Сопротивление материала. Том 2. Мучительная сладость бытия

Виктория Травская
Сопротивление материала. Том 2. Мучительная сладость бытия

Из пасти чемодана пахнуло нафталином. Внутри оказались аккуратно сложенные вещи, которые Вера Сергеевна принялась одну за другой вынимать, бережно перекладывая на кровать: белая батистовая блузка с мережками и вышитым воротничком, ещё одна – шёлковая, в мелкий цветочек; костюм из рогожки, «салатового» цвета – юбка в складку и жилет на скользкой саржевой подкладке, отделанный руликом; несколько вышивок – крестиком и ришелье… Вышивки восхитили Сашу.

– Бааа! Это ты вышивала?!

Вера Сергеевна обернулась.

– А то кто ж! Конечно, я.

– Но почему ты их прячешь?!

– А что с ними делать, Сашенька?

– Да ты что, ба! Это же hand made! Им теперь цены нет!

Бабушка вздохнула и опустилась на стул.

– Да разве ж кто купит?

– Я не говорю – продавать, но можно же использовать самим…

– Использовать?

– Ну, да. Вставить в рамочку и повесить на стену. Или сшить диванные подушки!

– Твоя мама не одобрит…

– А мы их здесь положим, у себя! Ну, можно, ба? А? Что ж такой красоте пропадать!

– Как хочешь, милая, – вздохнула бабушка, и только тут Саша увидела у неё на коленях что-то зелёное с чёрным.

– Что это у тебя? – спросила она.

– Его-то я и искала! – Вера Сергеевна протянула то, что держала в руках. – Настоящий креп-жоржет! Я его уже после войны сшила, материю твой дед с фронта привёз, из самой Германии. Говорил: трофей, в разрушенном доме нашёл. Он тогда ещё большой кусок батиста привёз, я из него белья нашила и вот эту блузку, с мережками. Там, говорил, были и вещи, красивые, почти не ношенные, но у него рука не поднялась…

Но Саша уже слушала вполуха. Приняв из рук бабушки, она осторожно встряхнула вещь. Это оказалось платье изумительного, сочного зелёного цвета в чёрный горох: расклешённая юбка, строгий лиф с воротничком и пышным бантом, короткие рукава-фонарики. Саша открыла дверцу шкафа, на которой было большое зеркало, и приложила платье к себе. Даже в искусственном свете лампы было видно, что оно просто создано для неё! Вера Сергеевна всплеснула руками, ахнула:

– Красавица моя! Вот ведь, права я была, что берегла его!

Саша просияла.

– Я примерю?

– Конечно, милая. Давай, скидывай эту кофтёнку, я пока пуговки расстегну…

Лиф сел на Сашу как влитой. Продевая маленькие, обтянутые материей пуговки в аккуратные, из той же ткани, круглые петельки, она изумлённо спросила:

– Бабуль, неужели ты была такая худенькая?

Бабушка фыркнула.

– А что ж ты думаешь, я всю жизнь толстухой была?

– Ну, зачем сразу – толстухой! Я ж видела фотографии. Но у тебя тогда уже мама была…

– Война, Сашенька! Вот она, диета-то… – Бабушка горько усмехнулась и вздохнула. – Я его и надела-то раза четыре от силы – берегла! Последний раз на Леночкин выпуск, помню. А потом Серёжа родился – и всё: поплыла я…

Но в голосе бабушки при этих словах совсем не было сожаления – напротив, она улыбалась. Впрочем, как и всегда, когда говорила или думала о своём сыне. Это был поздний ребёнок – на восемнадцать лет младше Сашиной матери. Когда Степан вернулся с войны, они с Верой хотели ещё детей, но те всё не получались, и Мальцевы в конце концов смирились с этим: зачем Бога гневить, у них есть дочь – и какая! Леночка неплохо училась в школе и со временем выросла в настоящую красавицу, предмет отцовской гордости: Стёпа любил по праздникам, надев боевые ордена, пройтись под руку со своими «девчатами»… Когда Лена поступила в медицинский и уехала учиться, дом их опустел. Мальцевы теперь жили в ожидании писем от дочери и первых каникул, и Вера, поглощённая тревогой за своего птенца, впервые вылетевшего из родного гнезда, даже не сразу поняла, что беременна. Ей уже было почти сорок, и, не дождавшись очередных месячных, она только пожала плечами – ну, значит, всё. Вышел её бабий срок. Но когда, спустя положенное время, она ощутила в своём теле движение новой жизни, то сначала даже не поверила своим ощущениям. Это был невероятный подарок: ожидание, а затем рождение сына заполнило пустоту, образованную отъездом дочери, а Мальцевы снова почувствовали себя молодыми.

Вот так и вышло, что брат Елены Степановны был значительно моложе её самой и всего на восемь лет старше её собственной дочери, которая звала его просто Серёжей – как и мама с бабушкой. Он был человеком лёгким, необычайно располагающим к себе, и его все любили. Казалось, и даётся ему всё легко: с самого первого класса он учился на отлично без каких-либо видимых усилий, почти играючи. Наверно, поэтому в школе его никогда не травили и даже не дразнили «ботаником», хотя им-то он, строго говоря, и был: помешанный на растениях, он постоянно что-то выращивал на участке возле родительского дома, подоконники которого были заставлены ящичками и торфяными горшочками с рассадой во всех фазах вегетации – от едва проклюнувшихся семян до взрослых растений. Когда была маленькой, Саша обожала помогать Серёже в его опытах. Он-то её и научил ухаживать за растениями, рассказывая о них много и с нежностью, как о разумных и чувствующих существах.

Саша застегнула последнюю пуговку и, оглаживая на боках платье, внимательно посмотрела на себя в зеркало. Она повернулась к зеркалу спиной и посмотрела через плечо. Верх выглядел отлично, но что-то всё же было не так…

– Лиф коротковат, – констатировала Вера Сергеевна. – Оно понятно: ты повыше меня будешь. Из-за него и юбка коротка…

– С этим можно что-нибудь сделать? – с надеждой спросила Саша. Она уже видела себя глазами Славика – встречающей поезд с бойцами на не построенном ещё перроне привокзальной площади…

Вера Сергеевна встала, повернула внучку к себе, прижала, раздвинув пальцы, материю к её талии. Покачала головой.

– Сантиметров шести, пожалуй, не хватает. Расставить надо. А мы втачной пояс сделаем! Вот только из чего?.. – Бабушка пошарила в памяти. – Я тогда всё до последнего кусочка израсходовала, даже маленькие лоскутки подчистую ушли на пуговки и петельки…

– Может, из этого банта? Без него, в принципе, можно обойтись. – Саша на секунду задумалась, и её осенило: – Или сделать его из другой ткани, чёрной!

– А что, это мысль, – бабушка подняла глаза к Сашиному лицу, сощурилась, представляя. – Ай да молодец, внучка! И как это я тогда не догадалась – бант надо было с самого начала делать чёрным!.. Ну, всё. Снимай! Завтра займусь.

– А я в «Ткани» забегу, на Красноармейской! Присмотрю что-нибудь подходящее.

Глава 5.

Древнее как мир лекарство от женских печалей – новое платье – воодушевило Сашу. Теперь на репетициях, стоя в сторонке вместе с остальной массовкой и стараясь не смотреть на вальсирующих Ольгу и Славика, она воображала себя прехорошенькой в этой густой, как мох, зелени и с бантом на груди, в купленных матерью замшевых лодочках на «шпильке», которые она до сих пор надевала не больше двух раз – не в школу же в них ходить! Мать последовательно, с двенадцати Сашиных лет, ставила её на каблуки: стопа ещё формируется, и если не начать делать это вовремя, то потом будет поздно.

– Ты сама же мне потом спасибо скажешь! – говорила она, отметая слабые возражения дочери. – Ведь у нас же большинство женщин совершенно не умеют носить каблуки. Только посмотри на этих кляч: шкандыбают на полусогнутых, сутулые, руками машут так, что за версту обходить надо! Даже стоят – и то носками вовнутрь! Так и хочется им костыли предложить!

– Мааам, – канючила Саша, – я же и так выше всех девчонок. Даже выше почти всех мальчиков!

– Вот мальчики пусть и переживают! Это не твоя проблема. – Елена Степановна была неумолима. – Ты посмотри на топ-моделей: туда ниже метра семидесяти пяти вообще никого не берут!

– Но я не собираюсь становиться моделью! – не унималась дочь.

– А, возможно, стоило бы. По всем прочим параметрам ты тоже вполне подходишь: такая же худая и плоская, – безжалостно парировала мать.

Саша вынимала последнего туза:

– Но ты же сама терпеть не можешь каблуки!

– Ничего подобного! Я их обожаю – но мне трудно на них ходить, и знаешь почему? Потому что после войны мы не могли их себе позволить – их просто не было! Носили что придётся, иногда чужие обноски, купленные на барахолке и стоптанные под чужую ногу. Поэтому я и не могу носить туфли на каблуках – поздно: стопа уже сформировалась, и сформировалась чёрт знает как. Дольше получаса не выдерживаю, только дойти до работы – и переобуться. Или дойти до дому – и переобуться. А ты – учись! Красивая обувь делает любую женщину желанной, даже такую, как ты!

Теперь Саша была уже готова согласиться с матерью. Ольга Седых, с которой танцевал Славик – её, Сашин Славик! – могла, с точки зрения мамы, гордиться: у неё была развитая, высокая грудь и пышные бёдра. То есть всё то, что, по мнению Елены Степановны, нравится мужчинам, даже если те на словах отдают предпочтение девушкам модельной внешности. «Врут! – категорически заявляла мать. – Если сомневаешься, посмотри, на кого променял меня твой отец!» Надюша и правда была тем, что в старомодных романах называют «лакомым кусочком». Но ведь и сама Елена Степановна была, на взгляд дочери, вполне красивой женщиной! И отнюдь не худышкой – хотя, конечно, более изящной и хрупкой, чем нынешняя жена отца. Честно говоря, Саша думала, что дело тут не в статях, а в характере. Но она бы никогда не призналась в этом матери, иначе та предала бы её анафеме.

…Грянула фонограмма духового оркестра и прервала её невесёлые раздумья. Саша огляделась в поисках своего «сыночка» – непоседливого второклассника Женьки. Тот уже мчался к ней с противоположного конца фойе, наперегонки с таким же пострелом Витькой. Оба раскраснелись, волосы прилипли к потным лбам. «Ну, почему мне не досталась девочка? – вздохнула Саша. – Вон, стоят себе спокойненько, щебечут – всегда под рукой!» Женька, проехавшись на подошвах по гладкому бетонному полу, затормозил и сунул горячую потную ладошку в Сашину руку. С подиума, изображавшего вагон, им уже махал Букин, улыбаясь во весь рот, словно они и в самом деле не виделись несколько лет. Вот он спрыгнул на «перрон», подхватил на руки Женьку, свободной рукой обнял Сашу.

 

– Женька, ты чего такой взмыленный? Где тебя опять черти носили? – спрашивал Лёша под шум оркестра и толпы других ребят.

– Мы с Витькой были под лестницей! – радостно выпалил Женька.

– Дрались, что ли?

– Неееет! Витька – мой друг! Там, под лестницей, всякие штуки свалены… – Женька тут же отвлёкся, снял с Лёшиной головы армейскую пилотку и нацепил её на себя. Коротко остриженная Женькина головёшка утонула в пилотке по самые уши, и теперь он комично сверкал из-под неё глазами.

– И что там за штуки? – не отставал Букин, подбрасывая свою ношу и усаживая на плечи.

– А. Старые стулья! Ну, знаешь, такие – откидные, как в кино! В них можно здоровское укрытие устроить…

Одной рукой Букин продолжал обнимать Сашу, которая изо всех сил старалась не смотреть на то, как Седых виснет на Славике. Но она и без того знала весь этот ритуал наизусть: Ольга подбежит к нему, обхватит за шею, припадёт к его груди. Саше каждый раз хотелось закричать, бросить в неё что-нибудь тяжёлое – её саму пугала сила овладевающей ею ярости. Но она только сжимала кулаки, стараясь смотреть в другую сторону. Этой другой стороной обычно оказывались Иван Ильич и Жанна Суреновна, которые, стоя то на нижних ступенях парадной лестницы, то у самого входа, руководили действом. По их реакции она старалась угадать, что происходит там, куда она не смотрела. И эта реакция доставляла ей мрачное удовлетворение: Иван Ильич хмурился и качал головой, а на ярком, с большими грустными армянскими глазами, лице хореографа отчётливо читалось раздражение. Они с Дедовым о чём-то спорили, кивая в сторону, как надеялась Саша, этой пары. Сначала – на первых репетициях – Жанна Суреновна требовала:

– Славик, не стой как истукан! Ты к любимой вернулся с войны, вы несколько лет не виделись! Обними её как следует!

Славик послушно обнимал, но, видимо, объятия оказывались недостаточно жаркими, потому что на лице Дедова отчётливо читалось хрестоматийное «не верю!» Станиславского. В конце концов Иван Ильич с Авакян, видимо, столковались – он настоял на своём, она уступила – и было решено, что эти двое не станут обниматься, а должны просто, держась за руки, смотреть друг другу в глаза. Саша не смогла сдержать вздох облегчения.

После репетиции, когда все шумно толпились в гардеробе, разбирая свои пальто и куртки, Саша метнула взгляд на Ольгу. Та застёгивала пальто у стойки и казалась уставшей. Подошедшая к ней Кравцова о чём-то спросила, и Седых ответила ей с горделивым презрением, предназначавшимся явно кому-то третьему.

– Ну, вот видишь, всё не так уж плохо, – услышала Саша за спиной и вздрогнула. Это был Букин. Она обернулась и недоумённо посмотрела ему в глаза, чувствуя, что краснеет. Но по Лёшкиному улыбчивому лицу невозможно было прочесть, о чём он на самом деле думает. «Он знает!» – в панике подумала Саша. Букин легонько ткнул её кулаком в плечо:

– Всё нормально, – и, подмигнув, направился к выходу.

Глава 6.

Но был и ещё один человек, который догадывался о том, что происходит. Причём Саша, трепетно хранившая свою тайну, его даже не принимала во внимание: он казался ей фигурой почти абстрактной, практически небожителем – этакой эманацией мысли, принявшей для удобства облик земного человека. А между тем Иван Ильич, ненавязчиво, но пристально наблюдающий за своими «птенцами», некоторое время назад ощутил, что в этом уравнении под названием «десятый А» появилось новое неизвестное.

Обычно, принимая очередных четвероклашек, он прочитывал их как немудрёную книжицу и уже через пару недель знал, кто чем дышит. Взрослея, дети становились сложнее и время от времени ставили перед ним задачки, решение которых требовало определённой сноровки, но Дедов так или иначе с ними справлялся. Он не любил и не считал для себя возможным вторгаться в эту сложную ткань взаимоотношений, всех этих любовей-ненавистей, из которых состоит жизнь любого школьного класса. Дедов был убеждён, что не имеет права принимать чью бы то ни было сторону, так как тем самым он лишает поддержки другого – пусть даже и виновного. Этот виновный, пожалуй, даже больше нуждался в помощи, так как он запутался, заблуждался, был лишён моральной опоры в виде сознания собственной правоты. Дедов наблюдал за поведением коллег в ученических конфликтах. Большинство учителей были женщины, и они реагировали на всякую проблему как женщины – эмоционально, импульсивно, с жаром бросаясь на защиту обиженного. Если бы Иван Ильич был женщиной, матерью, он, возможно, поступал бы так же. Общеизвестно, что в ребячьих ссорах всякая мать принимает сторону своего ребёнка, независимо от того, прав он или виноват; отец же пытается разобраться в существе конфликта и восстановить справедливость. Дедов не был ни матерью, ни – увы! – отцом. Иногда после работы, устраивая для себя самого свой собственный «разбор полётов», он приходил к неутешительному выводу, что, будь у него хоть какой-то опыт отцовства, он, возможно, вёл бы себя иначе. Но с этим ничего уже поделать было нельзя. Когда стало ясно, что у них с женой не будет детей, он утешал себя мыслью, что его детьми станут ученики, и он действительно любил их, со всеми их слабостями и ошибками, как, наверное, любил бы собственных сыновей и дочек. Дедову было хорошо известно, какие трудности во взаимоотношениях с собственными отпрысками испытывают их родители, и когда ему удавалось достучаться до какого-нибудь «трудного» подростка, он даже испытывал не то чтобы гордость, но профессиональное удовлетворение. Однако безжалостный внутренний голос, постоянный спутник любого мыслящего человека, шептал: не обольщайся! Это тебе удалось потому только, что ты – посторонний.

Положа руку на сердце, Дедов признавал: несмотря на всю его любовь и ответственность за эти юные души, его любовь и ответственность не шли ни в какое сравнение с тем, что переживали их кровные родители, связанные с детьми тысячами нитей страхов, желаний, планов, наследственных пороков и фамильной гордости, вины и обиды. Но, с другой стороны, отсутствие всех этих пут освобождало ему руки, открывая возможности совсем иного порядка, и он использовал их, стараясь быть очень осторожным и придерживаясь главного правила врачей – не навреди!

Его ученики знали, что всегда могут рассчитывать на него, что он подставит им плечо в трудную минуту. Теперь и не перечесть, сколько отроческих горестей они выплакали, буквально и фигурально, на его жёстком плече. Но он вдруг поймал себя на том, что впал в ту же ошибку, которую совершает большинство родителей. Поглощённые разрешением бесконечных проблем, которые в изобилии поставляет им их «трудное» чадо, те совершенно упускают из виду другого – казалось бы, спокойного и «благополучного» ребёнка: так уж устроен человек, который гораздо выше ценит то, что далось ценой огромных усилий. Тут-то, где он меньше всего этого ожидает, и ждёт его засада!

Это и произошло с Дедовым, который внезапно обнаружил наличие нового источника напряжения в десятом «А». Пытаясь его отыскать, он вгляделся попристальней, глазами души ощупывая самых беспокойных своих недорослей, но нет – это были не они. Точнее, они были привычным фоном, о котором просто следовало помнить и, как говорится, держать руку на пульсе. Между тем, Дедов почти физически чувствовал, как сгущается это напряжение. Уже начал искрить и потрескивать воздух в классе, а он всё не мог понять, где же копится и выстреливает этот потенциал.

Как ни старался, он долго не мог понять, в чём дело, пока не начались репетиции. Сначала, поглощённый своим замыслом, Иван Ильич просто задвинул эту проблему в дальний угол, чтобы не мешала под ногами. Решение организационных вопросов, согласование всех этапов подготовки и проведения задуманного действа с местными властями, проработка сценария требовали полной концентрации – замысел оказался необычайно масштабным, ничего подобного в Раздольном ещё не видели! Начались первые, пока ещё бестолковые репетиции. Но, по мере того как этот хаос начал обретать очертания, Дедов почувствовал, что его замысел спотыкается как раз об эту задвинутую и забытую проблему. Следовало остановиться, отойти в сторону и всё обдумать, но во время репетиции для этого не было решительно никакой возможности…

Вечером, сидя с чашкой чая перед бормочущим телевизором с его набившими оскомину разоблачениями «режима», Дедов мысленно прокручивал последнюю репетицию.

Вальс. Девочки с их естественным кокетством и грацией довольно успешно осваивали фигуры танца. Парням он давался труднее – особенно тем, кто освоил модные теперь механические движения этого их… как его? Брейка? Единственным их достижением можно было считать то, что они запомнили шаги. Жанна командовала: «Пока просто шагайте – раз-два-три, раз-два-три…». В конце концов три пары начали двигаться довольно сносно, но две других она решительно перевела в массовку, и пришлось искать им замену в параллельных классах. Перрон, встреча поезда… Вот! Рука с чашкой остановилась на полпути – в голове раздался щелчок. Скользя невидящим взглядом по экрану, он смотрел совсем другое «кино»: звучит военный оркестр, раздаётся свисток паровоза, ребята спрыгивают на «перрон», обнимают смущённых девчат…Голос Жанны: «Естественнее, естественнее!.. Бога ради, что это за пионерское расстояние! Это твоя любимая, которую ты не видел несколько лет!»

Стоп! Кому это она говорит? Сам Дедов в этот момент смотрел на Сашу Рогозину, которая держала за руку вертлявого Женьку из второго «В»: его поразила искренность её позы. Единственная из всех участников представления, Саша выглядела так, словно действительно ждала любимого с войны – возвращаясь с фронта, на перронах больших городов и маленьких, затерянных в степи полустанков Дедов видел множество таких фигур: в одной руке она сжимала ладошку мальчика, другую прижимала к груди, чтобы унять биение сердца, и, замерев, смотрела на «прибывающий поезд» глазами, полными тревоги и надежды… К ней направлялся Лёша Букин, её партнёр, но Саша даже не взглянула на него. Вдруг она резко отвернулась, и в этот момент Жанна произнесла свою сакраментальную фразу о пионерском расстоянии. Дедов поискал глазами того, к кому могли относиться эти слова, но безуспешно – большинство ребят выглядели более или менее неловко, и только Шутов радостно кружил, прижав к себе, визжащую и смеющуюся Кравцову.

С этого дня Иван Ильич стал пристально наблюдать за Сашей. Прежде она никак не обнаруживала себя. Теперь, присмотревшись внимательнее, он заметил, что девочка вся вибрирует, как струна. Однако она так хорошо владела собой, что невозможно было понять природу этой вибрации. С чем или с кем так резонирует её душа? Пока с уверенностью можно было утверждать, что это не Лёша Букин. Может, Шутов – этот нагловатый сердцеед? Это бы многое объяснило: Андрей – эгоцентрик, не лезет в карман за словом и начисто лишён такта. Если он нравится этой сдержанной, тонко чувствующей девушке, то стоит ли удивляться, что она всеми силами старается это скрыть? Ивану Ильичу было известно, что та часть класса, которая группируется вокруг Ольги Седых, третирует Рогозину – конечно, исподтишка: никто и никогда бы не решился на травлю в его присутствии! Он мог только догадываться о том, что позволяет себе эта компания, когда его и других учителей нет рядом (насмотревшись хлынувшей на экраны «чернухи» и голливудских криминальных блокбастеров, они с гордостью именовали себя мафией). Но Саша никогда не жаловалась. Только по тому, что иногда она бывала бледнее, чем обычно, можно было догадаться, что ей пришлось несладко – увы, не в первый раз!

Иван Ильич пытался уразуметь причину, по которой мафия так присосалась к Саше. Очевидно, что Седых была у них чем-то вроде крёстной матери, но Дедов решительно не находил оснований её неприязни к безобидной и явно менее благополучной Рогозиной. Сама Ольга была из полной, обеспеченной семьи, которая даже теперь, в эпоху кризиса, не отказывала своей дочери в её желании иметь всё самое лучшее – девушка была одета с иголочки, и не в ширпотреб с вещевого рынка, а в качественные и дорогие вещи. Эти сведения он почерпнул из разговоров женщин-коллег, которые не без зависти судачили о том, что не могут на свою зарплату одеваться так, как иные ученицы – «Соплюхи, ещё ведь и копейки не заработали, а уже смотрят на тебя с чувством превосходства!»

Наступление «рыночной эпохи», появление быстро богатеющих дельцов из числа наиболее удачливых и предприимчивых челноков и обнищание бюджетников не лучшим образом сказались на школе. На первый взгляд, парадоксальным, но если вдуматься, то совершенно естественным образом быстрее всех богатели бывшие двоечники и троечники – те самые, кто звёзд с неба не хватал, но зато обладал развитым умением приспосабливаться. В школе эти презренные неучи научились списывать, лгать и изворачиваться, и эти навыки им теперь сослужили отличную службу. Начав с одной сумки привезённых из Польши или из Турции товаров, многие из них стремительно поднялись, без зазрения совести подделывая накладные и таможенные декларации, перебивая товар у таких же, как и они, конкурентов, «втюхивая» как нечто эксклюзивное купленный за гроши ширпотреб. Теперь – наконец-таки! – у них появился повод гордиться собой. Это был настоящий реванш, и наиболее успешные из их числа вещали с экранов, что вовсе не образование делает человека богатым. Их бывшие одноклассники – те самые «ботаники», кого эти нувориши прежде унизительно просили дать списать домашнее задание или контрольную, – сидя по другую сторону телевизионного экрана в своих тесных хрущёвках, переполнялись горечью, и многие из них бросали свою копеечную работу по призванию, чтобы влиться в ряды этих джентльменов удачи. Многие из родителей и в самом деле уверовали в то, что образование – пустая формальность, и если бы не закон об обязательном среднем образовании, то они, подозревал Дедов, забрали бы своих детей уже после начальной школы, едва те научатся четырём арифметическим действиям.

 

Как и следовало ожидать, никто из его коллег, пустившись в бурное море челночного бизнеса, не преуспел настолько, чтобы об этом стоило говорить. Самое большее, что им удалось, это худо-бедно обеспечить свои семьи в самое трудное время, а кто-то и вовсе «попал на счётчик» к своим полукриминальным кредиторам. Некоторые из этих бедолаг, вволю намыкавшись по вокзалам с плетёными торбами, даже вернулись в школу, предпочтя небольшой, но гарантированный заработок неверным и рискованным прибылям рынка. Но школа, в которую они вернулись, была уже не та: дети, заражённые родительским скепсисом и предоставленные сами себе, относились к учёбе небрежно, дерзили учителям, смотрели свысока на нищих училок и своих менее удачливых одноклассников, а то и вовсе откровенно издевались над ними. Заплаканные и униженные, ребята прибегали домой – к маме, той последней инстанции, которая ещё способна их защитить, и разгневанные матери осаждали учителей, завучей, директора, требуя остановить это безобразие. После очередного скандала Шустер созвал общешкольное родительское собрание и, прилюдно перечислив фамилии «отличившихся» учеников, объявил о своём решении: он даёт две недели, чтобы родители приобрели или сшили детям школьную форму (девочкам – традиционную, коричневое платье с фартуком; мальчикам – серый костюм и однотонные рубашки). Никаких дорогих украшений или бижутерии, сумочек со стразами и прочей мишуры! И последнее: тот из учеников, кто будет замечен в травле, исключается из школы на общем собрании и с «волчьим билетом».

Угроза возымела немедленное действие – травля если и не прекратилась вовсе, то свелась к заурядным шпилькам и подначкам, которые, впрочем, теперь тоже следовало делать с оглядкой. Но Дедов подозревал, что издёвки приняли более изощрённые формы – во всяком случае, у Седых на это хватило бы ума, и он считал её вполне на такое способной. Положа руку на сердце, он не любил Ольгу, хотя стыдился этого чувства и всячески старался его скрывать. Коллеги были бы шокированы: помилуйте – отличница, активистка, прирождённый лидер! Всё так. Дедова не устраивали только мотивы, исходная точка этого лидерства, активности и прилежности в учёбе. Когда он смотрел на эту девочку, его глаза видели ясную и тихую погоду, в то время как стрелка его нравственного барометра недвусмысленно указывала на разрушительный шторм. Эта благополучная девочка была настоящей Пандорой2, в сундучке которой никогда не кончались распри и бедствия. Для Ивана Ильича оставалась неразрешимой загадкой причина, по которой Ольга назначила своей главной жертвой незлобивую и тихую Сашу Рогозину. Очевидно, эта неприязнь существовала с самого начала, ещё с тех пор, когда учительница младших классов, передавая ему с рук на руки теперь уже четвёртый «А», сказала:

– Вашей опорой будет Оля Седых. На неё можно положиться. Есть ещё несколько человек – например, Саша Рогозина: в ней есть творческая жилка, и она прекрасно справляется со всем, за что берётся. Но Оля – прирождённый лидер, сами увидите…

Он и увидел. На первый взгляд, всё было так, как сказала Маргарита Анатольевна: когда требовалось организовать какое-нибудь мероприятие, Оля справлялась с задачей шутя, можно сказать – «одной левой», причём ей удавалось мобилизовать самую тугую и косную часть класса. Зато Саша к любому делу подходила с выдумкой – ей удавалось даже самый тоскливый официоз наполнить смыслом. Она часто удивляла Дедова самыми неожиданными предложениями, и он недоумевал, почему она не обращается с ними напрямую к Оле. Ответ на это дал случай.

Когда они были классе в седьмом, в школе объявили конкурс осенних букетов под девизом «Очей очарованье». Уже тогда, под влиянием политических перемен, пионерские речовки и комсомольские собрания начали сходить на нет, и совет школы, как теперь следовало называть объединённые бывший совет пионерской дружины и бывший комитет комсомола, нащупывал новые формы «внеклассной активности». Седых сообщила о конкурсе Ивану Ильичу, он – классу, и после некоторой заминки поднялось несколько рук, первая – Сашина. Но Ольга, казалось, в упор её не замечала, и только когда откликнулись другие, произнесла:

– Кравцова. Омельченко. Кто-нибудь ещё?

– Пускай этим займётся Рогозина, – принял решение Иван Ильич.

– Что ж, – отозвалась Ольга и нехотя записала Сашину фамилию в свой блокнот каллиграфическим почерком.

В назначенный день по периметру актового зала были расставлены столы, по одному для каждого класса, и комиссия приступила к оценке работ. Всё было очень мило, но вполне ожидаемо: пёстрые астры и георгины, яркие кленовые листья всех оттенков и бордовые плети девичьего винограда, метёлки тростника и плотные бархатные камыши… Рядом с каждым букетом лежало его название – «праздничный салют», «прощальный привет», «осенний поцелуй», «хуторок» и тому подобное. Среди всего этого «пышного увяданья» один стол казался пустым – стол седьмого «А». Дедов, присоединившийся к жюри из чистого любопытства и любезно включённый Инной Петровной в его состав («Я знаю, что могу полагаться на вашу объективность, Иван Ильич!»), приближался к этому столу не без волнения.

…На столе с прикреплённой скотчем бумажной табличкой «7 А», стояла большая, покрытая тёмной глазурью глиняная плошка с водой, на поверхности которой покачивались одинокая головка белой хризантемы и алая с бурыми скрученными краями лодочка сухого листа. Плошка была со всех сторон обложена мхом, на котором, словно принесённые ветерком, лежали несколько золотистых листочков ивы, и всё это венчала голая коряга, перекинутая через плошку горбатым мостиком. Рядом лежал кусочек бумаги с короткой надписью: «Хокку».

Иван Ильич замер в восхищении. Жюри тоже молчало. Он взглянул на остальных в естественном желании разделить с ними свой восторг, но наткнулся на недоумение – всех, кроме одного человека: Ольги Седых. Она глумливо ухмылялась. Эта гаденькая ухмылочка и заставила его заговорить.

– Очень содержательная и продуманная композиция!

После некоторого молчания Мельницкая вздохнула и ответила:

– Иван Ильич, при всём уважении, мне понятно ваше желание защитить это… творение, ведь его автор из вашего класса. Но вам не кажется, что это несколько … – Она запнулась, подыскивая слово. – Необычно. Как-то выпадает из общего контекста…

– Абсолютно с вами согласен! – воскликнул Дедов. – Работа на самом деле настолько необычна, что выпадает из общего контекста! Но это лишь говорит в её пользу. И тот факт, что она представлена седьмым «А», ничего не меняет – будь она делом рук любого другого класса, я бы не стал восхищаться ею меньше, поверьте!

2Пандора (др.-греч. «всем одарённая») в греческой мифологии первая женщина, созданная по велению Зевса в наказание людям за похищенный Прометеем огонь. Она открыла подаренный Зевсом сосуд – ящик Пандоры – из которого тут же посыпались все несчастья и бедствия, а под захлопнутой с запозданием крышкой на дне осталась одна лишь надежда.
Рейтинг@Mail.ru