Ловец удовольствий и мастер оплошностей

Вячеслав Борисович Репин
Ловец удовольствий и мастер оплошностей

Лет пять назад от «ягуара» я решил избавиться. Слишком старый – уже старым я его и купил – и прожорливый, чтобы можно было гонять такой автомобиль через всю Францию, к тому же любой ремонт требовал теперь настоящих капиталовложений. Однако взрослый сын хозяев, решивший машину купить – я попросил всего две тысячи евро, – денег мне так и не заплатил. Пока не подвернется новый покупатель, или сам я, чего доброго, не пожелаю машиной воспользоваться, и пока она по-прежнему оформлена на меня, родители держали «ягуар» на безвременной стоянке, загнав рыдван в пыльный конец старой конюшни, которую переоборудовали под хозяйственные помещения.

В Ницце стояла ясная теплая погода. Обычный в это время года духоты не чувствовалось. Одно это вселяло в меня уверенность, что я не очень просчитался, решив бросить все дела в Париже и ехать, что называется, загорать, несмотря на крах всех жизненных планов, незаметно сотрясавших мою жизнь который месяц.

Добраться на подворье под Сен-Блезом мне удалось только к полуночи. Городской микроавтобус, которым мы с Ванессой привыкли пользоваться, потому что он бывал пустым, и не было смысла тратить полсотни евро на такси, после восьми вечера уже не ходили. Наверное я перепутал летнее расписание с предыдущим, зимним. Я остановил в Ницце такси. Оно влетело в шестьдесят с лишним евро.

Выбравшись из такси в черном дворе, где всё дышало свежестью и со всех сторон доносился оглушительный стрекот, а в окнах хозяйского отеля, в глубине хорошо знакомого мне, но чем-то изменившегося подворья, еще горела добрая треть окон, я понял, что все мои усилия и затраты стоили того.

Вернувшись в гостиную, которую теперь наполняла хоть какая-то ночная свежесть и вместе с тем немного тяжелый, дурманящий аромат незнакомых цветов, я извлек из вещей припасенную фляжку, налил себе двойную дозу виски, завалился в плетеное кресло у окна, через которое на меня в упор смотрело черное, но ясное южное небо, сплошь усыпанное звездами, и поклялся себе, что завтра же, если удастся подключиться к хозяйскому вай-фаю, напишу Ванессе письмо. К ее матери в Лион? Куда-то еще? Но может быть, лучше просто выпить за ее здоровье?

* * *

Хозяйка Герта, бывшая швейцарка, пришла посидеть со мной за столиком у себя в ресторанчике, куда я отправился завтракать. С непроспавшимся видом она грелась на солнце, которое с утра пораньше палило через витраж, поила меня крепким кофе и рассказывала о своем житье-бытье. Пьерик – так звали мужа – поехал за овощами на местный фермерский рынок.

В отеле свободных мест не оставалось. Пустовал всего один номер. Да и тот забронировали. А до этого, до начала июля, номера простаивали. И им даже пришлось призадуматься о своих планах на будущее. Еще один-два таких сезона, и крах. Чем платить сезонным работникам? Как платить налоги? Кризис…

Тем временем, пока еще не было настоящего наплыва туристов, муж решил расширить ресторанное помещение. Он хотел достроить веранду со стороны долины, да и вообще подумывал о том, как «диверсифицировать» весь этот скромный бизнес. Но работы затянулись. В начале мая муж был вынужден ремонт притормозить. Сначала лучше было снести старую стену, которая сужала вид с южной стороны. И он не решался браться за работу один, с братом. Да еще и непогода. То дождь, то ураганный ветер, холодина…

Наш телефонный разговор, состоявшийся за пару дней до моего приезда, насчет двух молодых работников, которых я хотел к ним пристроить, пришелся кстати. Они с мужем склонялись к тому, чтобы нанять молодых людей сразу же. Просто не были уверены, что работа окажется им по плечу, ведь ни тот, ни другой не был профессиональным каменщиком. И я не стал Коле заранее многого обещать.

Мы вышли с Гертой осмотреть флигель, где велись работы. Вопреки утверждениям хозяйки, работа была проделана большая. Оставалось удивляться, что муж ее смог всё это осилить сам. Но старая стена, выходившая на восток, теперь высилась здесь действительно ни к селу ни к городу. Я понимал, почему им хотелось расчистить пространство. Убрать стену, расширить всё помещение, установить большой витраж. Но на это Пьерик тоже пока решался, опасаясь, что ветреную сторону будет нелегко протапливать. А если не витраж – то, по крайней мере, пара больших окон, за счет чего могло получиться светлое и даже просторное помещение с прекрасной панорамой, идеальной для загородного ресторана.

Предприимчивая Герта предлагала принять ребят на пару дней. Работы, мол, всё равно непочатый край. А потом, мол, посмотрим. Взглянув на них уже за делом, они с мужем могли бы решить, как быть дальше. Ей казалось справедливым принять ребят на два-три дня, с полным пансионом, при условии, конечно, что на дорогу они потратятся из своего кармана.

Я сразу дал на всё согласие. Мы решили, что я сегодня же дозвонюсь и попробую запланировать приезд парней уже на этой неделе, с четверга по субботу или воскресенье. На этот срок у Герта могла выделить двухместный номер…

Мой добрый старый рыдван, от которого еще недавно я хотел избавиться, завелся почти сразу же, стоило переставить аккумулятор с другой машины, пока мой подсевший подзаряжается от внешнего зарядного устройства. Левое переднее колесо оказалось спущенным. Простояв в смятом виде наверное целый год, резина могла уже не выправиться как следует и могла застучать от нарушенного диаметра, тогда пришлось бы менять обе передние покрышки. Однако уже через пару минут, едва я смыл с капота бархатный слой пыли, сел за руль и с ветерком прокатился до ближайшего супермаркета, при котором работала бензоколонка, я понял, что все мои опасения напрасны.

Ничуть не меньше заросший пылью и изнутри, но привычно попахивающий старой кожей, «ягуар» послушно шелестел колесами по витиеватому шоссе и казался мне вдруг родным, одушевленным. Каким далеким казался этот мир от всего привычного. Почему не поселиться здесь навсегда? Найти себе какой-нибудь дело, которое могло бы обеспечить минимальными средствами к существованию. Много ли нужно? А об остальном забыть. Наверное только так, только в таких вот условиях простого быта и вообще обыденного отношения к жизни люди и обзаводятся семьей, домом, производят на свет детей. Жизнь они проживают незаметно, но в конце концов, полноценную, в труде, посвящая себя простым, настоящим проблемам.

* * *

Я не решался звонить под Канны уже целую неделю. Звонок на мобильный телефон дошел бы до Элен через Москву. Хотя и роуминг, а платить всё равно придется. Лишних денег у нее не было.

Поехать наугад? Ведь она мне всё объяснила, записала: где, когда. Но это выглядело бы немного странно. Я вообще не мог взять в толк, что стоит за мероприятием и почему «выставку» проводят в католическом храме? Да и на «ягуар» не было страховки. Кататься вокруг дома – это еще куда ни шло. Но ехать в Канны по главным местным трассам – это уже совсем другая история.

Коля и его друг на запланированный конец недели отлучиться из Парижа не могли. Работа не отпускала их до будущей среды. Мне же Элен говорила, что ее поездка на юг с сестрами коллективная. Уехать в Париж она должна вместе со всеми еще до вторника или в сам вторник. Получалось, что она уедет раньше, чем мог приехать ее брат.

Я позвонил ей в воскресенье около одиннадцати утра. Звонку она вроде бы обрадовалась. Но выдерживала паузы. Что-то ее сковывало, мешало говорить.

Я спросил, остается ли у нее время лично на себя, ходит ли она купаться, отдыхают ли они вообще, и не могу ли я навестить ее сегодня?

На все мои вопросы она ответила одной фразой:

– Конечно, приезжайте.

Про себя я чуть ли не считал количество сказанных слов; каждая секунда стоила ей денег. Вдруг неловко было расспрашивать, где я застану ее, в какой момент лучше приехать. Удобно ли это вообще? И я просто предложил встретиться перед входом на их выставку, в надежде, что успею добраться вовремя. На этом мы и порешили.

В Канны я въехал на час раньше, чем планировал. Движение на трассе А-8 быстро рассосалось. Мой «ТомТом», компактный автонавигатор, который я всегда возил с собой, вскоре вывел меня в северный пригород, на разъезд перед площадью с платанами. Женским голосом аппарат объявил: «Вы достигли точки назначения».

Сразу припарковаться? Поискать бесплатное место в улочках и, пока есть время, пообедать? С утра, после завтрака, я так ничего и не ел.

При первой же возможности я свернул с площади. И стоило мне вырулить по брусчатке куда-то вверх, между домами полусовременной застройки, как мне удалось припарковаться. Стоянка оказалась еще и бесплатной.

В городе стояла несносная духота. Блеклая дымка, для здешних мест типичная в знойные дни, застилала весь небосвод. Без ветра, обдувающего на скорости, я вскоре взмок. Расставшись с летним пиджаком, в который я вырядился непонятно зачем, оставшись в одной рубашке, я направился по спуску назад, к площади, вокруг которой на глаза мне только что попалось несколько кофеен.

Нормальной еды в этот час уже не подавали. Омлет, «крок-месье» (подобие гренки с яйцом и расплавленным сыром), что-то еще в этом роде. Я предпочел простой бутерброд с беконом и корнишонами.

На стойку выставили тарелку с настоящим серым хлебом, похожим на «пуален»[7], и банку с корнишонами и деревянными щипцами. И после того как обхаживающий меня малый с длинными усами, наверное сам хозяин, принес мне бокал красного местного вина, которое оказалось еще и охлажденным, я стал смотреть на всё с облегчением. Именно этим иногда и одаривают провинциальные французские города с их незнакомыми улочками и захудалыми кафе. Здесь непременно чем-нибудь да удивят, побалуют.

 

Нормальной еды в этот час уже не подавали. Омлет, «крок-месье» (подобие гренки с яйцом и расплавленным сыром), еще что-то в этом роде. Я предпочел просто бутерброд с беконом и корнишонами.

После кафе, обойдя площадь, я сразу попал на нужный мне перекресток, к боковому входу в громоздкий местный храм, со стороны даже не похожий на церковь, скорее на музей или просто на старой постройки присутственное место.

Главный вход с высокими дубовыми дверями выглядел наглухо запертым. Я догадался, что найду Элен не за парадными дверьми, а во флигеле, перед которым на тротуаре стоял микроавтобус и топталась горстка зевак.

Я вошел под тенистый, прохладный свод. По-русски я спросил Элен. Женщина в светлом монашеском одеянии, рослая, худая, с правильным славянским лицом кивнула мне и удалилась. Вернулась она вместе с Элен.

Элен было не узнать. Тоже вся в белом, в светлом чепце, не то в косынке, аккуратно связанной на голове, с убранными под нее локонами, она смущенно улыбалась невзрослой, воспаленной улыбкой. Пожав ей руку, я вдруг не знал, как держать себя в новой для меня обстановке, и озирался по сторонам, стараясь быть попроще, подружелюбнее.

Иконы, календари, книги – всё это было разложено и расставлено вдоль стен на столах в не очень светлом и тесноватом помещении. Выставочное хозяйство уже упаковывалось в коробки. По всей видимости, уже сегодня весь этот скарб должны были увезти.

Я спросил у Элен, так ли это. Она подтвердила мою догадку тоном немного извиняющимся. Получалось, что я приехал в самый разгар погрузки.

– Я вас подожду, – сказал я. – Потом какие у вас планы?

– Здесь еще на час работы. Потом все должны ехать в гостиницу, – ответила она. – Вот всё погрузим и тогда…

– Я не могу помочь?

Элен замялась. Я обернулся на донесшийся с улицы шум, и мой взгляд остановился на коробках, горой составленных для загрузки перед распахнутым микроавтобусом.

– Может, буду носить? – предложил я.

– Да не утруждайте себя.

– Нет-нет, я помогу.., – настоял я.

– Матушка! – обратилась Элен к монахине, которая меня встретила. – Нам помогут немного. Мой знакомый…

По тону чувствовалась, что Элен не знает, как меня представить. Однако матушка, нисколько вроде бы не удавившись ни Элен, ни моему присутствию, чуть ли не навязчивому, поблагодарила меня кроткой улыбкой и тактично показала на строй коробок, уже составленных для выноса слева от входа.

Я принялся за работу. Мне помогал коренастый белобрысый малый с лицом аутиста, которого сестры, суетившиеся вокруг, звали Алешей. Их было всего человек восемь, в основном женщины – монахини с ног до головы в светлом. На меня никто не обращал внимания. Все принимали мою помощь как нечто должное. И это позволяло мне всех разглядывать, изучать выставочное хозяйство. Лезть с вопросами я не решался.

В основном это была обычная церковная утварь, какую можно увидеть в церковных лавках. Штампованные иконы, клееные, на дощечках, и даже шитые. Само шитье – подобие плащаниц или хоругвей, но вряд ли оригиналы, скорее всё та же мануфактура с каких-то церковных фабрик. Здесь же лампадные чаши разных цветов. Подсвечники, цветные календари, аудио-диски, книги и некоторые на французском и английском языках, хотя по виду, по обложке, изданные, конечно, не в Европе.

Элен занималась упаковкой книг в дальнем углу помещения. Время от времени она поглядывала на меня с озабоченностью, наверное всё же удивляясь энергичности, с которой я таскал коробки в загружаемый «мерседес» и даже уже начинал верховодить над другими, так работа шла более слаженно.

Алеша, видимо и в самом деле инвалид, привыкший работать под чьим-нибудь руководством, с готовностью мне подчинялся: передвигал коробки поближе к входу, подавал их одна за другой через порог, чтобы дело шло быстрее и чтобы мы не преграждали своей возней проход другим, тоже носившим вещи в машину.

Было очень жарко. Я по-настоящему взмок, то и дело был вынужден пользоваться носовым платком, чтобы просушить лицо и шею. Я жалел, что не прихватил из машины бутылку с водой. Просить пить было как-то нелепо. Что удивительно, никто из монахинь или сестер не потел, как я, несмотря на то, что в свои одеяния они оказывались укутанными с головы до ног, и даже не снимали своих косынок. Упитанный Алеша тоже легко переносил жару. Это бросалось в глаза.

Та же высокая монахиня вдруг подошла ко мне с большой керамической кружкой и, едва заметно улыбаясь, протянула мне воду.

Я молча принял подношение и прочитал в ее глазах деловитое удовольствие, которое неизбежно, наверное, должен испытывать человек, привыкший заботиться о беспомощных, зависимых от него существах. Например, за коровой, подумал я, или еще за каким-нибудь домашним животным.

Может быть, я и вправду никогда еще не видел людей, способных работать так слаженно в полной тишине, без слов. Этому трудно было не удивляться. Все понимали друг друга с полуслова или вообще без слов. Вряд ли это объяснялось только тем, что им уже много раз приходилось проделывать все те же жесты сообща.

Осушив кружку, я вдруг почувствовал себя легко среди этих странноватых и непохожих на меня людей. Меня приняли, не задавая никаких вопросов, просто потому что я здесь оказался. Вряд ли только из-за Элен.

– Вы, наверное, еще хотите? – спросила сестра.

– Спасибо, я бы выпил еще, – сказал я.

Она вернулась с новой кружкой воды и вместе с ней протянула мне аудиодиск и какую-то брошюру.

– Это про нас… про наш монастырь.

Я взглянул на название диска.

– Свято-Елисаветинский монастырь, – кивнул я, будто от меня чего-то ждали.

– Да, в честь преподобной.

– Это под Минском? – спросил я; но нужно было понять и меня, ведь о Белоруссии, проклятой миром, который правил не президент, а некий «батько» с усами, я знал не больше, чем весь прочий мир.

– Да, это рядом, – с той же кротостью ответила та. – Почти в городе, на окраине Минска. Троллейбусом можно доехать…

Час спустя я сидел с Элен на скамье под платанами немного особняком от всей группы. Все собрались, успели прибрать внутреннее помещение и отправить микроавтобус, загруженный по самую крышу, своим загадочным маршрутом. Каким именно – я стеснялся спрашивать, понимая, что всё, что бы мне не ответили, прозвучит слишком неожиданно. Сбившись безмолвной стайкой, все ждали прихода другого микроавтобуса, который должен был отвезти всех в гостиницу.

Элен вдруг спохватилась. Днем, после обеда, ей позвонил брат Коля. Он спрашивал, не могут ли они с другом приехать на знакомство с хозяевами отеля, к которым я их сосватал на заработки, уже завтра. Звонить прямо мне Коля стеснялся, не хотел мне «морочить голову». Элен извинялась за брата, казалась даже чем-то расстроенной. Мне пришлось ее успокаивать.

Конечно, получалась путаница. Элен отбывала в Париж утром, из гостиницы. А остальные сестры всей делегацией и уже без остановок должны были ехать через Париж дальше, прямиком в Минск, хотя кто-то из них и направлялась в Москву. Но мне не верилось, что они всерьез собираются ехать в своем микроавтобусе в такую даль. Годы назад я пару раз проделал этот путь на машине и прекрасно понимал, что значит просидеть на сиденье, глядя в окошко, сотни и сотни километров. Да еще и вдесятером, в жару.

Я понимал, что Герте и Пьерику будет трудно перекроить график заселения отеля. Сезон был в самом разгаре. И каждый сантим был у них на счету. С другой стороны, решено так решено. Зачем откладывать? Я решил прежде всего позвонить Герте (Пьерик по мобильному отвечать не любил), чтобы хоть с их стороны появилась какая-то определенность.

Мест в отеле, конечно, не было. По самую среду. Но Герта вдруг поддержала идею. Он тоже считал, что лучше не откладывать. В конце концов, можно обойтись и без отеля. У них пустовала крохотная студия. Совершенно пустая, без мебели. Одна комната на двоих, душ, кухня. Да и в кухне не было необходимости, если ребят обеспечивать питанием в ресторане. Зато еще и веранда, свой отдельный садик, с общего двора из-за зеленой ограды невидимый. Герта предлагала снабдить спальню двумя хорошими матрасами. Ребята молодые, пару ночей потерпят. На этом мы и остановились.

Чтобы не печься на солнцепеке, я отошел в тень и позвонил Коле. Он сразу ответил. Я попросил его не менять планы и сообщить поточнее о времени прибытия поезда, когда билеты будут уже на руках, чтобы я мог приехать за ними в Ниццу.

Как быть с Элен? Дать ей уехать в Париж, когда брат едет в обратном направлении? Получалось, что они разминутся всего в несколько часов.

– Может, и вам остаться? – спросил я. – Я заберу вас в горы. Переночуете там у меня, в моей квартире. Себе я место найду. Там мест хватит всем. Завтра с Колей увидитесь. Так правильнее, поверьте.

Элен с упрямством замотала головой, но затем сиротливо засмотрелась на своих сестер. Что-то мешало ей сказать «нет». Затем вопросительно скользнув по мне своими светлыми глазами и словно извиняясь за что-то без единого слова, она обронила:

– Зачем вам эта обуза?

Я протестующе развел руками.

– Какая же в этом обуза? Лето. Все отдыхают. И я тоже… Да и должны же мы помочь Коле, – добавил я, но чувствовал в себе непонятную фальшь. – Неужели вам приятно, вместе приехав в такую даль, разъехаться в разные стороны?

Скользнув по мне беспомощным взглядом, она на миг отвернулась в сторону.

– Пойду, поговорю с матушкой, – сказала она. – Спрошу, что она думает.

– Правильно, – поддержал я.

Издалека я видел, что, пока Элен объяснялась с сестрой Ольгой, они поочередно поглядывали в мою сторону. Я уже было вознамерился подойти к ним, чтобы заодно предложить свои услуги с отъездом в гостиницу, ведь я мог взять в машину, двоих или троих, но Элен уже направилась ко мне.

Засматриваясь в сторону, ломая руки, она объявила, что всё в порядке, ее «отпускают».

– Я ведь сама по себе, – добавила она с неловкостью. – Я просто обещала помочь. Но всё сделано. Теперь с меня толку всё равно… – Она осеклась.

– Вот и отлично. Заедем, заберем ваши вещи, – сказал я. – Я вас подожду где-нибудь. И ужинать будем уже там, наверху. Идет?

Она уставила на меня благодарный взгляд. В этот миг я кажется впервые почувствовал какую-то новую для себя тоску вперемежку со свежестью в душе, тоже новой и еще непонятной.

– Это действительно так высоко? – спросила она.

– Не очень.

– Я позвоню Коле?

– Да, конечно… А пока пойду поговорю с вашими, – поторопил я. – Мы с собой можем забрать и сестру Ольгу, и еще кого-нибудь. Зачем им ждать?

Не дожидаясь ответа, я направился к группе предлагать свои услуги.

Сестра Ольга отреагировала на мое предложение без удивления, без ложной скромности – лишь кротко поблагодарила. И две ее помощницы, которым она предложила ехать с нами в машине, решив, что запаркована она где-то здесь же, рядом, с детским оживлением стали хватать свои пожитки, пластиковые пакеты с надписью супермаркета «Монопри».

– Нет-нет, не торопитесь, – остановил я всех. – Я схожу за машиной, она в улочке рядом. Я подъеду прямо сюда. – Я показал на стоянку возле булочной.

Элен приблизилась к нам. И вдвоем мы направились за машиной.

И уже через четверть часа мой рыдван выруливал под команды навигатора по узким улочкам в сторону центра Канн, чтобы оттуда попасть в отель, находившийся в противоположном предместье города.

Элен, сидевшая от меня справа, или уж действительно Леся, как звала ее матушка, то и дело опасливо косилась на меня краем глаза. Имя «Леся», хотя и непривычное для моего слуха, мне очень нравилось. Она отдавало чем-то лесным, свежим, чуть ли не росистым, как мне вдруг чудилось. По улицам Канн катать в моем стареньком английском «ягуаре» трех монахинь из Белоруссии. Да еще и без страховки… Случалось ли со мной что-то более необычное за всю мою жизнь? Это был какой-то экстрим. Но в ту минуту я никому не смог бы этого объяснить. Казалось, Элен всё это чувствует, поэтому и косилась на меня с вопросительным пониманием.

Когда я притормаживал на светофорах, взвизгивал ремень генератора. Наверное ослаб, растянулся. В зеркало заднего вида я видел, что звук вызывает у пассажирок озабоченность. И был вынужден объяснить, что в этом нет ничего страшного, что это не поломка. И чтобы чем-нибудь отвлечь их, успокоить, я включил радио.

Что-то неожиданно громыхнуло, вдребезги рассыпалось и заполнило весь салон. И уже трудно стало не узнать знакомый, сто раз уже слышанный пассаж из Брамса…

* * *

Из Канн, или из Канна… – как правильно писать название города, за годы, прожитые во Франции, я так и понял, но по старинке предпочитал Бунинский вариант «Канны», – мы выехали на закате. Движение на дороге к этому времени вроде бы рассосалось.

 

Рыдван налегке взлетел на автотрассу. От диска заходящего солнца, похожего на апельсин, с трудом удавалось оторвать глаза. Жара еще не спала. Но ветерок, на скорости врывавшийся в приспущенные окна, насыщенный терпкими вечерними запахами, уже не был горячим. За что Прованс можно полюбить, так это за воздух, за ветер, за ни с чем несравнимый травный настой, чувствовавшийся на закате в южном воздухе, стоит отдалиться от мегаполиса на несколько километров. Дышать всегда хотелось в полные легкие. Но и это не помогало надышаться…

По приезде на подворье, уже во тьме кромешной, как только я увидел через витраж ресторанчика моих хлебосолов, суетящихся между столами, где, несмотря на поздний час, не было свободного места, я решил не беспокоить их с ночлегом, не просить о свободном номере. На худой конец я мог переночевать в пустовавшей студии, она всё равно уже числилась за Колей и напарником. Гостью я решил поселить в своей спальне.

Я показал Элен ванную рядом с кухней и на сегодня предложил ничего не готовить, возиться на кухне в этот час было поздно. Мы вполне могли скромно поужинать в ресторанчике. Еще полчаса, и народ разъедется. Герта вполне могла предложить что-нибудь легкое: суп-пюре на французский манер или салат с сыром.

Идти ужинать мы договорились через двадцать минут. И едва я извлек из шкафчика бутылку со скотчем, о глотке которого думал уже целый час, лед и стакан, чтобы посидеть в ожидании Элен на улице за садовым столиком, как телефон ее, оставленный тут же, ожил и стал передвигаться к краю стола. Я схватил его, опасаясь, что он упадет. Сработала опция «ответить, нажав на любую кнопку»…

Ей звонила сестра Ольга. Моему голосу она немного удивилась. Сестра беспокоилась. Хотела знать, как она добралась и как устроилась…

Я накрыл завтрак в саду под зонтом, на своем законном пятачке газона, скрытом за зарослями кустов. Приготовил и чай и кофе. Поджарил хлебцы. Сварил четыре яйца всмятку. Принес на улицу сыр, черничное варенье, апельсиновый джем.

С утра пораньше припекало. И всё опять вокруг стрекотало. Не так оголтело, как ночью, но с той же неутомимостью. К какофонии невозможно было привыкнуть, я не переставал в нее вслушиваться.

Планов на день я не строил. Я даже не знал, когда гостья встанет. Ужин в ресторанчике нам достался легкий: известное на юге блюдо с дурацким названием «рататуй» (тушеные баклажаны с кабачками и томатами) и зеленый салат. Спать мы отправились не поздно, еще не было полуночи. Правильнее всего, конечно, сразу ехать купаться. Но мне не хотелось ничего гостье навязывать. И я просто сидел и ждал.

Я очень удивился, когда силуэт Элен показался на аллее, ведущий на подворье от главных ворот. В джинсах и в чем-то светлом, легком, со светлой панамой на голове, она шла во двор с улицы и меня увидела не сразу.

Оказалось, что встала она в восемь и решила сразу прогуляться.

– А вы, давно встали? – Она приветливо улыбалась.

– Нет… то есть да. Сижу вот, боюсь вас разбудить.

– О, простите, – растерялась она. – Я ведь рано встаю. А пока жила эти дни в Канне… Там, в монастыре, рано встают. Вот и я за эти дни… Привыкла.

– Не завтракали?

– Нет.

– Тогда садитесь. Остыло уже всё.

Как я и предполагал, она предпочитала чай. От яиц отказалась. А вот хлебцы, которые я извлек из тряпичной салфетки, успевшие остынуть, ела с удовольствием, без джема и без варенья, намазывая их тонким слоем сливочного масла.

– Коля с Андреем купили билеты. Они приедут в девять тридцать, – сказала Элен. – Поздно? Других поездов не было. Да и этот с пересадкой.

– Через Лион?

– Через Марсель.

– Отлично. В Ниццу приедут в половине десятого? – уточнил я.

– Да… Придется за ними ехать.

– Не волнуйтесь. День приезда – есть день приезда. Всегда так получается. Иначе выезжать нужно бог знает во сколько. Я всегда добираюсь только вечером, сколько ни планирую… Вы купаться не хотите?

Она взглянула на меня с некоторым испугом. Но затем благодарно, как ребенок, кивнула и спросила в свой черед:

– У вас никаких нет дел?

– Какие здесь дела? В Каннах вы ни разу не купались за эти дни?

– Один раз, вечером. Вода была… не то чтобы очень теплая.

– Должна быть теплая… Это от течений зависит, от погоды. В разные дни по-разному. В районе Кап-Ферра уже были когда-нибудь?

– Не-а.

– Можно туда поехать. Это выше по побережью, в сторону Италии. Там есть бухты, спокойные пляжи. Не думаю, что людно… Позавтракаем, я поговорю с хозяевами, и можно ехать… Я знаю бухту с красивым называнием, – добавил я. – В переводе значит Муравьиная.

– Правда, красиво. Поехали, – одобрила она. – Я буду рада, вы же знаете.

* * *

Все автостоянки, расположенные рядом с небольшим портом и пляжами, оказались битком переполненными. Это был плохой знак. На пляже могло оказаться людно.

Высадив Элен с пляжными вещами перед скамейкой, я попросил ее подождать здесь несколько минут. Машину мне удалось оставить не так далеко, но уже за чертой Больё. Я вернулся пешком только минут через двадцать.

Мы прошли в самый конец полукругом открывающегося пляжа. Я предложил остановиться около островка с выгоревшей травой, в тени зарослей. Побросав пожитки на песок, сероватый и перемешанный с крошевом ракушек, я расстелил полотенца и сел на песок, не раздеваясь.

Лучше было дать ей возможность адаптироваться, побыть одной. И я решил сходить взглянуть на новостройки, видневшиеся за деревьями, которых раньше здесь не было. Я пообещал скоро вернуться и направился через пляж к порту…

Когда через четверть часа я вернулся, Элен сидела на полотенце в одном светленьком бикини, прикрывая плечи футболкой, в панаме и в черных очках. Она смотрела на меня немного умоляюще.

Чтобы помочь ей, да и себе тоже, избавиться от неловкости, я скинул с себя поло и, оставшись в одних джинсах, босяком, стал болтать о чем попало – о юге, о своей многолетней езде в эти места и еще, кажется, о Бретани, которую в первые годы жизни во Франции я ценил больше, чем Лазурный берег; Бретань в то время еще не успела превратиться в сплошной морской курорт, а пляжи не зеленели, как сегодня, от тухнущих водорослей.

У нее было правильна фигура, немного угловатое тело с приподнятыми белыми плечами и стройным, совсем юным станом, с широковатыми бедрами, впалым животом и с необычно тонкими хрупкими стопами. Она была стройна и, конечно, знала об этом. Немного стыдясь своей наготы, Элен старалась чем-нибудь прикрыться, футболкой или полотенцем, под предлогом того, что быстро обгорает от столь резкого морского ультрафиолета. Я смущал ее своим присутствием.

Я разделся, кто-то же должен первым пойти искупаться.

Уже из воды я увидел, как Элен направилась к прибою в своем светленьком бикини. Вынужденная без очков щуриться от солнца и сияя безудержной улыбкой, она осторожно, как цапля, зашла в воду, освежила рукой не грудь, не плечи, как делают русские, а помочила ладошкой затылок – совсем уже по-французски. И сразу плюхнулась в воду рядом с резвящимися в волнах детьми.

Она подплыла ко мне с прилизанной головой, восторженная и совсем раскованная.

– Какая вода! – сказал я.

– Чудная… соленая.

– Море… – Я показал в мутновато синеющую даль.

Она стала смеяться. И в следующий миг она энергичным кролем поплыла вдоль берега, счастливо морщась от своих усилий.

Отдышавшись, я предложил плыть обратно. И она опять была впереди. Стараясь не отставать от нее, я плыл рядом, орудовал руками изо всех сил, и это было нелегко. Элен хорошо плавала.

Мне мучительно хотелось есть. И я предложил пойти поискать вместе простенький ресторанчик. Рядом с пляжем их было не много. Два или три, не считая многочисленных закусочных, но в них я не ориентировался, да и хотелось нормальной еды.

– Вы идите. Мне не хочется, – отказалась она.

Я вопросительно развел руками.

– Вы за меня постоянно платите, – смущенно добавила она. – Это как-то… неправильно. Я правда не голодна. Вы не обижайтесь.

– Нет-нет, Элен. Не старайтесь меня убедить, что я должен сидеть перед тарелкой один. Я и так всегда один обедаю.

Она взглянула на меня с упреком.

– Просто так посидите. Бокал вина выпьете.

– Опьянею.

– Ну воды минеральной. Салат закажете. Зеленый. Без ничего, если хотите. А я… мне нужен обед сегодня. Вчера я питался бутербродами.

Она колебалась.

– Один салат, – сдалась она.

– Ну вот и отлично. Там, может, и нет ничего другого. Посмотрим.

7Известная во Франции марка качественного фабричного хлеба, выпекаемого из ржаной муки. – Примеч. ред.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40 
Рейтинг@Mail.ru