Ловец удовольствий и мастер оплошностей

Вячеслав Борисович Репин
Ловец удовольствий и мастер оплошностей

– Сорок – это ладно. Вам никто не поверит. А под четыре ни один дурак из наших, русских, денег вам не даст. Сбербанк и тот больше предлагает по депозитам.

– Сбербанк не делится своими активами. Он насчитывает проценты за аренду ваших денег, и будьте здоровы.

Николай-Николаич понимающе кивал.

* * *

В понедельник с утра, не успел я вынести завтрак на улицу, как позвонила Эстер.

Отвечать? Не отвечать? Я вдруг не знал, что лучше. Ведь всё равно оставит сообщение на автоответчике и придется перезваниваться. Я ответил.

Как мы и договаривались, она собиралась ехать ко мне. Еще и везла для обсуждений со мной какое-то «презабавное дельце». Делишек ее я начинал побаиваться.

Около семи часов вечера она припарковала «крайслер» в конце гостиничного двора. Похудевшая, загорелая, почти раздетая, в одном легком черном платье на тонких лямках, Эстер выбралась из-за руля и подозрительно сдержанно расцеловалась со мной в одни щеки, обдавая меня знакомыми приторными духами. Она осмотрелась по сторонам и, пританцовывая, проследовала за мной в дом, бросила свою сумку на пол при входе и попросила выпить чего-нибудь холодного.

– Виски?

– У тебя всё равно ничего другого нет.

– Нет.

– А лед есть?

– Лед есть.

– Тогда виски.

Я принес посуду, бутылку, тарелку со льдом. Налил и ей и себе, положил ей в стакан две горсти льда.

– А назад ты как поедешь? – спросил я.

Не отвечая, она смотрела в открытое окно, а затем, быстро выцедив приличную дозу, сказала:

– Как же я по тебе соскучилась… А ты?

Она сбросила на пол свое платье и оказалась совершенно голой. С приподнятой грудью, стройная, бескомпромиссная в постельных вопросах.

Мне пришлось отвернуться.

– Только не говори, что ты… остыл ко мне? Я же вижу по глазам, что нет, – сказала она.

– Я и не говорю.

Я действительно не мог оставаться к ней равнодушным. Мучительное плотское чувство, какое-то вдруг даже обидное, поскольку не подчинялось мне, заполнило меня с ног до головы. Требовалось большое усилие, чтобы не поддаться наплыву, устоять.

Повисло молчание.

– Ну, подойди же… У тебя что-то случилось?

Я приблизился и прикрыл фрамугу окна.

– Ты простудишься, – сказал я, прежде чем взять ее руку и чмокнуть в запястье. – Вечером бывает ветрено.

Она смотрела на меня испытующе, стараясь скрыть свое замешательство или даже легкое смущение, которого я никогда в ней прежде не замечал, – как-никак стояла передо мной обнаженной и буквально уламывала меня на близость.

– Ты удивительна красива. У тебя такое тело.., – сказал я. – Нет сил тебе противостоять, ты же знаешь. Но не сегодня.

Она положила мне ладонь на грудь и прильнула ко мне, обдавая меня теперь еще и запахом своих волос. Несколько секунд мы так и стояли полуобнявшись.

– Влюбился, что ли?

– Бог с тобой.

Она втянула носом запах моего хлопкового свитера.

– Ты хорошо пахнешь… Улицей и еще чем-то новеньким.

– Одежда здесь сушится на веревке.

Позднее мы сидели в саду за садовым столом. Ужин готовить не хотелось. Я уже подумывал, что мы закончим в ресторане у Герты. Не кормить же ее жареной картошкой, как моих ребят-работяг, или одним зеленым салатом, который я покупал в таком количестве, будто держал дома корову, да и хотелось ей чем-то удружить, побаловать гостью. Эстер, как ни крути, была особой избалованной.

Она расспрашивала о Николай-Николаиче, с которым я успел договориться о главном. Ей конечно льстил тот факт, что ее рукописью интересуется какой-то русский «олигарх», приплывший в Ниццу на яхте. Я не стал объяснять, что интереса «олигарх» большого не проявлял, что его привлекала в этой истории деловая тусовка, возможные связи, – на это нюх у «олигархов» безотказный. Мы как всегда трепались о моих планах, в которые она как всегда не верила ни на грош. Свою босую ногу она подсунула мне на стул и потихоньку, умоляюще улыбалась, всё еще не теряя надежды.

Просить, умолять? Обидеть ее тоже не хотелось.

– У тебя после меня кто-нибудь был еще? – спросил я.

– Это важно?.. Постой, когда же это было? Ах да… – Она уставилась на меня мутновато мечтательным взглядом и только вздохнула. – Я бы тебе рассказала всё. Всё! – подчеркнула она.

– Что тебе мешает?

– Ты мне больше не принадлежишь. А вопросы задаешь.

– Раньше, разве, принадлежал?

Она помолчала, задумавшись то ли над моим вопросом, не то о чем-то своем.

– Кстати! Я тут тебе привезла… Эстер – вдруг вскочила. – Сейчас вернусь…

Она отправилась в дом, вернулась с сумкой, порылась в ней и уже сидя вынула помятый конверт.

Я открыл его. В нем лежал чек на мое имя. На полторы тысячи евро.

– Твой аванс по договору… За твой роман, – сказала она. – Мизер, конечно. Но лучше чем ничего.

Впервые в жизни я получил от издателя «гонорар» без нажима, без напоминаний, которые требовались всегда, чтобы сломить почти сверхъестественное сопротивление, общее для всех издателей без исключения, когда речь заходила о выплате денег и даже, бывало, уже фактически оформленного гонорара. Всегда находились какие-нибудь причины, чтобы не сделать этого сразу – бухгалтер простудился, выходные или праздничные дни перенесли, недоставало какой-нибудь закорючки на чеке…

По глазам Эстер я понял, что ей хочется как-то пометить наши отношения, поставить на них зарубку.

Герта кормила нас пастой, соус к которой, вроде бы простенький, на оливковом масле и с базиликом из ее же собственного огорода, оказался самым вкусным, который я когда-либо пробовал. Кухню оценила даже Эстер.

Мы были последними посетителями. Мы пили много красного. И я понимал, едва мы сели ужинать, что, конечно же, не отпущу ее на машине одну, на ночь глядя. Она всё сделала, чтобы остаться. И теперь по ее глазам я даже чувствовал, что она смирилась с тем, что спать нам придется в разных кроватях…

Однако среди ночи Эстер пришлепала ко мне в кровать. Просто чтобы переждать грозу, как она в темноте объяснила. Я еще не спал и согласился, но на условии, что она принесет свое одеяло.

Так мы и пролежали рядом друг с другом, под жуткие межгорные раскаты грома за окнами, без сна и каждый под своим одеялом, до самого рассвета…

Часть третья

Бюджет в пять тысяч евро, выделенный мне на административные расходы, не выглядел астрономическим, но наделял некоторой свободой – по крайней мере в выборе посредника, без которого процедура регистрации компании грозила превратиться в танталов труд; так мне казалось в те первые дни.

Учредительный устав нетрудно было подогнать под шаблон. Но составить необходимые приложения – это было сложнее. Каждый пункт требовал соответствия юридическим нормам. Как-никак в дело вкладывались не только французский, но и иностранный капитал.

Услуги по созданию фирм предлагались, разумеется, на каждом углу. Но все, с кем я созванивался, норовили заработать свой гонорар, как и всюду, ни на чем, фактически на заполнении бланков. Для меня же основным критерием оставалась цена. И она никогда не соответствовала называемой по телефону. Заявленная стоимость услуг в действительности оказывалась приманкой. При личной встрече, стоило заговорить о деталях, смета разрасталась. Вероятно, сам мой вид говорил о моей неспособности отличать себестоимость от прибавочной стоимости, и уж тем более трезво оценивать адвокатские аппетиты. Свою готовность раскошелиться я тоже, видимо, не мог скрыть от глаз человека, привыкшего, попросту говоря, заколачивать деньги.

Денег до слез было жалко. Выбросить на ветер три тысячи евро только ради составления бумажек в несколько страниц, которые будут скопированы, как я уже догадывался, с похожей копии, на которых останется подменить даты, ключевые цифры, и даже не придется перенумеровывать страниц, и всё это только потому, что бумаги должны, видите ли, вписаться в какую-то законодательную схему, донельзя абстрактную. Это казалось не только затратным, но и противоречащим самой цели, которая сводилась к зарабатыванию денег. А то, что целью являлось именно это – прибыль, – было указано в одном из первых пунктов устава, как требовал всё тот же закон, абстракция. И я спрашивал себя, не здесь ли подвох, не об эту ли обструкцию все дилетанты и спотыкаются. Существовали ли это нормы вообще?

Стоило заглянуть в пару судебных отчетов с вынесением приговоров за реально совершенные провинности, как напрашивались здравые сравнения: наказания, назначаемые в виде денежных штрафов, не превышали всё тех же нескольких тысяч евро, которые с меня хотели содрать сегодня за «правильные» бумаги. Вывод вытекал сам по себе: закон, его ограничения, не могли быть достаточно серьезным стимулом для подобных затрат сегодня, закон не мог быть причиной подобного выманивания средств.

Я, конечно, полагался на личные связи. Но их оказалось не так много. Робер М., давний знакомый, еще с московских времен, многодетный француз, да еще и крестившийся в праведную веру всех русских, держал с компаньонами адвокатскую контору. Иногда мы созванивались, обычно на Страстнóй неделе перед русской Пасхой или под Рождество, в первых числах января. Мы приглашали друг друга пообедать. И почему-то платил за обед всегда я, хотя доходы Робера во много крат превышали мои во все периоды нашего знакомства. В счет моих былых долгов, – так я это себе объяснял, – по большей части моральных, которые тянулись за мной с России как вечное напоминание о том, что мне не сладко жилось в молодости и что мне кто-то тогда помогал. Именно поэтому я и не обижался.

Мои проблемы мы обсудили с Робером по телефону. Когда я зашел к нему в офис, чтобы окончательно обо всем договориться, наша встреча, начавшаяся как всегда с объятий, свелась к обсуждению личной жизни.

Адвокатская контора выглядела фешенебельной. Мрамор в подъезде и на лестнице, паркет, витражи, просторные коридоры. Со дна улицы Сент-Оноре тянуло тяжелыми летними парами и выхлопными газами. Шумновато конечно. Но по парижским меркам – роскошь. Так вот праведность иногда всё же сочетается с практичностью. Даже не верилось.

 

Робер закрыл окно, включил кондиционер, попросил немолодую матрону, ассистентку, приготовить нам чай и объявил мне, что стал специализироваться в сетевом законодательстве, в юридической проблематике, связанной с айтишными технологиями и цифровой реальностью. А затем он вдруг пожаловался на свои годы, пятьдесят с небольшим, на возрастной кризис, который на него, мол, взял и обрушился. А обернулось это разрывом с женой, семьей. Он жил новой жизнью с другой женщиной.

И в это тоже никто бы никогда не поверил. Вот тебе и пятеро детей, вздыхал я про себя. Вот и незыблемое мещанское существование, которому я так иногда завидовал, слишком уж оно напоминало мне мое безоблачное детство.

Робер предлагал абонемент на юридическое обслуживание с твердой годовой ставкой, разбитой по месяцам. Однако цену называть не торопился, предпочитал выяснить для начала, что именно будет входить в перечень услуг. Я чувствовал, что он просто боится напугать меня ценой.

Уже уходя, когда я миновал холл, где у окна располагалась конторка секретарши и почему-то пахло завядшими розами, за письменным столом я увидел привлекательной внешности молодую особу. Во время моего прихода ее просто не было на месте. Поймав на себе приветливый взгляд, я почему-то догадался, что она и есть причина жизненного краха Робера. И в тот же миг я подумал, что мне придется, наверное, продолжать поиски адвоката.

Через день я позвонил Роберу, чтобы запросить у него черновики будущих документов – учредительный акт, пакт акционеров, договор на использование торговой марки и моей личной жилплощади в качестве юридического адреса на первое время, чтобы было самым правильным решением. Я хотел увидеть товар воочию, хотел подумать. Робер объявил мне цену. Девять тысяч евро в год. Но как я понимал – это только на первое время. А что потом?

В те же дни я съездил еще в две адвокатские конторы. Прием и здесь мне оказали радушный. Адвокат Норберт Норельс – из-за литературного имени я его и выбрал – работал в мансардном офисе напротив Люксембургского сада. Он уверял, что любит книги, обещал оказывать поддержку позднее чуть ли не на добровольных началах. Но просил четыре тысячи с небольшим…

Когда же я увиделся с последним адвокатом из своего списка, при кабинете Кассини, в районе аукциона Друо, который на регистрации юридических лиц набил руку, как он уверял, и когда мы, присматриваясь друг к другу, пролистали вместе черновой вариант учредительного акта, я понял, что топчусь на месте. Ничего нового я больше не узнавал. Я предлагал деньги за работу, которую научился делать сам.

На всякий случай я позвонил в контору Франсис-Лефэбр, пожалуй, самую крупную адвокатскую фирму Парижа, которая, помимо всего прочего, имела филиал в Москве. Один из совладельцев, проконсультировавший меня по телефону, вполне по-джентельменски переадресовал меня к московскому коллеге, возглавлявшему русский офис.

Мэтр Ларкэр, ответивший в Москве по телефону, предлагал увидеться в его офисе на Пречистенке и сразу попросил меня не волноваться из-за гонорара, обещал не обдирать меня до последней нитки, хотя кабинет и брал с клиентов по шестьсот евро за час работы. Ему слишком нравилась сама идея французского издательства с русским капиталом.

Через две недели Мэтр Ларкэр и подготовил все нужные документы. Мы встретились дважды, но не в Москве, а в Париже. За работу он взял всего две тысячи евро наличными. Выданный мне на руки пакет бумаг представлял собой по сути копии всего того, что я находил во французском Гугле в свободном доступе, разве что с небольшими, но остроумными включениями, суть которых сводилась к тому, чтобы в обозримом будущем я мог, если приспичит, защитить личные интересы. Ларкэр считал это вполне справедливым, потому что, пока суд да дело, я гнул спину один и фактически за одно «спасибо».

Зарегистрировать акционерное общество упрощенного типа в конце концов не так уже сложно. Достаточно сделать первый решительный шаг. Достаточно раз и навсегда отказаться от услуг угодливых консультантов, делопроизводителей, юристов, адвокатов и проч., чаще всего равнодушных к делу, с которым к ним приходишь, но расчетливых и ушлых, а иногда и некомпетентных. Ведь большинству из них даже не приходится напрягаться, чтобы заработать свой почасовой гонорар за банальнейшие аудиторские консультации, которые с тем же успехом можно получить в мировой паутине, было бы желание. Спрос на настоящие аудиторские услуги, видимо, всегда будет превышать предложение. Но разобраться в этом сложно без опыта, когда заявляешься в незнакомый мир с иллюзорными представлениями, что им правят, как и всем на свете – нормы и правила.

В очередной раз мне предстояло усвоить простую, уже знакомую истину: во всем нужно разбираться самостоятельно, верить на слово нельзя никому…

* * *

Старинное здание парижской торгово-промышленной палаты впечатляет изнутри огромным внутренним куполом и неожиданной для административных хором светлой импозантностью. Своды чем-то напоминали Версальский дворец. Возможно, просто стенами из голого песчаника, отполированными одеждой, которым всё здесь было отделано.

Откуда такие купола, этот размах? Трудно было перебороть в себе приглушенный, но глубоко, словно наркоз, проникающий и связующий волю позыв инстинкта, заложенный, похоже, в саму природу. Не пора ли влиться в половодье коллективной воли и порадеть за общее дело? Не на муравьином ли труде зиждется весь муравейник.

Здание действительно навевало рабское чувство – чувство мизерности и одновременно сопричастности с чем-то безвременным, настежь распахнутым для всех желающих. Входи, мол, и будь как дома. Ведь перед величием все равны. Этакое воплощение равенства, но наоборот, при этом реальное, зримое, а это редко случается даже там, где громкие фразы высечены в камне над входом. И в это, конечно, меньше всего верилось. Разве вечное бывает доступным?

Чтобы выручить сумму, необходимую для внесения моей доли в уставный капитал, я помог N. N. провернуть выгодную закупку у моего бывшего работодателя-компаньона. Для печати своих клубных тиражей N. N. выторговал партию редкой бумаги, изготовленной без использования целлюлозы. И для упрощения расчетов N. N. напрямую оплатил мою долю, а оформлена она была на меня.

Волокита с бумагами должна была продлиться еще некоторое время, то ли несколько дней, то ли месяц. Но это уже не имело значения. Несмотря на то что бумаги пошли гулять по инстанциями, созданная компания официально начала свою жизнь, была наделена всеми правами и теоретически стартовала. Вот теперь-то и предстояло взяться за главное.

С чувством некоторой растерянности я в последний раз миновал огромных размеров деревянный портал и, оказавшись на улице, зашел в ближайшее кафе, заказал у стойки бокал «Пуи-Фюме». Хотелось хоть как-то отметить этот этап. Но не просить же у стойки шампанского. «Пуи» принесли не охлажденным, хотя и в ледяном запотевшем бокале. Вино оказалось средненьким…

* * *

Агнцы и волки – эти два типа я давно выделял для себя в людской природе. В действительности категорий было конечно больше. Но максимально упрощенное деление позволяло легко ориентироваться в трудностях, которые не могли не возникать в отношениях с людьми по извечным причинам, как правило, одним и тем же. Упрощение позволяло избегать грубых ошибок. В профессиональных отношениях эта схема работа безотказно.

Хочешь преданности, легкости и простоты в отношениях и при этом не боишься легкомыслия, халатности или груза ответственности за ошибки другого, – в этом случае придется выбирать «агнца». Хочешь большей отдачи, творческой инициативы и ответственности, но при этом проявляешь готовность иметь дело с харизмой, дурным характером, с проявлениями эгоизма, своенравия, – тогда выбирать придется «волка». Причем «волком» может быть как мужчина, так и женщина.

Лично себя я относил к «волкам», и не очень-то этим гордился. Потому что в жизни я всегда предпочитал «агнцев», за их бесхитростность, доверчивость, добросердие. Точно так же, как можно предпочитать простоту харизме. Ведь в самом человеке простота является вообще наиболее трудно приобретаемым, наиболее совершенным и при этом обычно недооцениваемым качеством.

Моя зыбкая вера во всеобщую заинтересованность в работе, в заработках и даже вера в трудолюбие французов – к этому всеобщему поверью я привык относиться, как и все, вслепую – угасала не по дня, а по часам.

Где-нибудь в Бретани, в Нормандии, в сельской местности, там, где всё еще гнут спину на семейных фермах или отправляются в море на ржавых дизельных шаландах, чтобы вернуться с тонной макрели или сардин, пресловутое французское трудолюбие, возможно, еще и оставалось всенародным достоянием и считалось добродетелью. Но в кишащем мегаполисе, в городе-муравейнике никто давно не ставил трудолюбие ни во что. Никого давно не интересовала соразмерность между своим благосостоянием и реальными трудовыми затратами, которые требовались для обретения этого благосостояния. Каждый здесь думал только о том, как не утонуть. Как поближе оказаться к тем, кто уплыл дальше всех без всякой соразмерности, не глядя на тонущих вокруг, и таких было сколько угодно. Эта констатация иногда меня поражала.

Понимал я всё это и прежде. Но как-то не обращал внимания, не вдавался. Вполне понятно, что людям свойственно акцентировать внимание на тех сторонах действительности или на тех ее изъянах, которые затрагивают их личные интересы или особенно им чем-то досаждают. Сам я никогда не боялся испачкать руки, когда брался за какую-нибудь работу, если была возможность заработать копейку, а тем более если речь шла о работе настоящей, по профессии, по душе.

Пачкать руки я никому, разумеется, не предлагал. Не банки же грабить мы собирались, а издавать книги. Испачкаться можно было разве что о сами разрушительные идеи, носителями которых книги иногда являются. Но сам я такие книги встречал редко.

Подбору сотрудников и прослушиванию кандидатов я посвятил несколько дней. Всем им предлагалось проявить себя в простой работе с текстом, только и всего. Будь то заурядное редактирование, корректура или самые элементарные навыки работы на компьютерах с разными системами. Такие требования вполне можно было предъявить и школьнику. Хотелось, конечно, иметь дело с людьми адекватными, которые ориентируются в книжном мире и имеют хоть какой-то опыт, почерпнутый пусть в самой заурядной редакции, в книжной лавке или хотя бы на книжном складе. Не говоря о личных способностях и дарованиях, которые имели бы хоть какое-то отношение к художественному тексту, ведь этому вообще трудно научиться. Но увы. Задача оказалась не из легких.

Кандидаты, появлявшиеся передо мной нарастающим потоком, рвались, будто сговорившись, писать, править, редактировать, корректировать, руководить работой других, таких же, как они, энтузиастов и мастеров на все руки, все искомые мною качества воплощая в себе как бы в совокупности. Но не по отдельности. Получалось, что конкретно никому из них ничего не поручишь. При этом все они относились однозначно к категории «агнцев», если уж доверять моей шкале.

По истечении первой рабочей недели, чтобы не путаться на первом этапе, я даже стал наставить на предварительном письменном тестировании по электронной почте, прежде чем тратить время на устные собеседования.

И всякий раз происходило одно и то же: стоило проделать тест, как обнаруживалось, что очередной кандидат имел те же достоинства и изъяны, что и предыдущий. За спиной была та же школа. Идеология современного коучинга предписывает быть «поливалентным», уметь делать всё. Но получалось – ничего ровным счетом. Складывалось впечатление, что все они учились блефовать на одном и том же семинаре при какой-нибудь разрекламированной школе повышения квалификации, предприимчивое руководство которой сумело нахватать госсубсидий. Частные учебные учреждения вряд ли смогли бы долго практиковать охмурение людей, – не до такой же степени.

Когда я просил отредактировать страничку перевода, используя например «пробы», которые тоже в виде тестов пытались переводить для меня кандидаты-переводчики, – например, текст Л. Толстого, – мне возвращали текст, стилистически содранный с каких-то старых забытых книг, в котором даже толстовские пацаны-гимназисты (из того же «Фальшивого купона») изъяснялись на языке версальских фавориток.

Когда я заказывал корректуру (естественно, понимая, что услуг пары профессионалов в будущем будет предостаточно на все издания, но их работу всё равно должен кто-то контролировать), мне приносили тексты, в которых диалоги выделялись не посредством тире, с нового абзаца, а типографскими кавычками. Бывало и так, что в одной фразе красовалось трехкратное повторение точки с запятой.

 

Даже я, профан во французской пунктуации, давно усвоил простую истину и был способен разжевать и положить ее в рот кому угодно: точку с запятой нельзя рассматривать как «жирную» запятую, точка с запятой это своего рода синкопа, требующая тонкого слуха и осторожности в обращении. На меня глазели с испугом или с подобострастием. Легко, мол, рассуждать, когда ты толстосум. Знал бы ты, что такое искать работу.

Я назначал кандидатам встречи в кафе под домом. И вскоре понял, что если продолжать в том же духе, то можно разориться на одни напитки. Расплачиваться в кафе за себя, по три-четыре евро за лимонад, воду или кофе, плюс чаевые, – это еще куда ни шло. Но эту сумму почти всегда приходилось умножать вдвое‒втрое. При виде необеспеченности кандидата или кандидатки, что не могло не брать за живое, я не мог платить только за себя одного. Ведь сам же я и надоумил человека встретиться в кафе, а не в офисе. Но офиса у меня пока не было. И наконец я понял, что должен на время превратить в офис свою квартиру.

Пришлось сделать перестановку. И это решение оказалось хоть каким-то спасением. Теперь было очевидно, что я поторопился, забежал вперед. Начинать следовало именно с офиса, а не с персонала и не с кандидатов.

Попадались и кандидаты с багажом. Молодой приблатненный литератор Вансен, промышлявший, как и я в молодости, чем бог пошлет, располагал к себе темпераментом, открытостью. Однозначно «волк», не «агнец». В виде теста я попросил его написать небольшую заметку, условно предназначенную для пиара конкретной книги через Сеть, о взаимоотношениях западной культуры и бывшей восточной.

Бурлящая статейка в три страницы, которую он принес через день, оказалась в общем блестящей. Хлесткий французский арго, обилие ассоциативных подсмыслов, которые рикошетили в реальные события, заполняющие периодику. Красивые интеллектуальные зацепки, рассчитанные не просто на эпатаж, как бывает, но живые и звучные, по-настоящему цепляющие, задерживающие на себе внимание. Казалось очевидным, что кандидат с таким профилем тянет на более серьезную должность, чем менеджер по коммуникации, попросту говоря – пиарщик, в котором я нуждался.

Я честно предупредил Вансена, что большего пока предложить не могу, разве что в перспективе, ведь издательство должно было развиваться, бизнес не может стоять на месте. Благоразумный Вансен, пару дней подумав, дал согласие. Но запросил оклад в пять тысяч евро.

Другой кандидат такого же уровня, рослый, не первой молодости, лысоватый полуфранцуз-полуангличанин, еще недавно возглавлявший чуть ли не всю логистику крупнейшего книжного дистрибьютора Франции, с руководством которого я пока даже не мог добиться встречи, – этот новый претендент на фиксированную зарплату рассчитывал на вознаграждение более умеренное и даже был готов «пойти навстречу». Он представлял собой наитипичного «агнца». Оценивал себя голубчик всё же в четыре-пять тысяч в месяц и предлагал начислять ему эти суммы, сверх гарантированного минимума, в виде процентов с реальных результатов, с реальных продаж, под которыми он был готов подписаться. И я, конечно, не мог ему объяснить, что сам себе я пока не могу платить таких денег за свой ратный труд.

Набрать команду не удавалось. На первое время разумнее было опереться на внештатную публику, оплачивая услуги гонорарами, и только потом уже, отсеяв ненужное, можно было взвалить на себя обязательства по трудовым договорам, а их пришлось бы соблюдать, трудовое законодательство во Франции – настоящая ахиллесова пята. Мои бухгалтеры уже научили меня делать быстрые подсчеты: одних соцплатежей по зарплате предстояло выплачивать ровно столько, сколько весит в цифрах сам оклад. На подбор внештатной команды я и тратил все силы.

Мне неожиданно помогли московские знакомые. Молодая француженка, мать-одиночка, растившая годовалую дочерь, несколько лет провела в Москве, выйдя замуж за русского вертопраха, который вскоре ее и бросил. Теперь же, вернувшись во Францию, в родной в Ренн, она искала работу. Правда, не в издательской среде, а в сфере образования.

Кандидатку звали Мари. Надежное имя, подкупающее. Проживание в Ренне, за сотни километров от Парижа, конечно, усложняло трудовые отношения, определенная реорганизация всего процесса была бы неизбежна. С другой стороны, я уже успел разувериться в простых решениях, в том, что смогу найти себе помощников под боком, в Париже.

После повторного собеседования я решил предложить кандидатке испытательный срок. В конце концов, ничего, кроме скромного оклада, я не мог ей гарантировать. Да и сама работа, все совместные демарши, прежде чем они приведут к чему-то реальному, к самим текстам, к книгам в полном смысле слова, пока могла сводиться лишь к телефонным звонкам, к переговорам, к простым секретарским обязанностям. Стоит ли ради этого заставлять человека, а тем более молодую маму, тратить время на общественный транспорт? Такую работу можно делать и в домашних условиях. Многое упрощал сегодня тот же вездесущий Skype (тогда он был еще удобен в пользовании), да и вообще дешевеющая интернет-связь.

Внешности не броской, но вполне приглядной, обыкновенная породистая француженка, да еще и носившая звучную бретонскую фамилию Эрпиньяк, по всем критериям Мари была «агнцем». Она идеально подходила. Вскоре она и приступила к своим обязанностям. И как ни удивительно, дела мои сразу сдвинулись с мертвой точки. Фамилия «Эрпиньяк», по-видимому, действительно производила эффект. Похожую фамилию носил один из французских министров, путаница казалась неизбежной. Прямых вопросов насчет родственных связей Мари не задавали. Но сдержанность на этот счет говорила сама за себя, двусмысленность давала о себе знать.

Выкроить себе полноценные выходные мне так и не удавалось. Но больше не приходилось вставать в семь утра и начинать день с просмотра электронной почты. За пару недель, с того дня, как появились первые объявления о найме на работу, мой почтовый ящик превратился в свалку, переполненную не письмами, а цифровым мусором. Я не успевал отвечать даже на срочные личные письма.

Мари же справлялась со всем с завидной легкостью. Свежесть восприятия, целомудренное безразличие к вещам второстепенным, никчемным или конфликтным, а эта черта вообще характерна для молодых мам, которых сама природа наделяет способностью взвешивать всё на настоящих весах, отделять главное от второстепенного, – ее житейский нейтралитет казался мне настоящим приобретением. Сам я давно растерял все эти способности. Прибавить к этому невысокую степень ответственности рядового исполнителя, ведь настоящие решения всё равно приходится принимать не ему, да еще и регламентированный рабочий день, – и Мари можно было в чем-то позавидовать. Если бы, конечно, не низкий оклад. Но пора было задуматься и над этим.

Согласно подписанному трудовому договору Мари взяла на себя обязательство приезжать иногда в Париж, в офис, и делать это не реже чем раз в месяц. Но ездить ей не приходилось, я не хотел усложнять ей жизнь. Когда же она впервые появилась в «офисе» и я увидел, как она переобувается в кроссовки, считая, по-видимому, уместным сменить обувь после поезда, и на ее колготках я увидел дырки, я понял, что должен дать ей возможность обеспечивать себя хотя бы в рамках элементарных приличий.

Решив прервать ее испытательный срок, в течение которого она работала на полставки, поскольку я нуждался в большей отдаче с ее стороны, да и просто справедливости ради, ведь она не только справлялась со своими обязанностями, но и делала это успешно, – я предложил ей оклад в тысяча двести евро в месяц.

Мари мастерски отсеивала нужных мне людей. Перебирая полученные резюме, не сговариваясь со мной, она прибегала к тем же самым критериям, что и я: имя, фамилия, лицо на фотографии. Послужной список – вопрос второстепенный.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40 
Рейтинг@Mail.ru