правда, рантье еще не обнаглели до такой степени, как в Москве. А так бы завалили деньгами весь книжный мир… Гонорары теперь рантье платят издателям. За выпуск их сочинений, за свой счет, – добавил я, уставив на Николай-Николаича прямой взгляд; я давно подозревал, что он, как и поголовное большинство его московских коллег, стал зажимать гонорары таким, как я, потому что полно появилось точно таких же претендентов, советских рантье, как я их называл, лезших с деньгами и готовых платить за издание из своего кармана, так что, если думать только о выгоде, было из чего выбирать. – Что касается авторских прав русских авторов, это будет лежать на вас. А я буду покупать права у вас, по льготным ценам, – пояснил я.

Николай-Николаич схватывал всё на лету. И как всегда, когда он прихлебывал что-нибудь крепкое, в нем ослабевал интерес к деловой дискуссии.

– Аля, скажи нам, какую доходность заложить в бизнес-план? – спросил он спутницу таким тоном, будто от нее что-то зависело.

Та взглянула на меня с понимающей улыбкой.

– Сегодня и шесть, и пять, и четыре. В Европе и этому рады, – ответила она, не сводя с меня глаз, будто старалась понять, насколько всерьез я отношусь не к словам ее, а к самому ее присутствию.

– В течение двух-трех лет – доходности не будет, – предупредил я. – А потом – и четыре, и пять, если хотите, и больше. Если дело встанет на ноги, если не тратить лишнего, то и до сорока можно дотянуть.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40 
Рейтинг@Mail.ru