Сопротивление материала. Том 1. Старый бродяга

Виктория Травская
Сопротивление материала. Том 1. Старый бродяга

– Идёмте. – Илья решительно поднял девушку на ноги и взял её чемодан.

– Стойте! – она попыталась освободить свою руку. – А если он придёт? А меня нет? Вдруг он просто время перепутал, или его задержали…

– В любом случае он пройдёт через вокзал. А вам нельзя здесь оставаться, вы замёрзнете.

Она посмотрела на него неуверенно и испытующе.

– Ладно. Хорошо. Идёмте.

В зале ожидания, убедившись, что за ней никто не пришёл, девушка обратила на Илью полные мольбы глаза. Он усадил её на скамью и сел рядом.

– Как фамилия вашего дяди?

– Маргелов… Пётр Александрович Маргелов.

Илья нахмурился. Фамилия казалась ему знакомой.

– Чем он занимается, вы знаете?

– Да, конечно! Он юрист.

Ну конечно! «Маргелов и Шац, поверенные». Отец иногда обращался к ним. Контора, кажется, на Аксёновской, неподалёку от женской гимназии. Но она, конечно, уже закрыта… если вообще ещё существует! А где живёт Маргелов, Илья не знал.

– Так. Ждите меня здесь и никуда не уходите! Я узнаю адрес вашего дяди и провожу вас к нему.

Но оказалось легче это сказать, чем сделать. Илья вышел из зала ожидания на привокзальную площадь и огляделся. Город маленький, и адрес поверенного вполне мог знать кто-нибудь из его клиентов. Но где они, эти клиенты? Ведь теперь, кажется, не осталось коммерсантов: кто уехал за границу, а те, что остались, старались приспособиться к новым порядкам, исключающим как частную собственность, так и частную инициативу. Прямо напротив вокзала, на некотором возвышении, стояло монументальное здание в классическом стиле – с портиком, опиравшимся на колонны с ионическими капителями, и гранитным цоколем. В просторном зале верхнего этажа прежде располагался роскошный ресторан Мавроматиса, а в гранитном цоколе – всевозможные конторы. Теперь там клуб «Красный путеец». Чуть поодаль, за некогда ухоженной зелёной лужайкой, бывшее здание Городской Думы, в которую уважаемый юрист был, несомненно, вхож. Теперь это Горсовет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, и заседает там, в числе прочих, Гришка Ивахнюк, который, конечно же, знает адрес Маргелова. Но Гришка – последний человек в списке тех, к кому Илья хотел бы обратиться…

Почта! Вот где, конечно же, знают все адреса, на которые (и с которых) хоть когда-нибудь отправлялась корреспонденция, а Маргелов просто не мог не вести активной переписки.

Илья оглянулся на вокзальные часы. Стрелки показывали без пяти шесть. Сбежав со ступенек, он обогнул здание вокзала и открыл тяжёлую резную дверь, надпись над которой гласила: «ПОЧТА. ТЕЛЕГРАФЪ»

За стойкой почты уже никого не было, но дверь во внутренние помещения ещё была открыта, и там горел свет. Из-за стойки слева виднелась русая головка молоденькой телеграфистки Нюры, которая что-то старательно выводила пером в потрёпанном журнале. Рядом с ней лежала стопка телеграфных бланков. Аппарат молчал. Почувствовав движение, Нюра подняла голову.

– А, Илья Аркадьич! Доброго вам вечера! Телеграммку хотите отправить?

– Здравствуйте, Нюра. Антон Иваныч ещё здесь?

– Одну минутку. – Нюра распахнула дверь в служебную комнату. – Антон Иваны-ыч!.. Антон Ива-а-аны-ыч!

– Чего вы, Нюра, так орёте? Пожар что ли? – послышался откуда-то из глубины скрипучий голос.

– К вам Илья Аркадьич пришли! – ответила Нюра уже потише. Послышались шаркающие шаги, и в дверях показалась сутулая фигура Антон Иваныча. Старый почтмейстер был уже в пальто, но ещё без шляпы, и его лысина ярко блестела под лампой.

– Вечер добрый, Илья Аркадьевич. Вы что-то хотели? А то я уже ухожу, – ворчливо заметил старик.

Не обращая внимания на его недовольство, Илья воскликнул:

– Антон Иваныч, миленький! Как хорошо, что я вас застал! Мне срочно нужна ваша помощь. Вы можете мне дать адрес Петра Александровича Маргелова?

– Маргелов? – почтмейстер озадаченно сверкнул очками с толстыми линзами. – А на что он вам, если смею спросить?

– Видите ли, там к нему приехала племянница, а её никто не встретил, и адреса она не знает – телеграмма была на контору…

Нюра вскинула глаза, перевела взгляд с Ильи на своего начальника:

– Как же, помню я эту телеграмму! Только её не доставили. Вот она у меня лежит. – она принялась ворошить стопку невидимых за стойкой бумаг.

– А кому ж её доставлять! Контора-то закрыта, – произнёс почтмейстер.

– Ладно, Бог с ней, с конторой. Живёт-то он где? – нетерпеливо воскликнул Илья.

– Да кто ж его знает, Илья Аркадьич! Уж месяцев пять, как уехал. Со всеми домочадцами…

– Как уехал?! – Илья вдруг почувствовал себя так, словно он бежал что есть сил, и вдруг перестал чувствовать землю, потому что завис над обрывом.

– Будто не знаете как! – сердито ответил старик, с неожиданной злостью швырнув на стол шляпу, которую держал в руках, отчего сразу нарушился весь тщательно созданный Нюрой порядок. Девушка тихонько ахнула и принялась собирать бумаги.

– Но кто-то же в доме остался? – Илья понимал, что хватается за соломинку.

– Остался, а как же! Их посыльный остался. Всю свою родню туда приволок…

– Что ж. Спасибо. Извините, что задержал…

– Да чего уж, – Антон Иванович снял очки и, вынув из кармана большой клетчатый платок, принялся их ожесточённо протирать. – С барышней-то что делать будете? – бросил он вслед. Илья обернулся на полпути к выходу. Старик смотрел на него беспомощными теперь, без очков, близорукими глазами; за его спиной немым знаком вопроса выглядывала из-за стойки Нюра.

Илья только пожал плечами, вышел на холод и медленно побрёл обратно. Что же делать с этой девочкой? Ну, в самом деле, нельзя же оставить её на вокзале, в чужом городе, дожидаться обратного поезда, который приедет – если приедет! – не раньше чем через сутки. И он принял решение.

Девушка сидела там же, где он её оставил, и, судя по всему, всё это время не отрываясь смотрела на дверь, за которой он исчез. Взгляд её тёмных глаз выражал мольбу и отчаянную надежду. Которую он сейчас разрушит.

Илья принял решение. Подошёл и взял её чемодан.

– Идёмте.

– Вы нашли адрес? Мы идём к дяде, да? – она почти бежала рядом с ним, стараясь приноровиться к его шагам, и всё заглядывала ему в лицо, пытаясь поймать его взгляд. – Ну не молчите же! Скажите что-нибудь!.. Я никуда не пойду, пока вы мне не ответите!

Она резко остановилась. Илья повернулся и поставил чемодан на парапет вокзального крыльца. Чему быть, того не миновать!

– Как вас зовут?

Она стояла на две ступеньки выше, и их лица были сейчас вровень друг другу. В тусклом свете фонаря Илья разглядел маленький упрямый подбородок, трогательные пухлые губы и нежный овал бледной щеки – глаза оставались в тени шляпки. Он кожей чувствовал её напряжение.

И вдруг она ответила усталым, слабеющим голосом:

– Катя…

Несмотря на драматизм ситуации, он улыбнулся. Но быстро опомнился и, стараясь быть серьёзным, сказал:

– Послушайте, Катя. Во-первых, вам не надо меня бояться. Моё имя Илья Аркадьевич Дедов, я инженер здешнего железнодорожного управления. Во-вторых, на почте мне сказали, что ваш дядя с семьёй несколько месяцев назад отбыл в неизвестном направлении. Так что сейчас мы идём ко мне домой. Моя мама устроит вас на ночлег, а завтра вместе подумаем, что нам делать дальше.

– Но как же… Почему… Так вот почему он меня не встретил! Ох…Но разве я могу?.. Ведь вы меня совсем не знаете!

– Вы меня тоже. Не беспокойтесь, идёмте.

Глава 3.

Наталья Семёновна смотрела на спящую Катю. Будить или пускай ещё поспит? Вчера, когда Илья привёл девушку, она словно закаменела от холода, усталости и отчаяния. Илья подвинул к печке самое уютное кресло и, в нескольких словах объяснив матери, в чём дело, побежал на кухню за чаем.

Через пять минут он показался в дверях, неся впереди себя сияющий медный самовар, а следом расторопная и заинтригованная Дуся внесла поднос с выпечкой, вареньем и молочником. Она так и простояла в дверях всё время, пока нежданная гостья пила чай, обхватив обеими озябшими руками чашку. Постепенно краски вернулись на бледное Катино личико. Наталья Семёновна с Ильёй, не сговариваясь, решили не конфузить гостью и вели свои обычные вечерние разговоры. В какой-то момент они заметили неподвижно стоящую у двери Дусю.

– Дуся, вам чего? – спросила хозяйка.

Та вздрогнула, но проговорила без запинки, продолжая поглядывать на Катю:

– А, да. Наталья Семёновна, ужин уже подавать?

– Подавайте уж, – ответила хозяйка, насмешливо глядя на свою кухарку.

Когда ужин стоял на столе, Дуся оглянулась на гостью и обнаружила, что девушка спит. Так и заснула с опустевшей чашкой в руках!

– Бедняжечка! – вполголоса проговорила Наталья Семёновна. – Что делать-то будем? Надо бы её в постель уложить, да жалко будить – намучилась!

– Давайте я постелю в гостевой комнате, – деловито предложила Дуся, – а Илья Аркадьич отнесут её наверх. Она вон какая худышка, небось, не тяжелее Борьки будет…

На том и порешили. Девушка провалилась в глубокий, как смерть, сон и не проснулась ни когда Илья нёс её по лестнице, ни в то время, пока Дуся с Натальей Семёновной переодевали её в Сонину старую ночную сорочку. Она и теперь ещё крепко спала – вьющиеся каштановые пряди разметались по подушке, нежный бутон по-детски пухлых губ приоткрыт, но дыхания не слышно. Если бы не подрагивающие во сне ресницы, можно было бы усомниться, что она жива… Старушка вздохнула и тихо вышла из спальни.

– Ну что? – спросил Илья, макая баранку в чашку с чаем, когда мать вернулась в столовую.

– Спит как убитая. Надо что-то с ней решать, Илюша. Она, видно, осталась совсем одна. И непохоже, чтоб денежки в семье водились, хотя семья, насколько можно судить, не из простых.

Илья сдвинул брови и уставился в окно, за которым серело холодное пасмурное утро.

– Давай подождём, мама. Пока мы ничего не знаем. Только, пожалуй, не отпускай её никуда. Дождитесь меня, я постараюсь прийти к обеду.

 

Когда в первом часу пополудни Илья вернулся домой, он ещё с порога услышал оживлённую беседу двух голосов.

–…и он сказал, что приличной девушке надо замуж выходить, а не по курсам бегать. Они там, говорил, ведут богемный образ жизни, а я не хочу, чтобы моя дочь курила и вращалась в сомнительном обществе. Папа вообще был ужасный домостроевец! И слышать не хотел, чтобы мне на врача учиться! А сам при каждом случае говорил, что, если бы у него был сын, то он бы передал ему свою практику. А вот вы же отпустили вашу дочь, и ничего плохого с ней не случилось.

– Аркадий Савельич считал, что его дети слишком разумны, чтобы пойти по дурной дорожке. Правда, никто из них не стал педагогом, а Зоечка так вообще замуж вышла и уехала, и слава Богу: она у отца была любимица, и он её страшно баловал. Вот уж кто мог теперь набедокурить!..

Тут обе женщины – и молодая, и старая – увидели Илью.

– Илюша, ты пришёл! А мы за разговорами и не услышали. – Лицо матери осветила радостная улыбка, которая удивительно красила эту скромную, незаметную женщину. «Она так не улыбалась с тех пор, как не стало отца», – изумлённо подумал Илья и перевёл взгляд на причину этой перемены.

– Здравствуйте, Илья Аркадьич, – краснея, произнесла Катя.

Глава 4.

Катин отец был уездным врачом в Саратовской губернии, и её детство прошло в маленьком городке на берегу Волги. Она училась в третьем классе уездной гимназии, когда началась война. Отца мобилизовали, но, по возрасту, не на фронт, а в тыловой госпиталь, и семья перебралась за ним в Саратов.

Летом семнадцатого года отец умер от тифа, заразившись им от раненых. Катя с матерью остались одни. В стране было неспокойно, деньги стремительно дешевели, начались трудности с продовольствием, и Катя, которая к тому времени закончила гимназию, записалась на курсы сестёр милосердия. Когда пришли большевики и пришлось забыть о скромной вдовьей пенсии, работа в госпитале стала для них единственным источником существования: денег она не принесла, зато врачам и сёстрам полагался продуктовый паёк.

Катина мать была нежной и слабой женщиной, целиком полагавшейся на своего мужа. Потеряв его в такое смутное время, она стала абсолютно беспомощной. «Поедем к Пете, – то и дело твердила она, имея в виду своего старшего брата, который жил на Кавказе, – Переждём у него, когда всё это закончится. Кавказ далеко, туда они не доберутся!» Ничего не понимая в происходящем, бедная женщина ещё надеялась, что вернутся старые добрые времена, а Катя боялась её разочаровывать: у матери начало сильно сдавать сердце. За последний год переезд на Кавказ, поближе к водам, стал её навязчивой идеей. Она писала брату, но почта работала с перебоями – на юге ещё шли бои. Катя, чтобы успокоить мать, взялась передать письмо через одного из выздоравливающих, который собирался вернуться в те края. О том, что письмо дошло, они узнали только спустя полтора месяца, когда в одно утро бородатый человек в шинели без погон разыскал Катю в госпитале и вручил ей замусоленный, грязный конверт. «Милая Катенька! – писал дядя. – Как я понимаю, теперь ты глава семьи. Поэтому расскажу тебе всё как есть, а ты уж решай сама. Дела в Отечестве нашем очень плохи, и, хотя мы не теряем надежды, но следует быть готовыми ко всему. Конечно, мы тут пока не голодаем, но всё подорожало, а люди в целях экономии предпочитают обходиться без юристов. Однако жду вас в любое время. Вместе нам будет легче пережить всё то, что уготовила судьба. Но имейте в виду, что поезда, из-за военных действий, ходят нерегулярно и долго. Храни вас господь! Ваш Петр Маргелов. P.S. Сестре моей я черкнул отдельную записочку, так что можешь всё это ей не рассказывать».

Получив весточку от брата, мать засобиралась в дорогу, несмотря на то что последнее время почти не выходила из дома. Катя поделилась новостями со своим начальством – доктором Кохом, который был лечащим врачом матери.

– Даже не думайте об этом! – воскликнул он. – У вашей матушки очень слабое сердце, эта дорога её убьёт! Вы разве не знаете, как нынче ходят поезда?

Катя упросила Коха поговорить с матерью, которая и слышать ничего не желала о том, чтобы отложить поездку. После этого разговора мать, скрепя сердце, смирилась с тем, что им придётся остаться. Но взяла с Кати клятвенное обещание: если с ней что-нибудь случится, Катя сразу должна ехать к дяде. Так спустя полгода, ранней весной, она оказалась в Раздольном.

За обедом выяснилось, что деваться Кате, собственно говоря, некуда. Дядя Петя был её единственной роднёй, но где его теперь искать? Можно, конечно, осторожно поспрашивать у знакомых: вдруг он с кем-нибудь обсуждал свои планы, но особой надежды на это не было. Катя стояла на том, чтобы вернуться в Саратов: там у неё, по крайней мере, была работа и какие-никакие знакомые. Но Наталья Семёновна категорически возражала:

– Что вы, Катенька! Такая тяжёлая дорога – к тому же небезопасная! Да вы поглядите на себя: вы совершенно измучены. Нет, нет и нет. Вам необходимо отдохнуть, набраться сил, а там будет видно.

Катя возражала, но в её голосе не чувствовалось уверенности.

Наталья Семёновна как в воду глядела. После обеда Катя, которая, несмотря на жарко натопленную печь, зябко куталась в пуховую шаль, поднялась к себе прилечь. Теперь уже Дуся накрывала чай. За окнами совсем стемнело, но девушка всё не шла. Наталья Семёновна решила её не беспокоить и села было пить чай одна, но на душе у неё было неспокойно. А тут ещё Дуся стала интересоваться, где же их гостья.

– Хотите, я поднимусь, позову её чай пить?

– Пожалуй…

Когда спустя несколько минут по лестнице застучали торопливые Дусины шаги, Наталья Семёновна встала ей на встречу.

– Натальсемённа, душечка, беда! – громким шёпотом начала Дуся ещё за дверью.

– Что?! Что такое?

– Заболела наша барышня! Я, говорит, полежу, мне нездоровится, а сама вся пышет как печка! Я им лобик потрогала – чуть не обожглась!

– О господи! – перекрестилась старушка. – Доктора надо. – И она тяжело засеменила в кабинет, где стоял телефонный аппарат.

Глава 5.

Напряжение последних месяцев, скудная пища, долгая дорога в промёрзшем вагоне и почти два часа бесплодного ожидания под ледяной моросью привели к тяжёлому воспалению лёгких, от которого Катя выздоравливала очень медленно. Дедовы (включая сюда и Дусю) окружили девушку самой деятельной заботой. Только три недели спустя она впервые встала с кровати. Дуся усадила её у окна, за которым под первыми тёплыми лучами разворачивались почки и воздух звенел от птичьих голосов.

Перестилая постель, неутомимая Дуся рассуждала:

– Вам надо на солнышко, барышня! Доктор велел проветривать, а я думаю, этого мало. Вот закончу здесь и пойду в чулан…

– А в чулан-то зачем, Дусенька? – улыбаясь прекрасному дню, спросила Катя.

– Там плетёные кресла лежат. Вытащу их на веранду, смету пыль – и вас усажу! Когда ихняя горничная брала расчёт, я с ней по всему дому прошла, чтобы она всё мне показала. Поэтому про кресла и знаю.

– А почему она уволилась? – полюбопытствовала Катя – она и не знала, что у Дедовых была ещё прислуга.

– Так времена-то вон какие! Платить ей стало нечем, да и не за что, честно говоря. Хозяйка с Ильёй Аркадьчем одни остались, много ли им надо? Готовки мне тоже стало меньше, так и на остальное времени хватает.

Дни стали длиннее, и когда Илья возвращался вечером домой, солнце едва закатилось за крыши. В тёплом воздухе пахло клейкими молодыми листочками и ароматами стряпни из открытых по тёплому случаю дверей и окон домов. Пройдёт ещё неделя-другая – и прилетят стрижи, огласят городок весёлым свистом, исчёркают небо над садами стрелами своих стремительных крыльев…

Дышалось легко. Илья скинул пиджак и наслаждался упругим ветерком, омывающим грудь через тонкое полотно рубашки. Было что-то ещё в этом вечере, чувство какого-то радостного ожидания. С таким же чувством он мальчиком просыпался в рождественский сочельник и вдруг вспоминал: праздник! Шумным кубарем, в пижаме и босой, скатывался с лестницы, и сердце колотилось, когда отворял дверь гостиной. Там, в самой середине комнаты, возвышалась – вся в стеклянных шарах и мишуре, с рождественской звездой на макушке – ёлка! Он некоторое время стоял рядом с ней, вдыхая тёплый хвойный запах и разглядывая украшения. Потом не спеша обходил её несколько раз, и только после этого заглядывал под нижние ветви, отыскивая среди свёртков и коробок те, на которых было его имя…

Илья ускорил шаг, словно и на этот раз его ждала дома ёлка. Кирпичный фасад дома сиял всеми четырьмя вымытыми окнами. Некоторые из них были открыты. Илья прислушался: внутри было тихо. Он шагнул в ворота, обогнул угол и поднялся по деревянным ступеням…

Веранда ещё была озарена мягким закатным светом. На вымытом до блеска дощатом полу, в плетёном кресле, заботливо укутанная пледом, спала Катя. На её коленях лежала раскрытая книга, и ветерок шевелил страницы, прижатые тонкими пальцами. Тёмные ресницы отбрасывали густую тень на тонкое бледное личико, ветерок играл выбившейся прядкой волос, прихотливо очерченные губы приоткрыты…

Илья замер, словно боялся вспугнуть это видение. Он вдруг остро почувствовал себя ужасно громоздким и неловким. Так он и стоял с закинутым за плечо пиджаком, не шевелясь, с блаженной улыбкой глядя на спящую Катю. И вдруг девушка вздрогнула, потянулась и – открыла глаза! И из этих глаз на него хлынул поток синего света, который затопил его душу мучительным счастьем. И душа захлебнулась в этом счастье и покорно пошла на дно. Едва ли Илья был способен осмыслить своё чувство, но он знал: что бы там ни было, его жизнь теперь принадлежит этой хрупкой девушке. Он стоял и смиренно ждал приговора. И вот она улыбнулась, и это уже было счастьем.

– Добрый вечер, Илья Аркадьевич! Какой чудный день…

Её голос вернул ему способность двигаться, как «отомри!» в детской игре. Он приблизился и склонился над ней, поправляя на тонких плечиках распахнувшийся было плед.

– Так не годится, Катя. Вы замёрзнете, а вам нельзя. Вы ещё не окрепли после болезни, – приговаривал он, чувствуя острое недовольство собой и своими словами – раскудахтался, как наседка! Не то, всё не то… Он остановился, присел перед креслом на корточки, взял Катины руки в свои большие, мужицкие ладони, снизу вверх заглянул ей в лицо. Продолжая улыбаться, она смотрела ему в глаза, и он не мог угадать значение этого взгляда: насмешка? Но она не отнимала рук, и Илья очертя голову бросился в этот омут: была – не была! Пропал, всё равно пропал…

– Катя… Будьте моей женой!

Улыбка медленно растаяла на её лице. Господи, взмолился про себя Илья, я всё испортил! Дурень несчастный! Господи, господи, не дай мне её потерять! Теперь её лицо стало очень серьёзным, но он по-прежнему не мог понять, что оно выражает. Брови сперва нахмурились, потом приподнялись. Уголки губ опустились – и снова сложились в улыбку… И тут Илья увидел, что по её щеке катится прозрачная слеза, оставляя блестящую дорожку.

– Ка… Катенька, простите! Я не хотел вас обидеть! Умоляю… – он упал на колени и прижался лицом к её ладошкам, которые держал в руках.

– Не надо, – всхлипнула она. – Не надо, милый… Просто я так счастлива!

На Троицу они обвенчались в деревянной Николиной церкви. Весь месяц с небольшим, прошедший с того дня, когда Илья на руках внёс Катю в гостиную, где сидела мать, и попросил её благословения, Илья ходил как хмельной, боясь поверить своему счастью. Катина спальня утопала в цветах, которые он охапками приносил ей по вечерам. Некоторые букеты не помещались в спальне – или их нельзя было оставлять в комнате на ночь, так как сильный аромат мог вызвать головную боль – и счастливая невеста с удовольствием расставляла их по всему дому, создавая изящные букеты. Их можно было увидеть в самых неожиданных местах: вдоль балюстрады лестницы стояли кувшины с сиренью самых разных оттенков – от кипельно-белого до густо-лилового; на подоконниках пристроились изящные хрустальные вазы с тюльпанами, нарциссами и гиацинтами; затем настала очередь пионов – роскошные белые стояли симметрично на фортепиано, на ломберном столике – благоухающие розовые, на трюмо – торжественные бордовые.

– Наш дом превратился в оранжерею! – шутливо ворчала Наталья Семёновна, когда сын, возвращаясь с работы, приносил очередной трофей. Женщины поднимали от шитья полные обожания взгляды – они уже с утра гадали, что будет на этот раз: говорят, черёмуха зацвела, а Дуся, которая тоже включилась в эту игру, видела на базаре ранние розы…

С мануфактурой стало плохо, в лавках продавали только шинельное сукно и другую материю в том же роде – всё, что осталось на складах с войны. Поэтому подвенечное платье перешивали из первого Зоиного бального, которое она надела единственный раз, в последнем классе гимназии, на благотворительный бал в пользу солдатских семей – Зоя была признанной красавицей и щеголихой, отец страшно гордился ею и не жалел денег на наряды. Платье а-ля грек из белого креп-жоржета было обманчиво простым и производило впечатление невинности и свежести. Единственной выразительной деталью – но зато какой! – был вышитый бесцветным и прозрачным стеклярусом пояс, сверкающим мысом поднимающийся к груди и загадочно мерцающий из-под воротника-пелерины. Хрупкой Кате оно было велико, поэтому пришлось его полностью распороть и даже посрезать лишний бисер с пояса, чтобы его ушить. Зато излишки ткани и стекляруса пошли на шляпку, которую Наталья Семёновна вызвалась смастерить на свой страх и риск.

 

Свадьбу сыграли в семейном кругу. Шафером Илья взял Лёшу Матвеева, а посажённым отцом невесты вызвался быть милейший Павел Николаевич Стеценко – семейный врач Дедовых с незапамятных времён, ровесник и приятель покойного Аркадия Савельича. Ведя невесту под руку к алтарю, он раскраснелся от волнения и чувства ответственности, и смешливая Дуся, в новом платье, сшитом специально для этого случая, едва не прыснула. Илья как зачарованный смотрел на Катю и не узнавал её: с новой причёской, в этом белом платье, с серьёзным взволнованным личиком она казалась миражем, бесплотным видением потустороннего мира. В какой-то момент его охватил иррациональный страх – вот сейчас он моргнёт, и она исчезнет, растает в церковном полумраке!.. Он так и стоял не мигая и успокоился только тогда, когда её маленькая тёплая рука оказалась в его ладони.

Глава 6.

Ваня родился через год, в июле. В Раздольном яростно цвели липы, наполняя воздух густым и сладким, как мёд, ароматом. Как и всегда, цветение лип сопровождалось частыми грозами, после которых густой липовый дух многократно усиливался, вливаясь в распахнутые окна и растекаясь по самым укромным уголкам жилищ. «Чувствую себя как оса, которая увязла в меду!» – шутил Илья.

Напитанный дождём и мёдом воздух становился густым и тяжёлым. Когда из-за туч появлялось солнце, дождевая влага, испаряясь, превращала его в бальзам такой густоты, что начинало казаться, будто город превращается в огромный кусок янтаря, в котором застывают мошки и веточки, и целые деревья, и дома, и люди…Но потом снова собирались тучи и принимались громами и молниями раскалывать эту благоухающую глыбу.

В один из таких дней Илья, промокший до последней нитки, взбежал по ступенькам крыльца. Он, как повелось в последнее время, пришёл на обед домой: роды ожидались со дня на день, и ему хотелось быть рядом. Как ни странно, Катя совсем не тревожилась и посмеивалась над его страхами. Но, жалея эту его слабость, первой встречала его в дверях.

На этот раз всё было не так. Во-первых, он не застал Кати ни на крыльце, ни в передней, ни в гостиной. Да и матери не было видно. Во-вторых, несмотря на сильную грозу, окна стояли нараспашку: ветер надул занавеси как паруса, а с подоконников капала на пол вода – уже натекла приличная лужа. Илья машинально кинулся закрывать окна и, когда последняя створка захлопнулась, заглушив раскаты грома и шум воды, он услышал другой звук, значения которого сначала не понял. Это был длинный сдавленный стон, и доносился он из глубины дома, кажется, сверху. Внутри всё оборвалось, и он бросился было к лестнице на второй этаж, но в это время в дверях появилась Наталья Семёновна.

– Илюша… Слава Богу, ты окна закрыл, я про них совсем забыла! – произнесла она напряжённым от волнения голосом. – Так гремит, что я даже не слышала, как ты пришёл.

«Что она за чепуху говорит? Где Катя?» – пронеслось в голове Ильи, и пристально глядя в глаза матери, он спросил осипшим вдруг голосом:

– Где Катя? Она наверху? Я пойду к ней!

Мать продолжала стоять в дверном проёме, загораживая проход.

– Нет-нет, тебе туда нельзя. Павел Николаич рассердится. Ты лучше сядь.

Илья опустился на ближайший стул и сглотнул. Сверху опять донёсся стон, и он жалобно посмотрел на мать, которая сидела выпрямившись в своём любимом кресле и смотрела перед собой: мысли её были там, у кровати невестки; но в то же время старушка вспомнила, как рождались её собственные дети, после чего мысли столь естественно перенеслись в даль, к её девочкам – как там теперь складывается их жизнь?.. Почувствовав на себе настойчивый взгляд сына, Наталья Семёновна очнулась и, повернувшись, к нему и увидела такое несчастное лицо, что заставила себя улыбнуться:

– Всё хорошо, сынок. Всё хорошо… – Женщина чувствовала, что должна что-то говорить и продолжила: – Схватки начались, как только ты ушёл на работу. Дуся побежала за Павлом Николаичем. Теперь уже скоро, наверное. Схватки каждые пять минут…

Следующий час показался Илье вечностью. Катины стоны сплетались с раскатами грома, и от этого к горлу подкатывал тошнотворный страх. Илья мерил комнату шагами, иногда замирая, чтобы прислушаться. Пару раз пробегала вниз и вверх Дуся, что-то пряча под фартуком. К концу часа от этого метания у него уже кружилась голова – да и не только у него: мать сидела с закрытыми глазами – и подкашивались колени. Но стоило ему сесть, как страх снова хватал за горло холодной скользкой рукой, и он опять принимался ходить. В какой-то момент ему показалось, что он задыхается, и Илья вышел на веранду. Дождь молотил по шиферу как безумный, молнии выхватывали в сумрачном воздухе резкие очертания предметов, словно кто-то делал фотоснимки с магниевой вспышкой.

Илья стоял, полной грудью вдыхая насыщенный электричеством и мёдом воздух. Он вдруг вспомнил, что было написано в одной книжке из гимназической библиотеки: чтобы преодолеть страх, надо сконцентрироваться на дыхании и считать выдохи… Он дошёл до восьмидесяти и сбился. Попытался снова, и в какой-то момент понял, что ходит по кругу от шестидесяти до восьмидесяти и обратно: восемьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три… Илья помотал головой и огляделся. Дождь ещё барабанил по навесу, но уже без прежнего остервенения. Гроза уходила, и раскаты грома теперь стали глуше и реже. Зато стало отчётливо слышно журчание струи, вырывавшейся из водосточной трубы в переполненную бочку для полива. То ли оттого, что закончилась гроза, то ли действительно помогли дыхательные упражнения, но Илья почувствовал себя более уравновешенным. Он робко отворил дверь в переднюю. Напротив, в проёме гостиной, показался силуэт Натальи Семёновны. Наверху было тихо.

Но спустя мгновение снова послышался крик – на этот раз крик ребёнка! Илья в три шага взлетел по лестнице и остановился. За дверью спальни раздались шаги. Дверь отворилась, и ворчливо-торжествующий голос доктора произнёс:

– Ну, Илья Аркадьич, принимайте поздравления! У вас отличный сынок. Богатырь!

Павел Николаевич похлопал Илью по плечу и начал устало спускаться с лестницы, внизу которой, держась за перила и глядя наверх, стояла Наталья Семёновна.

– И вас, душечка, поздравляю. Ваша невестка молодец. Не дадите ли мне чаю?..

Илья остановился в дверях – комната плыла перед глазами. От кровати раздался слабый голос жены:

– Илюша! Иди, посмотри на него…

Силясь разглядеть Катю, он потёр глаза и только тогда понял, что это слёзы. Жена полулежала на высоких подушках, прислонив к плечу аккуратный свёрток из пелёнок и байкового одеяльца.

Глава 7.

Иван Ильич смутно помнил родителей. Для него они остались светлыми ангелами его короткого детства, которое закончилось в тот страшный августовский день. В числе прочих вещей, принесённых Матвеевыми из бывшей Дедовской квартиры, была свадебная фотография в простой самодельной рамке, благодаря которой он со временем мог понять, что очень похож на отца, за исключением тёмных волос и синих глаз, доставшихся явно от матери.

Довольно долго после их ареста он продолжал надеяться, что это недоразумение и «там» разберутся. Эта надежда питалась уверенностью в их полной невиновности, которой он поделился с Борькой. Тот, будучи двумя годами старше, понимал, что дело гиблое: ещё не было в Раздольном случая, чтобы те, кого «забрали», были очищены от обвинений и вернулись. И хотя он признавал, что Дедовы абсолютно чисты перед новой властью, и ради друга готов был поверить в чудо, хотя даже его небольшой опыт подсказывал обратное. Тем не менее, он яростно оберегал Ваню от нападок докучливой и всезнающей детворы. Когда некоторые из товарищей их детских игр с готовностью выпаливали услышанные дома слова о «врагах народа» и предателях, Ваня бросался на них с кулаками, и мальчики частенько, особенно на первых порах, возвращались домой в кровоподтёках и ссадинах. Зато эти отчаянные, до кровавых соплей, драки закалили его характер и создали ему такую репутацию, что уже к осени большинство ребят остерегались высказываться на эту тему.

Рейтинг@Mail.ru