Сопротивление материала. Том 3. Так не бывает

Виктория Травская
Сопротивление материала. Том 3. Так не бывает

– Но пластырь всё равно возьми! – Елена Степановна критически оглядела дочь. Она была вынуждена признать, что её смугловатая долговязая Сашка в этом наряде прехорошенькая. Хотя немного соблазнительных округлостей ей бы не помешало, вздохнула она. Но тут уж ничего не поделаешь – рогозинская косточка!

Бабушка же просто лучилась любовью и восторгом.

В ранних июньских сумерках вдоль дорожек, ведущих к школе, толпился народ – это жители микрорайона традиционно пришли поглазеть на туалеты выпускниц. С каждым явлением по толпе прокатывался восторженный шёпот или приглушённый гул, а иногда и всплеск аплодисментов. Этому сборищу не хватало только красной ковровой дорожки, но и без неё каждая из девушек, проходивших по людскому коридору, чувствовала себя звездой. Во всяком случае, Саша, когда она шла здесь под руку со Славиком, чувствовала себя именно так, не догадываясь о том, сколь мимолётными окажутся её блаженство и торжество…Блаженно неведение!

К началу выпускного бала слух, запущенный Седых, уже облетел все выпускные классы – по крайней мере, бόльшую их часть. Перешёптывания и косые взгляды одноклассниц преследовали Сашу уже на вручении аттестатов, но она привычно не придала им значения. Теперь же, стоило ей войти в нарядно убранный полуосвещённый актовый зал, где собирались виновники торжества и уже звучала фоном негромкая музыка, она заметила, как резко оборвался оживлённый разговор в ближайшем кружке девчонок. Как пригвоздили её к невидимому позорному столбу взгляды одних и как трусливо отвели глаза другие. Саша внезапно похолодела. Так, наверное, чувствовали себя под взглядами толпы приговорённые к казни, когда их везли на эшафот, почему-то представила она, не понимая только одного: за что? В чём она может быть так виновата перед этими девочками, с которыми проучилась бок о бок десять лет? Возникшее с её приходом напряжение было таким угрожающим, что ей захотелось сбежать, но следовало хотя бы узнать, какая на ней вина.

И Саша с усилием преодолела последние несколько шагов, отделявшие её от этой голгофы. Кое-кто из робкого десятка метнулся от неё в сторону, как от прокажённой, другие же, напротив, сплотили свои ряды вокруг Седых. Конечно, Седых! Кто же ещё, мелькнуло в растерянном мозгу. Но что она могла такое придумать?

– Привет, – сказала Саша. – Что-нибудь случилось? Что вы все такие…

– Нет, ну вы посмотрите! – воскликнула Ритка и, уперев руки в боки, повернулась к Саше. – Может, это ты нам объяснишь?

Саша, недоумевая, обвела всех глазами. Мальчишки, похоже, были не в курсе, а если что-то и знали, то не придавали этому значения, так как возбуждённо и весело перемещались по залу, то тут то там сбиваясь в группки – то шумные, то полные сдержанного достоинства и явно смущённые собственной внезапной элегантностью. Но напряжённые взгляды почти всей женской половины этого зала были прикованы к тому кружку, который сплотился вокруг Ольги и так очевидно отторгал теперь Рогозину – если не считать Ирки: эта тихоня храбро подошла к Саше и притронулась к её руке.

– И что я должна объяснить? – растерянно спросила Саша.

– Ну, например, что ты здесь делаешь?

Саша повернулась к кроткой Сысоевой.

– Ира, ты что-нибудь понимаешь?

– Саш, я пыталась… Я им сказала, что это неправда…

– Неправда – что? – Саша криво улыбнулась, понимая, что улыбка, наверное, выглядит жалкой и натянутой. – Может, кто-нибудь всё-таки…

Она не успела договорить. Кто-то сзади больно схватил её за плечо и резко развернул – она едва удержалась на ногах. К её изумлению, это оказалась девчонка из параллельного класса, школьная спортивная знаменитость с репутацией оторвы и атаманши. Имени её Саша не помнила, да обычно никто и не звал её по имени, а только Супрун или, за глаза, Супруниха. Она только что вошла в зал – прямо из дорогого салона, где провела полдня – и узнала «новость» последней. Супруниха всегда реагировала молниеносно и не рассуждая. Измученная стилистом и визажистом, пытавшимися придать её грубоватой внешности романтический облик, она теперь была полна нерастраченных сил, и тут – о удача! – ей нашептали, что праздник, ради которого она приняла всю эту крестную муку, мог бы не состояться по вине Сашиной матери, написавшей жалобу на немыслимые поборы.

Саша взглянула на Супруниху и, вопреки абсурду происходящего, едва не рассмеялась – во всяком случае, не смогла сдержать предательскую улыбку: так комично сквозь тщательно созданный образ нежного эльфа проступал облик стоявшей перед ней разъярённой фурии.

– Дрянь! – прошипела та. – Да как ты вообще посмела сюда заявиться?!

Улыбка сковала Сашино лицо подобно судороге. Видимо, это доконало Супруниху, которой, несмотря на восторженные охи и ахи одноклассниц, не нравилось то, что она увидела в зеркале, но менять что-либо было уже поздно – она отчаянно опаздывала. Она размахнулась и отвесила Саше тяжёлую пощёчину, выместив таким образом свою накопившуюся досаду.

Пощёчина оглушительным хлопком прозвенела под сводами зала. Внезапно смолкли все голоса, и только музыка продолжала свой безмятежный бег, как продолжает звенеть ручей на поле недавно прошедшей битвы.

Потом тишина обрушилась под тяжестью случившегося. Сквозь гул в ушах, вызванный ударом, Саша слышала чьи-то возгласы, кто-то тянул её за руку, кто-то выбежал из зала. Она не помнила, как оказалась на улице, и только тут, хватая ртом воздух, бессильно опустилась на ступени широкого школьного крыльца. Храбрая маленькая Ирка в голубом платьице с пышными кружевными оборками опустилась рядом и, стиснув тёплыми ладошками Сашину руку, заглядывала ей в глаза своими большими горестными глазами. Она что-то говорила, но смысл её слов отскакивал от Сашиного сознания. В висках её гулко пульсировало, и полыхала вся половина лица, по которой пришёлся удар.

Вдруг она почувствовала, как кто-то опустился рядом с другой стороны и обнял её за плечи. Саша знала эту руку. Она уткнулась Славику в плечо и разрыдалась.

Постепенно смысл Иркиных фраз стал доходить до её сознания.

– Но это же бред! – воскликнула она, подняв заплаканное лицо.

– Конечно, бред…

– Я им так и сказала…

Славик и Ирка заговорили одновременно – и замолчали, каждый уступая другому.

Саша вытерла лицо платком Славика, который комкала в горячей руке. Ей больше не хотелось бала. И плакать тоже не хотелось – она была так опустошена произошедшим, что не чувствовала уже почти ничего. Лучше всего бы сейчас домой, к бабушке, подумала она. Было только обидно за платье – она разгладила на колене тонкую живую материю – оно пропадёт зря из-за чьей-то тупой злобы.

Но уйти вот так, с позором, оставив поле битвы за Седых, позволив ей торжествовать окончательную победу? Нет!

– Я должна вернуться! – сказала она прежде, чем додумала эту мысль.

– Вот и правильно! – обрадованно и немного испуганно пролепетала Ирка, а Славик поднялся и протянул ей обе руки.

– Но я ужасно выгляжу, – спохватилась Саша, вставая.

– Ну, не так ужасно, как слегка…растрёпанно, – сказал Славик, пытаясь пригладить её волосы.

– Ничего, умоешься холодной водой – и всё пройдёт! – засуетилась Ирка. – У меня есть тушь…

Скрипнула школьная дверь, и на тускло освещённое крыльцо вышел кто-то ещё. Все трое обернулись. Когда вышедший пересёк границу фонарного луча, они с облечением увидели, что это Букин.

– Ну? – спросила Ирка. – Что там? Лёш!

– Дед собрал всех в классе, – ответил тот, глядя на Сашу, – пытается выяснить, из-за чего сыр-бор. – Он по школьной привычке сунул руки в карманы брюк, задрав полы своего нового пиджака. – Походу, ему известно, кто на самом деле писал жалобу, и теперь он колет наших девчонок. Пытается выяснить, кто запустил слух…

– Пффф, – фыркнул Славик, – ну и как?

– Молчат. Как воды в рот набрали.

– Что и следовало ожидать. А ты здесь чего? – спохватился он.

– Вот, послал меня за вами. Ну, то есть, за Сашкой…

– Я туда не пойду!

– Ты же только что сказала, что вернёшься!

– Да брось, Сань, никто не верит в эту лабуду! – отозвался Лёшка. – Ну, то есть, из ребят. Да и девчонки теперь – Дед же им сказал…

– В класс – не пойду. Зачем я там?

–Ну, я не знаю, – Лёшка дёрнул плечом. – Может, он хочет, чтобы они извинились.

– Не нужны мне их извинения!

– Супруниха тоже там. С их классной…

– Плевать. – Саша посмотрела Славика и потом на Ирку. – Мне надо умыться. Принесёшь мне мою сумку?

Сидя на краю учительского стола, Иван Ильич смотрел на своих птенцов. Мальчики и девочки, которые, как старую кожу, сбросили наконец опостылевшую школьную форму и, конечно же, чувствуют себя невероятно крутыми и взрослыми. Он сделал для них всё, что было в его силах, но теперь с грустью думал, что не все его усилия увенчались успехом. Сидящие перед ним нарядные девочки выглядели виноватыми, растерянными или сердитыми – все, кроме одной. Ольга Седых, отличница и гордость класса, восседала, как обычно, с каменным лицом. «Мне это кажется, или сквозь её монаршее величие действительно проступает рвущееся наружу торжество?» – спрашивал себя Дедов, на протяжении семи лет бывший очевидцем неутолимой иррациональной вражды, которую Седых питала к тихой и замкнутой Рогозиной. Не отличнице. Не пользовавшейся всеобщим успехом. Не считающей себя красавицей. Не модно одетой. Сплошные не! И вот теперь женская половина класса усиленно обходит глазами ту, которая, как подозревал Иван Ильич, и затеяла эту грязную и подлую игру. Они не подозревают, что упорство, с каким все они избегают смотреть в её сторону, только подкрепляет его подозрения – как и торжествующий вид самой Оли, блестящие глаза которой не могут скрыть даже накладные ресницы. Парни же откровенно скучали, испытывая лишь умеренное любопытство и досаду за прерванный праздник.

Дедов уже опросил каждую из девочек, и получалось, что слух зародился сам по себе, в куче грязного белья, потому что выходило так, словно каждая услышала об этом от другой, та – от кого-то ещё, а «кто-то ещё» и не помнил, от кого. И только Седых молчала, царственно восседая на своём привычном месте в центре класса.

 

– Ну, а ты что скажешь, Оля? – обратился к ней Дедов.

– Я?! – Седых посмотрела на классного руководителя так, словно он сморозил какую-то нелепость: не барское это дело разбирать склоки черни! Она явно хорошо подготовилась к этому вопросу. Но зато ему было отлично видно, как напряглись остальные, как метнулись в её сторону два-три откровенно испуганных взгляда.

– Да. Что известно об этом тебе?

Седых небрежно пожала полными плечами.

– То же, что и всем остальным.

– Вот как. – Иван Ильич медленно вздохнул и помолчал, глядя в тёмное окно, в котором отражались все эти юные люди. Растерянные и обескураженные произошедшим. Он знал: они запомнят вот эти последние свои минуты в школе, как неизбежно запоминает человек своё самое первое и самое последнее впечатление. Всё остальное смешается, превратится со временем в трудноразделимый ком воспоминаний о школе, на поверхности которого останется вот это – отвратительное, скользкое и постыдное, к которому они оказались причастны. И, хотят оно того или не хотят, оно будет управлять их жизнями – либо посредством вызывающей отторжение нравственной тошноты, либо страха и ложного стыда, понуждающих к круговой поруке.

Этого не должно было случиться – и не случилось бы, говорил себе Дедов с горечью, если бы не его лояльность к своим питомцам, не наивная отеческая снисходительность, с которой он взирал на их слабости. Он видел всё это и мог остановить, но – не стал. Почему? Не желал причинять себе лишнее беспокойство?

Теперь, когда у него был собственный сын, так внезапно обретённый на закате его долгой бездетной жизни, Иван Ильич остро чувствовал, как много он упустил – вся жизнь его мальчика прошла вдали от него, и теперь тот сам уже отец вот таких же ребят, как те, что сидят теперь в этом классе. Его, Дедова, не было рядом с Иваном, когда тот делал свои первые шаги, когда учился в школе, вступал во взрослую жизнь, и теперь они с трудом нащупывали своё родство и близость. Возникало нелепое чувство, что Иван родился уже взрослым и даже немолодым мужчиной…

Дедов нехотя оторвался от мыслей о сыне. Что было бы, если бы то, что случилось сегодня с его ребятами, произошло с Иваном, в его последний школьный день? Если бы это довлело над ним в течение всей его школьной жизни – несправедливость, злоба, мелочные уколы, постоянный страх унижения? Да разве бы он, отец, позволил такому случиться! Он, конечно, не стал бы вмешиваться в ребячьи драки – прямое заступничество старших делает парня смешным и жалким в глазах сверстников, а значит, и в собственных тоже: в этом возрасте они видят себя чужими глазами. Но он бы научил его быть сильным, сделал бы всё возможное, чтобы мальчик вырос борцом. Мысль же о том, чтобы его сын мог стать одним из притеснителей, представлялась Дедову вовсе невозможной.

В любом случае, теперь уже слишком поздно. Насколько он мог судить, Иван вырос достойным человеком, но это, думал Иван Ильич, целиком заслуга его матери. А что станет с ними? Так или иначе, он обязан, пусть и с опозданием, озвучить перед ними свою позицию. Они не должны уйти в большой мир с мыслью, что в нём правят эгоизм и закон джунглей. Он вздохнул, решаясь, и заговорил.

– Я виноват перед вами… – Дедов обвёл глазами своих ребят и твёрдо встретил их недоумённые, недоверчивые взгляды. – То, о чём я сейчас скажу, следовало сказать уже давно. Если бы я сделал это вовремя, сегодняшнее не могло бы случиться. Но лучше поздно, чем никогда. – Каждое слово давалось ему с трудом, он выталкивал его из себя, как проснувшийся вулкан выталкивает из своего жерла затвердевшую лаву, сотрясая окрестность. – Я больше не имею над вами власти, но зато теперь и я свободен сказать вам всё, что об этом думаю…

В «малышовом» туалете первого этажа Саша плескала в лицо ледяной водой из-под крана, пока оно не занемело и не заныли скулы. Её переполняла холодная ярость. Чёрта с два она сдастся без боя! Десять лет школьной жизни, отравленных страхом унижения, булавочными уколами исподтишка и плевками в лицо вдруг взорвались в ней решимостью отчаяния. Сумма накопившихся ударов наконец превысила меру терпения, сложившись в кулак противодействия, и теперь этот кулак зудел и вибрировал в ожидании схватки. Она открыла форточку и подставила лицо прохладному воздуху.

Вернувшаяся Ирка застыла в дверях, увидев лицо подруги. Саша казалась спокойной, но её глаза горели весёлой злостью.

– Ты как? – неуверенно спросила Ирка.

– Нормально, – тихо ответила Саша. – Давай.

Она протянула руку и взяла сумочку. Краситься Саша не очень умела, поэтому просто подвела ресницы и прикоснулась помадой к губам (она часто наблюдала, как это делает мать). Оглядела себя в крохотное зеркальце, припудрила нос и подбородок и, щелчком захлопнув пудреницу, забросила её в сумку.

– Идём.

– Идём, – эхом отозвалась Ирка, коротко вздохнув: она переживала не меньше подруги.

Поднимаясь по лестнице в актовый зал, они услышали, как здание школы содрогнулось от басовитого ритма колонок и усиленный микрофоном бодрый голос под аплодисменты и возгласы провозгласил начало бала. Когда они вышли на освещённый пятачок площадки третьего этажа, Сашино внимание привлекло движение в глубине полутёмного коридора. Она оглянулась и увидела, что к ней приближаются Супруниха и ещё одна девочка, её одноклассница. Саша остановилась и расправила плечи, в упор глядя на свою обидчицу и предвкушая схватку. Но та подошла к ней на расстояние вытянутой руки и вдруг сказала:

– Рогозина, прости! Я знаю, что это было дерьмово, но… Кто ж знал, что это враньё!

Саша изумлённо смотрела на девушку. Люда (она припомнила её имя) явно над собой поработала: с лица исчез дурацкий слащавый макияж, дорогая причёска была разрушена и доведена до состояния аккуратно причёсанных волос.

– Ну, хочешь, я перед всеми попрошу у тебя прощения? – сказала вдруг та, по-своему истолковав Сашино молчание. – Возьму микрофон и…

– Не надо, – Саша помотала головой и добавила, улыбнувшись: – Проехали.

И протянула Людке руку.

Они так и вошли в зал – вместе. Несколько человек поблизости, заметив их появление, перестали было танцевать и напряжённо уставились на вошедших, толкая и дёргая соседей. Но Супруниха взяла Сашу за руку и увлекла в круг танцующих, тем самым давая всем понять: порядок! Недоразумение улажено, мир восстановлен.

Саша оставалась в кружке супрунихиного класса, выплёскивая весь нереализованный боевой задор в энергичном танце. «Вэшники» прыгали, кружились и дурачились напропалую – это был дружный, шумный и заводной класс – и Саша, которая редко ходила на школьные дискотеки и толком не умела танцевать, забыла о своей неловкости, втянутая в водоворот их веселья. Её одноклассников нигде видно не было. Это её слегка тревожило, не сказать чтобы сильно. Вскоре она и вовсе перестала думать о них, томно покачиваясь в танце в объятиях Славика, упиваясь его близостью в той интимной полутьме, в которую погрузился зал с первыми звуками медленного танца.

Когда последний аккорд отзвенел и растаял под сводами зала, она нехотя подняла голову с его плеча и увидела его блестящие в темноте глаза. Он немного ослабил узел сцепленных рук и, сглотнув, тихо спросил:

– Хочешь пить?

Не в силах говорить, Саша кивнула. Славик нашёл её руку, и они направились к тем дверям зала, которые вели в нарядно убранную школьную столовую с накрытыми столами. Щурясь от яркого света, они вышли из зала – и столкнулись с Ольгой Седых, которая как раз собирались войти. За ней, в некотором отдалении, следовала её камарилья.

После едва заметной заминки Саша почувствовала, как Славик крепко сплёл её пальцы со своими и продолжил путь, словно ничего и не было. Она скользнула взглядом по лицам, пытаясь прочесть, что несёт ей их возвращение. Кто-то пытался улыбнуться, кто-то отвёл глаза. Царственное лицо Седых было тёмным от густого румянца, словно раскалённая докрасна поверхность, под которой полыхает пламя. Глаза же её, напротив, оцарапали Сашу двумя острыми льдинками – и тут же метнулись в сторону зала, куда она и направила свои величественные стопы. Её присные последовали за ней, один за другим, непривычно молчаливые, словно в дом к покойнику.

Они уже допивали свой лимонад, когда в столовую с шумом ввалились мальчишки. Запахло одеколоном и куревом, аккуратные горки сладостей и закусок тут же пришли в расстройство. Громко хлопнула пробка, зашипело и запенилось, парни стали, толкаясь локтями, подставлять бокалы и стаканы – что кому попалось под руку – послышалось: «Не наглей!» – «Эээй, подвинься!» – «Будешь?» – «Не, я только водку…» – «Дай мне!» Шутов подошёл к Саше, держа в каждой руке по бокалу.

– Давай выпьем, Рогозина, за нашу несбывшуюся любовь!

Саша прыснула и машинально приняла шампанское, поглядела на Славика. Тот, глядя на Шутова, улыбался от уха до уха.

– Что ты на него оглядываешься? Ему и так досталось всё! – он дерзко и насмешливо взглянул на Славика, с вызовом сунул в карман брюк освободившуюся руку. – Я что, не могу выпить напоследок с одноклассницей?

– Можешь.

– То-то же. Давай чокнемся!

Саша отпила глоток. Шутов залпом осушил бокал и, сквозь выступившие от пузырьков слёзы, заговорил.

– Я вот что хочу сказать. Чтоб ты знала. Я ни секунды не верил в эти бредни насчёт тебя. И никогда не верил ничему, что они на тебя клепали. И никто из них тоже! – он повёл пустым бокалом в сторону мальчишек, которые с шумом и хохотом набивали рты. Повернулся к ним, крикнул: – Эй! – и, так как его не услышали, пронзительно свистнул. Все жующие физиономии тут же обратились к нему. – Кто-нибудь из вас верит тому, что рассказывают про Рогозину?

Парни замотали головами, замычали что-то неразборчивое с набитыми ртами.

– Дуры они, Сашка, не бери в голову! – крикнул Воробей. – Правильно Дед их отщучил. – И он затолкал в рот большой ломоть «наполеона».

Глава 4. Сон

Время от времени Саше снился один и тот же сон. Это началось, когда ушёл отец. Однажды всполошённая бабушка, разбуженная Сашиными жалобными стонами, спросила, что ей приснилось, и Саша растерялась, потому что рассказать, что же её так напугало, не был никакой возможности. Окончательно проснувшись, она сидела с широко открытыми глазами на своей половине широкой кровати, которую они делили с бабушкой, и молчала.

– Ну, милая! Расскажи же: что ты видела? – бабушка обнимала её за плечи и заглядывала в лицо.

Икая и всхлипывая, Саша растерянно мотала головой.

– Н…не знаю.

Вошла растрёпанная, сонная мать с хрустальной стопочкой, из которой дома пили капли. Запахло валерьянкой. Мать села по другую сторону от Саши, протянула ей стопку.

– На-ка, выпей!

Саша понюхала и наморщила нос, но послушно проглотила содержимое стопки. Оно обожгло горло, и внутри сразу стало тепло.

– Ну? Что там? – спросила мать у бабушки поверх Сашиной головы.

– Не помнит, – отозвалась та.

Мать помолчала. Пригладила Сашины волосы, спросила:

– Ну как?

Саша пожала худыми плечиками в байковой ночнушке. Валерьянка начинала действовать – навалились усталость и оцепенение, голоса мамы и бабушки доносились как будто издалека или сквозь подушку. Она безучастно позволила себя уложить и, уже засыпая, попросила не выключать ночник.

Наутро она всё забыла, как забывается любой, даже самый страшный сон. Но какое-то время спустя кошмар вернулся и стал повторяться каждые месяц-два. Мать начала беспокоиться и настаивала, чтобы Саша пересказала ей сон.

– Пойми, если ты расскажешь, тебе сразу станет легче! Он оставит тебя в покое, – уговаривала она дочку. – Ну, подумай: что ты видишь?

Саша задумалась, честно пытаясь вспомнить. Даже закрыла глаза.

Это было что-то похожее на большой, тяжёлый железный шар, поставленный на остриё тонкой иглы. Шар вращался и грозил вот-вот упасть.

Но когда она стала рассказывать об этом маме и бабушке, то, по мере того как слова слетали с её языка, становилось очевидно, что это всё не то. Какой-то шар. Какая-то игла. Подумаешь! Ну, упадёт он, и что?

Но во сне это было чудовищно. Ожидание падения стального шара казалось непоправимой катастрофой. Оно вызывало ужас, близкий к помешательству. Страшным было не само видение, а та лавина страха, которую вызывало это неминуемое падение. Игла вдруг опасно кренилась – самую малость, возможно, на полградуса – и Сашу начинала душить паника. Ей хотелось закричать что есть сил, но вместо крика её стеснённая грудь исторгала только жалобные стоны, похожие больше на поскуливание щенка, чем на человеческий голос… За миг до падения она обычно просыпалась с бешено бьющимся сердцем, которое грозило разнести грудную клетку и вырваться наружу.

 

Но как всё это объяснить маме? Елена Степановна смотрела на дочь с недоумением: как и следовало ожидать, она решила, что это пустяки и однажды пройдёт само. Но бабушка выглядела озадаченной. Она поставила флакон с валерьянкой в свою прикроватную тумбочку и решила при случае посоветоваться с педиатром.

Со временем мучительный сон и в самом деле отстал. Она не видела его уже несколько лет, и он совсем изгладился из её памяти.

В ночь после выпускного кошмар вернулся.

Саша проснулась в холодной испарине, с бешено бьющимся сердцем, хрипло и натужно дыша – как человек, едва ушедший от погони – и в ту минуту, когда она села в кровати, бабушка зажгла лампу.

– Сашура, что?

– Сон.

– Сон? – эхом отозвалась бабушка и, окончательно проснувшись, охнула: – Тот самый?

Саша кивнула.

– Господи, ну надо же! Подожди, сейчас я тебе валерьянки накапаю, – она принялась тяжело подниматься.

Но Саша уже встала:

– Лежи, ба. Я сама.

Она выпила капли, сменила сорочку, которая была совсем мокрой от пота, на сухую и легла.

– Лампу оставить? – спросила бабушка.

– Да ну, бабуль! Я ж не маленькая, – Саша усмехнулась. Монстры отступили, пульс успокоился. Она лежала и думала, что папа прав и сны случаются не «к чему», а «почему»: с их помощью наш мозг пытается разрешить наши дневные проблемы. Ясное дело, думала Саша, это из-за того, что случилось на выпускном. Как бы там ни было, а она здорово перенервничала! Но всё закончилось благополучно, и к тому моменту, когда бал завершился и следовало, по традиции, идти встречать рассвет, она уже мысленно отделила себя от своих мучителей с их паучьей королевой во главе. Ей было неизвестно и неинтересно, куда собирались идти они, потому что задолго до того, как был объявлен последний танец, девчонки из «В» класса позвали её с собой.

Они шли на горку – так называлось место на окраине, на задах новой городской больницы, с которого открывался широкий вид на окрестные пологие холмы, поля и долину речки. В Раздольном до любой окраины можно добраться за четверть часа на автобусе – собственно, и сам Раздольный – это окраина, но молодёжь каждой школы облюбовала своё собственное место для этой цели.

С Сашей пошли, естественно, Славик и Ирка с Букиным, и несколько неожиданно – ещё человек пять-шесть из их класса, включая Шутова и Борьку. С погодой им повезло. Когда краешек солнечного диска показался из-за холмов, ребята принялись откупоривать припасённое шампанское, а кто-то из девчонок извлёк стопку пластиковых стаканов, которая быстро разошлась по рукам. Так как с ними были незапланированные гости, то стаканов на всех не хватило, и было решено, что парочки будут пить вдвоём из одного. Уставшие от бессонной ночи, все тихо смотрели, как поднимается солнце, вяло перекидываясь фразами. Некоторые сидели на траве, на расстеленных новеньких пиджаках. Когда расплавленный оранжево-алый диск оторвался от горизонта, захлопали пробки, и в подставленные стаканы полилось шампанское. Началась неразбериха, весёлая и грустная одновременно – Саша видела, что на некоторых смеющихся лицах, даже мальчишеских, блестели слёзы…

Шар не упал – тогда.

Случилось это позже, когда они с матерью уже паковали чемоданы, чтобы ехать в Питер. Переподготовка Елены Степановны была, по её собственному выражению, «на мазѝ», и они обе с радостным возбуждением предвкушали поездку. Никогда больше – ни до, ни после – не пребывала Саша в таком согласии с матерью. Та словно помолодела: была настроена миролюбиво и даже весело, её всегдашнее недовольство и плохо скрываемое раздражение сменились насмешливой снисходительностью и почти дружеским подтруниванием. Елена Степановна заказала себе пару платьев у той самой портнихи, которая шила Сашин бальный наряд – «чтобы не ударить в грязь лицом перед культурной столицей» – и была настолько благодушно настроена, что купила дочери дорогой плащ в одном из только что открывшихся новомодных бутиков, торгующих «брендовой одеждой».

Но меньше чем за неделю до их отъезда Веру Сергеевну увезли на «скорой» в больницу: инфаркт. Пока она была в реанимации, попасть к ней могла только дочь, которая работала в той же больнице. Когда же бабушку перевели в общую палату, к уходу за ней подключилась Саша. Поездку пришлось отложить – неведомо на какой срок.

Сидя рядом с кроватью на жёстком больничном стуле, Саша чувствовала себя очень несчастной – и ненавидела за это саму себя. Ей, конечно же, было очень жаль бабушку, и она страшно переживала за неё, но ещё больше было жаль себя. Что теперь будет с её экзаменами? И как же их со Славиком планы и мечты? Ведь он поступит, она была уверена, что поступит – такой умный, целеустремлённый. Её Славик! И одна половина Сашиной души страстно желала ему успеха. Другая же, в тайне от неё, надеялась на неуспех ради возвращения любимого. Потому что было ясно, что бабушку оставлять одну нельзя. Во всяком случае, ещё какое-то время.

Она почувствовала мягкую бабушкину руку на своей – та, видимо, проснулась уже какое-то время назад и наблюдала за внучкой. Саша очнулась от своих тягостных дум.

– Ба, что-нибудь надо? Ты как?

Вера Сергеевна вздохнула и помотала головой.

– Нет, милая. Со мной всё в порядке, я очухалась. – Она грустно улыбнулась и погладила Сашину холодную руку. – А вот с тобой беда!

– Да прям! – поспешила возразить Саша, но вышло это не слишком убедительно.

Вера Сергеевна похлопала её по руке.

– Не надо, девочка, я же вижу, как тебе тяжело. Сама не ждала от себя такой подлости, это перед твоими-то экзаменами!

– Ба, ну перестань, ты же не нарочно!

– Не нарочно! – передразнила та. – Как будто тебе или матери от этого легче!

Саша не знала, что на это возразить. Её мысль металась в поисках ответа, который был бы и утешительным, и достаточно убедительным, но ничего подходящего не приходило в голову.

Замолчали, думая каждая о своём. Саша думала о том, что, после ухода отца, бабушка была единственным человеком, на чьё понимание она всегда могла рассчитывать. Неизвестно, чем стала бы её жизнь с матерью, если бы не было бабушки. Точнее, известно чем: нескончаемой чередой придирок и попрёков. И – глухого, безнадёжного непонимания! Саша ни за что бы не произнесла этого вслух, но со временем она начала понимать, почему отец их оставил: Елена Степановна была законченным эгоцентриком.

Вера Сергеевна в это самое время думала о том, что лучше бы уж Господь прибрал её во время приступа, чем лежать теперь колодой на пути своей любимой Сашки. Достаточно она была ей заступницей, девочка выросла и, кажется, теперь может сама постоять за себя, а если нет, то пора ей этому научиться. Надо только, чтобы она уехала от матери. «Поговорю с Леной!» – решила она для себя.

Но разговор не задался. Позвонив в Питер, Елена Степановна с трудом выторговала себе ещё неделю, после чего ей либо следовало немедленно приступить к стажировке, либо это место отойдёт другому человеку – желающих было много. Поэтому, когда мать заговорила с ней о Саше, она ответила, что об этом не может быть и речи: Сашка останется в Раздольном с бабушкой – подумаешь, потеряет год! Ерунда в её возрасте, поступит в следующем, как раз получше подготовится. А для неё, Елены Степановны, это, возможно, последний и единственный шанс.

– И мама, не надо из-за этого так переживать! Не хватало ещё тебе второго инфаркта. Сашка не глупая, она всё поймёт!

Саша, конечно, поняла. Разве могло быть иначе? Мать сообщила ей о своём решении тем же вечером. Возразить на её аргументы было нечего: Саша действительно начала готовиться к экзаменам в институт культуры только в мае, к тому же она не была ни медалисткой, ни даже просто отличницей, и шансы, что она поступит с первой попытки, были, честно говоря, фифти-фифти. Но Славик! Что ж, он уедет без неё.

Она проплакала всю ночь, и наутро у неё так болела голова, что даже Елена Степановна, совесть которой всё-таки была не вполне спокойна, оставила её дома, сказав, что за бабушкой присмотрит сама.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru