«Зверобои» против «Тигров». Самоходки, огонь!

Владимир Першанин
«Зверобои» против «Тигров». Самоходки, огонь!

©Першанин В.Н., 2013

©ООО «Издательство «Яуза», 2013

©ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1. Курская дуга, июль 1943 года

Танковый батальон с десантниками занял исходные позиции еще до рассвета. Батарея тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152, три машины с массивными рубками и шестидюймовыми орудиями стояли поодаль.

Самоходкам с их мощным вооружением предстояло поддерживать атаку танкового батальона. Командир СУ-152 с бортовым номером «04» младший лейтенант Чистяков был закреплен за первой танковой ротой, вторая машина – за второй, а командир батареи капитан Пантелеев находился в распоряжении комбата танкового батальона.

По-разному вели себя люди в этот последний час перед атакой. Танкисты и самоходчики, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, копошились в своих машинах, проверяли механизмы, натяжение гусениц, протирали снаряды.

Десантники, которым предстояло наступать на броне, хорошо знали на третьем году войны процент боевых потерь во время танковой атаки. Он был очень велик. На бронетехнику обрушивался наиболее интенсивный огонь.

Пехотинцам, сидящим на танках, укрыться было негде. Покидать машины до определенного сигнала категорически запрещалось, а когда десант получал такой сигнал или, не выдержав, спрыгивал по своей инициативе, то непременно попадал под артиллерийский и пулеметный обстрел. Поэтому настрой десантников был мрачным. Они молча курили, изредка перебрасываясь отдельными фразами.

Капитан первой танковой роты Сенченко, напротив, был излишне возбужден. Он теребил подчиненных, что-то проверял, а сейчас в очередной раз подошел к самоходке Чистякова.

– Ты, Саня, поближе держись. Сам знаешь, какая у фрицев артиллерия. Да еще эти чертовы доты.

– Не бойся, не отстану.

– Бойся – не бойся, а драка будет знатная.

Оба лейтенанта, старший и младший, были чем-то похожи друг на друга, и даже волосы у обоих были светлыми. Только у Сани Чистякова белокурые, коротко стриженные, а у старшего лейтенанта Петра Сенченко торчал из-под танкошлема соломенный бело-рыжий чуб.

– Курнем еще по одной? – предложил ротный.

– Курнем, – без особой охоты согласился Саня.

Ночью он почти не спал, а во рту горчило от бесчисленного количества выкуренных цигарок и папирос. Завтрак, пшенку с мясом, разносили полчаса назад. Десантникам наливали по сто граммов с прицепом. Кое-кто закусывал, но большинство отказывались, следуя давней солдатской мудрости – идти в бой с пустым брюхом.

Танкисты и самоходчики не пили. Водка притупляла реакцию, уменьшая и без того невеликие шансы выжить в бою. Саня невольно зевнул. Не потому что хотелось спать, просто нервы не выдерживали напряжения самых тяжелых минут перед атакой.

Началась артподготовка. Не сказать, чтобы слишком мощная – бои на Курской дуге шли уже вторую неделю. Их масштаб и ожесточенность, пожалуй, превосходили даже Сталинград. Под раскаленным июльским солнцем столкнулись в гигантской схватке сразу несколько армий и с той, и с другой стороны.

Люди, напряженно ждавшие сигнала к атаке, оставались до этого дня в резерве. Сегодня наступил их черед. Позади равномерно ухали гаубицы, вели огонь тяжелые минометы. Отступающие сумерки осветили десятки огненных стрел. Заработали «катюши», и вой летящих реактивных снарядов перекрыл на несколько минут все остальные звуки.

Пронеслись тройками десятка полтора штурмовиков Ил-2 в сопровождении истребителей. Впереди взрывались авиабомбы, затем ракеты, а когда штурмовики на третьем заходе открыли огонь из авиапушек и пулеметов, в небо взвились зеленые ракеты – сигнал атаки.

Тронулись танки с десантом. Механик-водитель самоходки Чистякова старший сержант Лученок не торопился, двигатель работал на холостых оборотах. Он ждал, когда «тридцатьчетверки» наберут ход, а еще наблюдал за машиной капитана Пантелеева, которая стояла на месте рядом с Т-34 командира танкового батальона.

Тимофей Лученок был по возрасту старше всех в экипаже Чистякова. За последние месяцы, пока лечился в госпитале под Челябинском, комплектовался самоходно-артиллерийский полк, а затем находились в резерве, старший сержант успел отвыкнуть от войны. Что такое танковая атака и чем она обычно кончается, он знал как никто в экипаже.

Начал воевать еще в декабре сорок первого, на легком Т-26, затем на «тридцатьчетверке», дважды успевал выпрыгнуть из горевших машин. Накопил немалый опыт и одновременно заряд раздражения. Никогда не ожидал на гражданке, что в танковых сражениях несут такие потери, горят заживо, а слова о том, как «летели наземь самураи под напором стали и огня», казались не очень умной насмешкой. Может, самураи и летели, но горят знаменитые «тридцатьчетверки» хорошо и напора пока не получается.

– Двигай помалу, – скомандовал Чистяков. – Чего ждешь?

– Успеем… Вон, Пантелеев пока на месте стоит и танковый комбат тоже.

– Будем ждать, пока нас в задницу не подтолкнут?

Механик скрежетнул рычагами, самоходка тронулась с места. Штурмовики впереди продолжали обстреливать немецкие позиции. С земли, навстречу им, тянулись трассы зенитных 20-миллиметровок и крупнокалиберных пулеметов. «Тридцатьчетверки» увеличили ход. Лязгание множества гусениц сливалось с ревом моторов, заполняя все вокруг сплошным грохотом.

– Рвутся, как голые на бабу, – бурчал Лученок. – Мы же их не догоним.

Наводчик Коля Серов вытирал с лица пот, вглядываясь вперед. Уже рассветало. Виднелась бугристая степь с островками кустарника и кучками деревьев. Заряжающий Вася Манихин напряженно замер. На чумазом лице сверкали белки глаз. Над головами пронеслись в обратную сторону штурмовики и сопровождающие их истребители.

– Отбомбились, отстрелялись за пять минут. Все, победили фрицев. Можно водку пить.

Бурчание механика все больше раздражало Чистякова, но он смолчал. Лученок был опытным специалистом, да и по отзывам тех, кто его знал, в бою держался уверенно. Затрещала рация. Саню вызывал командир батареи Пантелеев:

– Все в порядке?

– Пока да, – отозвался младший лейтенант. – Фрицы, кажись, огонь открыли.

– Удачи. От коробочек не отставай.

Рация замолчала. Десять танков впереди, пока еще полная рота, на быстром ходу описывали зигзаги, уходя от первых, выпущенных издалека, снарядов. Может, передовые позиции раздолбили? Врезали по ним хорошо.

– Есть один, – негромко проговорил наводчик Коля Серов.

Впереди колыхались языки огня. Через несколько минут прошли мимо горевшей «тридцатьчетверки». Башенные люки были открыты. В сторонке сидели двое танкистов и наблюдали, как огонь все сильнее охватывает машину. Со стороны могло показаться странным. Сидят двое, как зрители, и ждут, когда взорвется танк с двумя другими ребятами из экипажа. Боятся к машине подойти?

Страх наверняка присутствовал, но сделать они ничего не могли. Скорее всего были контужены, а метаться и что-то предпринимать (даже если бы хватило сил) не имело смысла. Горящую машину они потушить все равно бы не сумели. Уходить в тыл танкисты тоже не торопились. Сидели и чего-то ждали. Возможно, санитаров, а может, прощались с товарищами, не сумевшими выбраться из подбитого танка.

Рванули боеприпасы. Башня «тридцатьчетверки» сковырнулась на землю, жгутом взвился язык пламени. Остальные танки вели беглый огонь из пушек. Не слишком эффективный. Скорее «для поддержки штанов», как бы выразился комбат Пантелеев.

На быстром ходу и виражах целиться трудно, но и останавливаться для точного выстрела, даже на секунды, опасно. Однако беспорядочная стрельба и пулеметные очереди придавали экипажам уверенность. Пехота уже спрыгнула с брони и бежала, невольно сбиваясь в кучки. Их подгоняли командир десантной роты и взводные.

Над передовой линией немецких траншей висела пелена дыма и пыли, что-то горело. По ней хорошо прошлась артиллерия и штурмовики. Но в разных местах уже сверкали орудийные вспышки, неслись разноцветные пулеметные трассы. Набирал силу минометный обстрел, который не так опасен для танков, как для пехоты.

Уцелевшие артиллерийские наводчики вытащили наверх свои цейсовские перископы, и с закрытых позиций летели гаубичные снаряды. Они вели отсечный огонь, подняв целый частокол взрывов, сквозь который предстояло прорваться.

Снаряды немецких «стопяток» были опасны для танков в случае прямых попаданий. Но кроме этих гаубиц вели огонь шестидюймовые дальнобойные орудия. Фугасы весом сорок с лишним килограммов взрывались с оглушительным грохотом, вздымая фонтаны земли, сметая деревья и целые островки кустарника.

Их осколки с легкостью могли перебить гусеницу, а на небольшом расстоянии проломить боковую броню. Но если гаубичный огонь был не слишком прицельным и многое зависело от случайности, то уцелевшие противотанковые пушки калибра 75 миллиметров били довольно точно, выпуская десяток снарядов в минуту.

Пока им мешала целиться дымная пелена и разрывы гаубичных снарядов, но когда «тридцатьчетверки» выйдут на прямую видимость, танкам придется туго. Чистяков уже хорошо различал эти вспышки. Дернулся и остановился танк метрах в двухстах впереди.

– Дорожка! – хрипло скомандовал Саня.

Лученок мгновенно затормозил, и Коля Серов с короткой остановки сделал первый выстрел. Самоходка сорвалась с места, в открытый люк вылетела дымящаяся гильза. Заряжающий Вася Манихин уже дослал новый снаряд, а следом гильзу с мешочками пороха.

– Надо осколочными. Ты колпачок свинтил? – спросил Чистяков.

– Нет, – нащупывая крепкими мускулистыми руками новый снаряд, отозвался Манихин. – Ты же не сказал.

 

– Следующий – осколочный.

– Ясно.

Самоходку резко встряхнуло. Радист Костя Денисов слетел со своего места. Наводчик Серов ударился головой о казенник орудия.

– Мать его… так и убить могут.

– Гаубичный фугас сработал.

Лученок гнал на полной скорости. По броне что-то лязгнуло, машину снова тряхнуло. Механик заложил вираж, следом другой.

– Поздновато ты крутнулся, едва снаряд не словили, – чертыхался старший сержант Серов. – Гляди вперед.

– А я куда гляжу? – огрызнулся второй старший сержант экипажа, механик Лученок, который считал себя главным в экипаже после командира.

Шарахнули фугасом еще по одной вспышке. Можно сказать, наугад. А когда перезаряжали орудие (всего-то десяток секунд), отчетливо разглядели в капонире «гадюку», длинноствольную приземистую пушку, калибра 75 миллиметров.

– Быстрее! – заревел на заряжающего Тимофей Лученок. – Щас влупит.

Но «гадюка» ударила в Т-34, вырвавшийся вперед. Угодила точно в башню, мгновенно полыхнул кумулятивный заряд. Машина задымила, но рывками продолжала двигаться. Немецкие артиллеристы, зная, что с русским танком покончено, уже вели ствол по горизонтали, прямо в самоходку Чистякова.

– А-а-а, блядво! – в отчаянии кричал кто-то из экипажа.

Но бывший рабочий колхозной мельницы Вася Манихин, привыкший кидать четырехпудовые мешки, с такой же легкостью и быстротой уже загнал в ствол вслед за снарядом гильзу. Коля Серов, не дожидаясь команды, рванул спуск.

Напряжение было так велико, что младший лейтенант Чистяков даже не услышал грохота выстрела, который глушил в железной коробке весь экипаж. Зато взрыв услыхали все. Фугасный снаряд (Манихин не успел крутнуть колпачок) прошел над щитом низкой усадистой пушки и взорвался в дальнем углу капонира, подняв гору взрыхленной земли, каких-то обломков. Взлетело чье-то укороченное тело с растопыренными руками.

– Амбец котенку!

«Тридцатьчетверки» расстреливали и давили все подряд. Немец, стоя на одном колене, выстрелил в танк из гранатомета. Удар надорвал гусеницу и срезал, как жестянку, подкрылок. Перезаряжать свое оружие фриц не стал и схватился за автомат. К траншее приближались десантники.

Несмотря на то что танки уже хозяйничали в траншее, из разных концов велся сильный огонь. Большинство немецких пулеметов были хорошо защищены: укрыты в небольших дотах или бронеколпаках. Некоторые пулеметные гнезда были накрыты двумя-тремя рядами шпал.

Десантники падали один за другим. Кроме пулеметных очередей продолжали густо сыпаться мины. Большинство пехотинцев из усиленной десантной роты залегли, не добежав каких-то ста шагов. Самые отчаянные ворвались в траншеи, там началась рукопашная схватка.

«Тридцатьчетверка», перемахивая через траншею, обвалила переднюю стенку и сползла кормой вниз. Отполированные до блеска гусеницы бешено вращались, но машина застряла наглухо, задрав носовую часть. К ней уже подбирались трое немцев с минами в руках. Командир танка, развернув в их сторону башню, выстрелил из пушки. Снаряд прошел над головами.

Они сумели прилепить к борту магнитные мины, похожие на сковородки с ручками, и сразу бросились убегать. Выскочили двое танкистов, сорвали одну из мин. Из-за поворота траншеи по ним ударили из автомата, парни свалились рядом с гусеницами.

Попытались встать, оба тяжело раненные, но взорвалась мина, добив танкистов, и сразу загорелся двигатель – мину прилепили в уязвимом месте. Из горящего танка выбрались механик и стрелок-радист. Оба контуженые, обожженные, они сумели отбежать, прежде чем взорвался боезапас.

Самоходная установка к траншее не приближалась. Бороться с пехотой была не ее задача. Но и наблюдать за схваткой в траншее младший лейтенант не мог. Посчитают трусом.

– А ну, дави вон то гнездо! – кричал Чистяков, показывая на двойной ряд шпал, присыпанных землей и утыканных для маскировки ветками, под которыми прятался крупнокалиберный пулемет.

Тимофей Лученок не слишком рвался к траншее, опасаясь мин и того, что машина весом сорок пять тонн сползет, если обвалится земля. Правой гусеницей, не обращая внимания на непрерывно работающий пулемет, он навалился на перекрытие, раздавил его. Чувствуя, что край траншеи начинает сползать, ушел в сторону.

Впереди, дернувшись, остановилась еще одна «тридцатьчетверка». Снаряд размолотил сразу несколько колес, сорвал гусеницу. Успели выскочить только механик и заряжающий.

Через считаные секунды следующий снаряд врезался в броню огненным шаром. На борту словно вырос огненный куст. Брызнули раскаленные добела осколки металла, крупные искры. Машина загорелась. Языки огня выбивались из пробоины, открытого люка, откуда высунулась чья-то рука и тут же исчезла.

Танковый батальон уже миновал передовую траншею. Пехота продолжала бой, трещали выстрелы, взрывались гранаты, слышались крики и мат. На той стороне траншеи застыла еще одна «тридцатьчетверка». Механик, надрывая поврежденный двигатель, уводил машину в низину, стремясь избежать нового попадания.

Несколько танков замедлили ход. Командир батальона, майор Швыдко, шедший позади, забыл о рации и, высунувшись по пояс, махал пистолетом, разевая рот. Видимо, кричал на подчиненных, которые его все равно не слышали.

– Чего орет? – пожал плечами Коля Серов. – Если поторопить своих надо, то двигай сам вперед. Полководец долбаный!

– Не майорское это дело – батальон вести, – выругался Тимофей Лученок, который очень не любил горластое начальство, не раз посылавшее его в лобовые атаки.

Чтобы не отстать от других, танкового комбата обругал и заряжающий Вася Манихин:

– Пузо отрастил, как только в люк пролезает?

Снова заработала рация. Словно услышав, что речь идет о начальстве, вышел на связь командир батареи самоходок капитан Пантелеев.

– Саня, пушечный дот на левом фланге видишь?

– Пока нет.

– Разуй глаза. Там орудие калибра «восемьдесят восемь» установлено. Полевые и танковые пушки дот не берут. Приказ – уничтожить. Ох, бля, куда он их гонит!

Последние слова были обращены скорее всего к пузатому комбату, чьи танки прорвали передовую позицию. Теперь он пытался как можно быстрее развить успех. Но атака захлебывалась, несмотря на крики майора и пистолетные хлопки.

Взорвалась еще одна «тридцатьчетверка». Скорее всего ее ударили крупным калибром из дота на левом фланге, про который говорил Пантелеев. Она за минуту превратилась в груду горящих, разбросанных детонацией обломков.

– Экипаж погиб и пикнуть не успел, – выразил сочувствие Вася Манихин. – Глянь, труп как горит.

– Мы не хуже жариться будем, – отозвался Тимофей. – Вся одежка, даже исподнее, насквозь промаслены.

Чистяков показал направление. Самоходка тронулась с места, и в ту же секунду рядом прошел снаряд. Такие вещи скорее чувствуешь, чем слышишь. Грохот взрывов и выстрелов заглушал все остальные звуки, но толчок спрессованного воздуха ощутил весь экипаж. Не дожидаясь команды, Тимофей Лученок, развернувшись, шел к островку березняка.

Никудышное укрытие. Но экипажу отчасти повезло, что перед молодыми деревьями образовалась небольшая промоина. Следующий снаряд просвистел, как огромная коса, смахнул пяток мелких берез и прошел в метре над рубкой.

– Они не отстанут, – пробормотал наводчик Серов и оказался прав.

Два снаряда, один за другим, прилетели следом, но низина и невысокая грива защитили машину. Один снаряд врезался в землю, другой снес еще пару-тройку берез, пропахал борозду и закувыркался неподалеку от самоходки.

– Восемьдесят восемь миллиметров, – определил Чистяков, глядя на облепленную влажной землей бронебойную болванку, от которой шел пар. – Нашу броню насквозь пролупит.

– И чего делать? – спросил снизу Тимофей Лученок.

– Разворачивай машину стволом к доту.

Угол горизонтального обстрела их орудия был невелик, меньше пятидесяти градусов. Чтобы поймать этот угол, Лученок осторожно, на малых оборотах повернул машину. Но немецким артиллеристам в бетонной коробке было не до них. Они поймали в прицел две 122-миллиметровые гаубицы, которые спешно везли тягачи, и расстреляли их с расстояния километра четырьмя выстрелами.

Одну гаубицу развалило на части, вторую перевернуло. Рядом горел гусеничный тягач, другой сумел уйти. Через минуту подбили танк, вырвавшийся вперед, остальные попятились, продолжая вести огонь.

– Похоже, пушечный дот тут не один, – всматриваясь в бинокль, пробормотал Чистяков. – Точно. Вон, дальше еще один торчит. Ну, дай бог нам со своим хотя бы справиться.

Тщательно прицелившись, выпустили снаряд, но промахнулись. Вторым попали, однако расстояние было великовато и фугас бетонную стенку не пробил. Зато 88-миллиметровые орудия обоих дотов подбили еще одну «тридцатьчетверку».

Танкисты набросили трос и потащили поврежденную машину в укрытие. В их сторону густо сыпались мины и реже – снаряды. Пушка из дота выбила заднее колесо и порвала гусеницу и без того покореженного танка. Оборвался трос. Следующий снаряд ударил неподвижную машину в борт, она сразу задымила.

Чистяков, отодвинув наводчика, ловил в прицел серый короб и черное прямоугольное отверстие амбразуры. Выстрелил и попал в стену. Облачко цементной пыли окутало дот.

– Далеко, – сказал Серов. – Метров восемьсот, не меньше.

– Нормально. Целиться лучше надо, – подал голос Лученок.

Ему очень не хотелось покидать это укрытие. Хоть и не слишком надежное, но хоть отчасти защищающее машину. Особенно нижнюю часть, где размещался сам механик вместе с радистом.

– Надо подойти ближе, – согласился с наводчиком Чистяков. – Тимофей, гони вон к тому бугру.

– Вы что там возитесь? – снова затрещала рация голосом комбата Пантелеева. – Не видите, как танки горят?

– Сближаемся с целью, – четко ответил Саня.

– Быстрее!

Старший сержант Лученок гнал, выписывая зигзаги, выжимая из двигателя все, что можно. У небольшого бугра остановился.

– Далековато, – прикинул расстояние Чистяков. – Давай по низине еще метров двести. Оттуда наверняка достанем.

– Там же открытое место, – возмутился механик.

Но, постоянно бурча и жалуясь, Тимофей команды выполнял четко. Только сжал челюсти, с тоской представляя, что произойдет, если им врежут в лоб. Самоходка шла на скорости сорок пять, двигатель ревел по-сумасшедшему. Скорость была выше максимальной. Радист Костя Денисов, недоучившийся студент, сполз на дно, вцепившись пальцами в рацию. Снаряд из дота ударил вскользь, отрикошетил от брони. Самоходку встряхнуло с такой силой, что одна гусеница подскочила, а внутри загремели какие-то железяки. Саня понимал, что второй раз немцы ударят точно.

Расстояние не превышало четырехсот метров. Их спас умелый вираж механика и толстая бортовая броня. Спасибо конструкторам, что не пожмотились, как это обычно бывает, и не уменьшили толщину бортовой брони. Снаряд пропахал 75-миллиметровую плиту, оставив оплавленную борозду.

Саня не попал в амбразуру. Но удар мощного фугаса отколол кусок бетона и встряхнул дот куда сильнее, чем немецкий снаряд самоходку. Экипаж действовал, как слаженный механизм. Пока Манихин молниеносно забрасывал новый снаряд в ствол, Лученок пронесся с десяток метров и тормознул в нужную секунду.

Чистяков выстрелил и снова угодил повыше амбразуры. Откололась уже целая глыба, а по бетонной стене побежали трещины.

– Добивай, командир! – орал весь экипаж.

Третий фугасный снаряд довершил дело. Снесло болтавшийся на куске арматуры бетонный ком, а в черном провале амбразуры полыхнуло пламя. Место было открытым. Понимая, что оставаться здесь дальше нельзя, Чистяков приказал двигаться к доту, чтобы осмотреться и решить, что делать дальше.

Из траншеи, защищавший дот, с флангов и тыла выскакивали солдаты в серых френчах и бежали к сосновому перелеску. Кто-то пальнул на ходу из гранатомета, отстучала одна, вторая пулеметная очереди, но связываться с бронированной громадиной немцы не рискнули.

Под бетонной плитой остался чешский пулемет «Зброевка» на треноге с торчавшей из казенника лентой. С ходу обогнули дымившийся дот и наткнулись на легкий бронетранспортер, в который грузили минометы. Полугусеничная машина рванула с места как пришпоренная. На задний борт карабкался один из минометчиков.

Чистяков хотел врезать с ходу, но обстоятельный механик резко остановил машину. Вездеход, делая отчаянные виражи, уходил на скорости под шестьдесят. Снаряд взорвался с перелетом, метрах в пяти. Но этого хватило, чтобы выбить левое переднее колесо и проломить радиатор, защищенный тонкой броней.

Из дверей и грузового отсека выскакивали минометчики и бежали к островку деревьев. Пулемета на СУ-152 не было, а тратить снаряд на рассыпавшуюся кучку фрицев Чистяков не захотел. Слишком малый запас, всего двадцать штук. Часть уже израсходовали, а что будет впереди – неизвестно.

 

Коля Серов, у которого имелись свои счеты к немцам (пропали без вести старший брат и отец), высунулся из люка и торопливыми очередями из автомата пытался догнать убегавших. Диск вылетел за минуту, но все пули прошли мимо. Умудрившийся выбраться из своего закутка, Костя Денисов выпустил семь пуль из нагана. Тоже промазал и удивлялся:

– Я же хорошо целился. И зачеты всегда сдавал.

– Мазилы, – оценил действия стрелков старший сержант Лученок и неторопливо вылез наружу. – Упустили целое отделение.

Осмотрели дот. От взрыва шестидюймового фугаса сдетонировали снаряды внутри. Левую боковую стену разломило. Из полуметровой трещины выбивался дым и языки огня. Вынесло одну из створок бронированных ворот, через которые вкатывали пушку. Из дымящейся темноты, подсвеченной пламенем, несло запахом тлеющего тряпья и горелого мяса. Подивились полутораметровой толщине стен и гордо пришли к выводу, что, кроме их 152-миллиметровки, никто бы дот не осилил.

Длинноствольную пушку калибра 88 миллиметров сорвало со станка, виднелись тела мертвых артиллеристов. Искать трофеи здесь было бессмысленно, все перемололо взрывом, догорали какие-то обломки, разбитые снарядные ящики. Зато в перевернувшемся бронетранспортере обнаружили два исправных миномета, которые пытались вывезти дисциплинированные расчеты.

Ствол пулемета над кабиной погнуло, и он никуда не годился. Перевернувшаяся машина придавила водителя до пояса. Он тяжело и прерывисто дышал, тоскливо глянул на русских и снова закрыл глаза.

Тимофей Лученок внимательно осматривал самоходку. Сане стало неудобно, что он таращит глаза на разбитую вражескую технику, и тоже присоединился к механику. Оба по очереди потрогали рваную щербину на броне, затем Тимофей заглянул под гусеницы и сказал, что машина в порядке. Младший лейтенант вспомнил, что надо доложиться командиру батареи.

Связь барахлила. Сквозь треск ничего слышно не было. Приказав радисту продолжать вызывать комбата, Чистяков взобрался на крышу самоходки и стал разглядывать лежавшее перед ним поле. Там дымились или горели пять-шесть танков. Три машины заползли в неглубокий овражек и куда-то стреляли. Еще две «тридцатьчетверки» укрывались за кустарником. Движения вперед не наблюдалось, пехота тоже залегла.

В разных местах поднимались фонтаны гаубичных разрывов, били минометы. Нечасто, но давая понять, что могут ударить и сильнее. Саня спрыгнул вниз. Он не знал, что делать. Идти вперед? А где это «вперед»? Если понес серьезные потери батальон «тридцатьчетверок», а там двадцать одна машина, то что сделает его самоходка? Пусть с усиленной броней и мощным орудием, но вполне уязвимая для большинства немецких пушек.

Денисов наконец связался с командиром батареи и передал трубку младшему лейтенанту. Выслушав доклад, что дот уничтожен, подбит бронетранспортер и захвачены в качестве трофеев два исправных миномета, Пантелеев сказал, что Саня молодец. И тут же сообщил, что третья самоходка на правом фланге вышла из строя.

– Сгорела? – вырвалось у Чистякова.

– Вышла из строя, – повторил комбат.

Объяснил, что он уходит на правый фланг, а центр и левая сторона остаются за экипажем младшего лейтенанта. Впереди еще укрепления, должны подвезти гаубицы, но их пока нет. Особенно мешает пушечный дот. Снаряды «тридцатьчетверок» его не берут, а бьет оттуда тоже пушка «восемь-восемь».

– Сам знаешь, какая это гадина.

И помолчал, ожидая реакции младшего лейтенанта. Чистяков прекрасно понимал, к чему клонит Пантелеев. Никто с дотом справиться не может, а у младшего лейтенанта с его геройским экипажем это получается хорошо. Саня молчал, настороженно затихли его подчиненные.

Снова повторять лобовую атаку он просто боялся. Что, их самоходка крайняя? Разбили один дот, теперь двигай прямо на орудие другого. Чудес на свете не бывает. Раз повезло, а второй раз влепят снаряд, и сгорят они к чертовой бабушке. Фрицы стрелять умеют, да еще как!

– Чего молчишь, Сан Саныч? Или не понял боевую задачу?

– Я уже одну выполнил. Даже снаряд в борт словил.

– Машина на ходу? – изменил тон Пантелеев.

– Так точно.

– Тогда слушай следующую задачу. Присмотрись получше. Дот перед холмом торчит, там где кустарник. Видишь?

– Вижу.

– Свяжись с командиром танкового батальона Швыдко. Будете действовать вместе. Он в курсе, рядом со мной стоит.

– Я роту Сенченко поддерживаю. Что, теперь весь батальон?

– Давай, давай, – поторопил его Пантелеев.

Прежде чем капитан отключился, Саня попросил его связаться со снабженцами и подвезти снаряды.

– У меня всего восемь огурцов осталось.

– Свяжусь. Дуй к овражку, обсудите все с комбатом.

Связь оборвалась. Чистяков, как и всякий командир машины, хитрил. Снарядов он загрузил сверх нормы, оставалось еще штук пятнадцать. Но дело было не в боеприпасах.

– Кто везет, того и запрягают, – мрачно подвел итог разговора старший сержант Лученок.

Хотел сказать что-то еще, но Чистяков его перебил:

– Двигай к танкистам.

Майор Швыдко, небольшого роста, пузатый, с Саней разговаривал, как со своим ординарцем. Наверное, несмотря на неказистый вид пользовался у начальства авторитетом. На груди висели два ордена, в том числе новенький, сверкающий алой эмалью «Отечественной войны 2-й степени». Две медали «За боевые заслуги» также подтверждали, что майор – заслуженный командир.

«За что ему «Отечественную войну» повесили? – желчно рассуждал Саня. – Мы же почти три месяца в обороне стояли?»

Швыдко объяснял задачу отрывистыми фразами, таким тоном, словно отчитывал Чистякова и весь его экипаж. И даже дергался, перетаптываясь в своих яловых сапогах, туго обтягивающих толстые икры.

– Понял? – добавлял он в конце каждой фразы. – Понял? Мы тебя поддержим огнем, а ты солому не жуй и броском вперед. Наши орудия дот не возьмут, тут работа для твоей мандулины.

– Гаубицы, – сжав губы, поправил Саня.

– Грамотный, – похвалил его Швыдко. – Вот и дуй вперед, а то меня комбриг уже заколебал. Потери большие, самоходы прижухли. Не рвутся в бой.

Чистяков понял, что говорить с заслуженным майором больше не о чем, но все же попросил:

– Пару танков хоть дайте. Я же не могу в одиночку. Весь огонь на меня.

– Пехоту дам, – после паузы сделал одолжение орденоносец. – Десант на броню.

Десант, человек двенадцать пехотинцев, облепили рубку. Чистяков, усаживаясь на свое место, кипел от злости. С минуту отмалчивался, потом показал неизвестно кому кукиш. Может, майору Швыдко, а может, комбату Пантелееву.

– Хрен вам, герои сраные. Сами решим, что делать. Трогай, Тимофей.

Чистяков понимал, что майора теребят. Наверное, грозят снять его блестящие ордена и сулят всякие неприятности. Батальон понес потери, гробить его до конца Швыдко не хочет. Кем тогда командовать?

Самое разумное – дождаться артиллерии, возможно, авиации, и лишь затем продолжать наступление. Но над майором висит грозное «давай!», и он, не став спорить, выбрал выгодный для него вариант. Танки будут много и часто стрелять. Самоходная установка с грозным прозвищем «зверобой» добавит грохоту своим шестидюймовым калибром, а там, глядишь, подоспеет артиллерия.

Единственное, за что можно было уважать майора, он не гнал на верную смерть оставшиеся танки своего батальона. Пусть сначала попробует расхлебать ситуацию самоходка с ее толстой броней, устрашающей пушкой и слишком независимым младшим лейтенантом-сопляком.

Но Саня Чистяков не был сопляком. Он уже хватил войны, будучи артиллеристом, и хотя на самоходной установке воевал первый день, кое-что уже понял. Механик Лученок гнал машину назад к разбитому доту и не задавал вопросов.

– Эй ты, герой, – зашипела рация голосом Швыдко, – направление не перепутал?

– Выполняю задание, – коротко ответил Чистяков и приказал радисту Денисову больше не отзываться.

– А если Пантелеев? – усомнился тот.

– Он нам что, поможет твой Пантелеев?

– Вот так, – ухмыльнулся Тимофей. – Слухай командира, студент.

Остановив машину неподалеку от все еще дымившегося бронетранспортера, Чистяков приказал сержанту, командиру пехотинцев, принести один миномет и загрузить его на трансмиссию.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru