Выкуп

Виктор Иванович Калитвянский
Выкуп

Журналист. Любовь, шпионаж и голос с небес



Катя просыпается и смотрит мне в спину. И молчит. Я делаю вид, что не заметил. Мне нужно зафиксировать всё, что я услышал на совещании олигархов как можно ближе к оригиналу. Моя журналистская память профессионально натренирована, но если я сейчас расслаблюсь, засну, прервусь, точность будет потеряна, останется только общий смысл, а детали забудутся.


Шарм-эль-шейх возник случайно. Или – не случайно. Ответ знает только тот, кто сплетает линии судеб…

Сначала об этом курорте упомянула Любка в нашем телефонном разговоре. Она сумела вызвонить меня в редакции, пришлось с нею объясняться. Мне было жаль её, но после моей прогулки с Катей (в обличье Сани), я нем мог даже подумать о других женщинах.

– Не бросай меня, – взмолилась Люба, – я так одинока.

– Ты не одинока, – ответил я. – У тебя есть муж. Заведи ребёнка. В конце концов, давно пора.

– Он уехал, – сказала она, пропустив мимо ушей про ребёнка, – В Лондон, потом в Шарм… Я говорю, тоже хочу к морю, но он не взял…

Такие у меня теперь разговоры с моей бывшей любовью.

А потом у меня был другой разговор, с нашим Замполитом. Он поймал меня в редакционном коридоре, изобразил радость и затянул в свой кабинетик.

Сначала поздравил меня с последними успехами. Дескать, от моих материалов вся Москва стоит на ушах. Потом напустил озабоченное выражение и начал жаловаться: стало трудно работать. Главный почти не бывает в редакции, все решения приходится принимать на свой страх и риск, а в нашем деле так легко попасть впросак…

Совершенно без задней мысли, – я ляпнул, что у Главного сейчас, наверное, на уме что-нибудь поприятнее редакционной текучки. Я-то имел в виду его отношения с Экономичкой, но Замполит при этих моих словах буквально сверкнул глазами и плотно провёл ладонью по своей гладкой голове, что являлось у него признаком душевного волнения. Почуяв неладное, я быстренько свернул нашу задушевную беседу, а потом – забрёл в приёмную Главного. И там услышал, как секретарша обсуждала по телефону размещение шефа в отеле. А спустя час что-то щёлкнуло у меня в голове.

«С видом на море?» – спрашивала секретарша.

Я почувствовал запах удачи. Снова забежал в приёмную и всё выяснил.

Главный тоже летел в Шарм. И я знал теперь, в каком отеле искать всю их тёплую компанию.


Времени терять было нельзя, и как только Катя, обессиленная перелётами и переживаниями, заснула после купания, я отправился на поиски заговорщиков-переговорщиков.

Издалека задача представлялась несложной, но вышло иначе. Громадный отель, тысячи людей. Даже моя скорость перемещения не позволяла уложиться в полчаса, если перебирать подряд всех и вся.

Но я обнаружил их: и Главного, и любкиного благоверного.

Сначала нашлась Экономичка. Она лежала у бассейна и как раз собирала свою пляжную сумку, когда я в третий раз делал облёт объекта. Она отправилась в номер, он был рядом, похуже нашего с Катей. Главный сидел на террасе. Едва Экономичка вошла, он тут же принялся её тискать. Я не стал ждать продолжения, мне нужно было найти олигарха.

Он занимал апартаменты на две спальни, таких в отеле было всего два десятка, поэтому я и начал с них.

Олигарх спал, один-одинёшенек, на спине, посапывая-похрапывая. Он имел очень довольный вид, и я подумал, что, наверное, он здесь отдыхает и от жены, и от необходимости выглядеть крутым. Обыкновенный мужик с ослабленной сексуальной функцией. Угораздило же его взять в жёны такую огненную женщину, как Любка. Впрочем, скорее всего, Люба взяла его себе в мужья, у него не было выбора…

Я уже собирался улетать, – но зазвонил телефон, и я понял из реплик олигарха, что кто-то прибудет к полуночи. Этого было достаточно.


Я снова отправился на охоту после того, как мы с Катей совершили наш первый любовный акт. То есть, мы совершили его несколько раз, но всё это слилось у меня в один поток нежности. Я снова был просто человеком. И женщина отдавалась мне как сильному любимому мужчине. И я понимал всей душой и телом, что я сильный, она – слабая, и оба мы вместе – одно целое, две половинки одного существа.

Катя заснула, и мне пришлось покинуть её.

Я застал совещание в самом разгаре. Третьим был замминистра информации, – об этом нетрудно было догадаться, не будь я так увлечён любовью. Что там говорить, любовь и шпионаж – малосовместимые вещи.

Речь шла об окончательном дележе медийных активов, главным из которых был федеральный канал. Торговались олигарх и замминистра, – он представлял непоименованных сильных людей.

Главный сидел на балконе – всё-таки он имел ранг младшего партнёра. Его, как я уразумел, прочили на должность гендиректора канала… Вот что волновало Замполита, когда он пытался разговорить меня. Замполит метил в главные редакторы.

Полчаса мне хватило, чтобы понять и запомнить, всё что нужно.

Я вылетел из отеля, и в эту минуту мне захотелось высоты. Я взмыл под небеса и оттуда понаблюдал за панорамой Красного моря.

Африка на западе была погружена во мрак, и только по левую руку, на десяти часах, висело сияние. Наверное, это был Каир.

Я разогнался и стрелою просвистел над самым Суэцким каналом. Средиземное море лежало подо мной, и если бы не мысль о Кате, оставленной возле моего бренного недвижимого тела, я бы пустился в путешествие по колыбели всех великих цивилизаций.

Но я развернулся через правое плечо и пересёк Суэцкий полуостров с северо-запада на юго-восток.

Я уже видел сиянье Шарма, но тут заметил странную картину.

Гора – и вокруг неё, по дороге, огибающей вершину, – длинная, извилистая цепочка слабых огней. У подножья горы видны были строения. Я сделал круг над вершиной и окрестностями и – догадался, вспомнил. Это же гора Моисея, известная в мировой истории тем, что там наш прародитель разговаривал с богом и получил от него скрижали с десятью заповедями.

Я завис над вершиной. Маленькая часовня, и сотня-другая людей копошится вокруг.

И тут я услышал голос. Я не чувствовал рядом никого, но голос – был, я ощущал его словно бы отовсюду.

«Что ты делаешь здесь?» – спросил меня голос.

«То же, что и все, – ответил я. – Это же святое место… оно для всех».

«Где твоя плоть?» – продолжал голос.

«Я оставил её в Шарме».

«Ты не должен оставлять свою плоть».

Эти слова – самая сущность этих слов – буквально потрясли всю мою нынешнюю субстанцию.

«Поздно… – с трудом ответил я, – дело сделано».

«Ты видишь людей, которые идут по тропе на вершину? – спросил голос. – Они тоже смертные, с телом и душой. Они идут по своей тропе к своей вершине. Ты решил, что ты другой?»

Я молчал несколько секунд.

«Я хотел бы остаться таким же, как они», – сказал я.

«Поздно, – ответил голос. – Дело сделано. За всё надо платить. Ты не должен быть здесь без своей плоти. Плоть без души мертва».


Я закрываю ноутбук. Шпионская миссия на сегодня закончена.

Катя, девочка моя золотая, спит, свернувшись калачиком под простынёй.

Что будет с нею? Что будет со мной?

Я не знаю. Поздно жалеть, поздно горевать.

Дело сделано.

Я обнимаю Катю и закрываю глаза.

Катя. Там, где отпускаются грехи




Каким может быть новый день, если он начинается с любви?

Если твой мужчина нежно берёт тебя поутру – тепленькую, сонную, так что ты ещё почти не проснулась, а тебя уже несут на всех парах под небеса страсти…

Самое замечательное утро в моей жизни только чуть-чуть портит тёмное облачко ночного кошмара. Но утро так прекрасно, так ясен день, что ночное воспоминание стремительно уносится куда-то далеко-далеко, глубоко-глубоко…

За завтраком мне объявляют, что ночью мы отправляемся по святым местам, совершать восхождение на гору Моисея. Я слышала о горе и не имею никаких возражений. Какие могут быть возражения в такой день?

Мы снова купаемся, бродим по берегу. А потом снова уединяемся. Ха-ха. Я посчитала. Мы уединяемся каждые четыре часа. Хо-хо-хо. В отеле это запросто. Поел – уединился. Искупался – уединился. Полежал на террасе – можешь снова уединяться, если есть желание и силы. Мне так и хочется сказать Диме про медовый месяц, но я стесняюсь.

Сил уже нет, но когда я вижу аниматоров за процессом обучения, бегу туда и попадаю прямо в лапы Марио. Он с удовольствием принимается вертеть меня за талию и чуточку прижимается к моей груди. Мне смешно и забавно, я посматриваю на Димку. Он сидит на краю бассейна и лениво наблюдает за моими неумелыми па. Он совсем не дуется, не ревнует. Он насытился, он благодушен, он снисходителен. Ладно.

После ужина, перед отъездом на гору, выдаётся свободный часок, так что мы опять успеваем уединиться. И в автобусе сразу вырубаемся. Я просыпаюсь первой и с опаской гляжу на Диму. Он лежит в кресле, изогнувшись, закинув колено аж на оконную раму. И – беспокойно дёргает головой и даже постанывает… Живёхонек мой милый.


Мы приезжаем в два ночи. Наш гид, местный бедуин по имени Селим, объявляет нам, что мы стартуем от монастыря святой Екатерины через полчаса и вернёмся сюда же утром.

Услышав про святую Екатерину, мы с Димой переглядываемся.

– Это не моя работа, – говорит он. – Я бы не успел.

В нашей группе – русские и украинцы. То есть, Дима и русско-украинские женщины. Селим, смазливый араб, среди нас – как петух в курятнике. Он зачем-то велит нам запомнить пароль: «травка».

– Почему травка? – недоумеваю я.

Мы проходим возле монастырских стен. Селим вручает каждому из нас фонарик. Вступаем в полнейшую, чёрнейшую тьму. Только через несколько минут различаешь оттенки. Каменистая дорога. Справа и слева – уступы гор. А наверху – близкое чёрное небо, и на нём, как на гравюре Густава Доре, звёздочки сияют…

 

Я как зачарованная, смотрю на эти звёзды и поминутно спотыкаюсь. Слава богу, есть Дима и его рука, иначе быть мне с разбитым носом или сломанной конечностью.

Время от времени из темноты выступает морда верблюда, и человеческий голос произносит: «Camel?». За десять долларов тебя доставят к вершине, где отпускаются грехи…

Постепенно начинаешь понимать, что ты – частица огромной процессии, которая течёт к вершине, словно живая река, – снизу вверх. Устье её – далеко впереди, а в начале, у монастырских стен, – исток…

Среди нас, вокруг нас – африканцы, азиаты, американцы; над процессией висит гул разноязыких голосов. Вот нас обгоняет группа чернокожих паломников, которые умудряются на ходу – хором – петь псалмы.

А вот и привал. Маленькая лавчонка, зато там есть кофе. И – стопка одеял, их можно взять в аренду. Мы уже успели продрогнуть. Десять долларов, – говорит араб. У них всё стоит десять долларов. Я киваю, мы берем два одеяла.

Снова идём вверх, подсвечивая фонарём ближние метры. Дима начинает негромко рассказывать о Моисее, о том, как он взбирался на гору за двадцать минут, как ждал господа бога на вершине и как получил от него благословение в виде заповедей. Дима серьёзен, сдержан – я впервые вижу его таким сосредоточенным, без его обычной самоуверенной общительности.

Мы потеряли нашу группу после второго привала. Вышли из лавчонки, где пили кофе и отдыхали, – никого нет. Впереди уже ушли на тропу, а «нижние» не подошли.

Вдруг из темноты нам под ноги скатывается какой-то человек.

Это не просто человек, это дама лет шестидесяти. Она отбилась от своей группы, потеряла фонарик, смотрит испуганно и повторяет:

– Terribly… terribly!

Дима поднимает её, берёт за руку. У него теперь две женщины.

Через некоторое время мы достигаем точки, где наша дорога становится настоящей тропой. Последний верблюд стоит здесь, дальше – тропинка между валунами.

Наша дама снова повторяет, что всё ужасно. Дима пытается её успокоить, мы бредём вверх. Каждый шаг уже даётся с трудом.

Вдруг из темноты выступает арабская физиономия и произносит:

– Help?

– No! – твёрдо говорит Дима, и мы продолжаем свой путь к вершине.

Мы забираемся туда в начале шестого утра. Вершина – это площадка в сотню-другую квадратных метров, там гудит толпа. Наша дама уже улыбается, целует нас и скрывается в толпе.

Дима ведёт меня к маленькой часовне. Мы стоим перед нею до тех пор, пока не раздаётся возглас: «Травка!».

Это Селим, он залез на скалу и размахивает руками. Теперь понятно, зачем он придумал пароль.

Мы устраиваемся возле скалы – ждать появления солнца.

Под нами – каменистый обрыв. В предутреннем тумане мерцают огоньки какой-то деревни. Потихоньку становится светлее, проступает кромка горной гряды. Вот она уже видна совершенно отчётливо, и все камни вокруг приобретают красновато-коричневый оттенок.

Наконец над остроконечной линией гор появляется край солнечного диска. Вздох-гул-восторг прокатывается по вершине. Говорят, что встретивший восход солнца на горе Моисея очищается от грехов. Я этого не чувствую, но мне всё равно хорошо. Я смотрю на Диму, на его сосредоточенное, обострившееся лицо и желаю ему, изо всех своих слабых сил, – чтобы он нашёл на этой горе то, что искал, чтобы то странное, то тревожное, что маячит на нашем горизонте, исчезло без следа…


Через два часа мы заканчиваем спуск с горы Моисея к монастырю святой Екатерины. По сравнению с ночным подъёмом на гору, спуск – веселая прогулка. Светит солнце, камни блестят, все шутят и смеются.

Монастырь – маленький, паломники набиваются в узкий дворик плотной толпой.

Мы стоим возле неопалимой купины. Дима поднимает меня за талию – чтобы я могла дотянуться до побегов купины и загадать три желания.

Первое: чтобы мама с папой были здоровы.

Второе: у нас с Димой всё должно быть хорошо.

И третье: родить весной мальчика…


Перед отъездом заходим в сувенирную лавку.

Я выбираю иконку и книгу про монастырь моего имени. Заодно английский подтяну…

Оглядываюсь.

Дима стоит у стены. На стене висит картинка с изображением птицы. Такая невзрачная птичка-невеличка.

Продавец-араб подходит к Диме, осторожно так, сбоку – наверное, чтобы не спугнуть клиента.

Дима оборачивается к нему, а продавец протягивает ему круглый медальон.

Я гляжу – а на медальоне та же птичка, что и на стене.

– Что это? – спрашивает Дима.

– Byzantine mosaic… – отвечает продавец. – А сopy.

– Византийская мозаика?.. – повторяет Дима. – Ну и что? So what?

– It is the soul, – говорит продавец.

– What? Душа? Какая ещё душа? – недоумевает Дима. – It's a bird!

–Yes, – кивает продавец. – Birdie. The symbol of the soul.

Несколько секунд они смотрят один на другого.

– I see … We take, – говорит Дима.

Он рассчитывается за наши покупки, а в автобусе – молчит. Я задрёмываю, а когда просыпаюсь уже в Шарме, открываю глаза – он сидит и разглядывает этот медальон с птичкой-невеличкой…

Сосед. Счастье было недолгим




Хитрая штуковина – жизнь.

Ну, точно – полосатая. И когда одна полоса кончится и начнётся другая – ни за что не угадаешь.

Вот ещё пару месяцев назад я был в полной жо… то есть, в заднице.

Ни денег, ни уважения. Ни выпить, ни закурить.

И вдруг судьба эдак разворачивается. Вместо того чтобы, значит, ко мне жо… то есть, задницей, она, стервозина, наоборот, поворачивается передом и даже ножки раздвигает…

– Шутка… – говорю я Нурали и подмигиваю его сестричке.

Она, чурочка, ни бельмеса не рубит по-русски, но глаза – смышлёные. Сестричка… Знаем таких сестричек. Милосердия. В смысле – скорая помощь. Мужикам. По-быстрому. Полторы тыщи в час.

Вот у нас, у славян, всё просто и открыто. Я даю ей своё, из кармана, она мне – тоже своё, из-под своего подола. А у этих, у таджиков-узбеков и прочих нацменьшинств, всё по-другому устроено. У них всё шито-крыто. На женскую половину не ходи. Вот Нурали и отгородил, значит, сестричке своей угол, занавесил. Гостю туда нельзя. Ну а братика, понятное дело, почему же не пустить…

Вот мы и сидим, пьём чай.

А почему нам не выпить чаю? Мы, чай, на работе. Солдат спит, служба идёт. Охранник пьёт чай, зарплата всё равно капает. Пять баксов в час, я подсчитал. Выходит, коли сижу я здесь у Нурали уже два часа, то заработал десять зелёных. Ну, чем плоха жизнь?

Конечно, случаются дни, когда – не продохнуть. И посетителей полно, и шушеры всякой шпионской не счесть, бегаешь туда-сюда, сверху вниз и снизу вверх так, что жо… то есть, задница в мыле.

А бывает – Димыч куда-нибудь усвистит, за город или, того лучше, куда-то совсем далеко – тогда живи себе спокойненько, есть повод веселиться. Только посматривай за чужими да фиксируй в компе, если какие необычные гости.

Третьего дня вот явились на «Фокусе», стояли-смотрели, потом вылезли. Давай двор изучать. Потом к нам, в подъезд. Мы, говорят, ищем такого-то гражданина, он здесь проживать должен в такой-то квартире.

Мы с Нурали переглядываемся. Есть такой гражданин. Только на работе он, кто ж в такую пору дома сидит. И мы тоже на работе, вы не смотрите, что мы здесь с вами разговариваем. Мы не просто так базарим, мы за деньги базарим… Шутка.

«А с женой можно потолковать?» – спрашивают гости. А глаза у них внимательные, а сами такие здоровенные-мордастенькие.

Можно, – говорим. Только она тоже на работе. Она продавщицей работает, там, на Щепкина, в продовольственном.

Ладно, ушли. Вечером Нинка идёт, мы ей насчёт этих мужиков – так, мол, и так.

Нет, – говорит Нинка, – никто не приходил. Как же, придут они. Это всё Борькины дружки, они меня, как огня, боятся. Опять, значит, деньги занимал… Всё свою «десятку» улучшает. Лучше б квартирой занялся, обормот, как заехали, без ремонта. Ну, погоди, сейчас придёт, я ему мозги-то улучшу…

Вот так вот. Попадёт мужику ни за что ни про что.

А Нурали мне: эти-то, на «Фокусе», – из ФСБ…

Да ладно, – говорю я.

Точно, – говорит Нурали. – Я их за версту чую. Ещё с Таджикистана.

А по мне так – хоть ФСБ, хоть ЦРУ, хоть чёрт с рогами. Наше дело маленькое. Мы в чужие дела не лезем, нас вся эта чертовщина-хреновина не касается. Что нам всякие загадки-отгадки? Подумаешь, невидаль. Без зарплаты сидеть – похуже будет. Наше дело – не суй нос в чужие дела. Лишь бы два раза в месяц, хоть в баксах, хоть в рублях, хоть в тугриках – отдай и не греши.

– Верно? – говорю я и снова подмигиваю сестричке. А она, бедовая, усмехается в свой платок. По-русски ни бум-бум, а когда мужик на неё эдак поглядит, – она соображает безо всякого переводу.

Я всё хочу дождаться, когда Нурали ушкандыбает куда-нибудь по своим дворницким делам. Как только Нурали за дверь, – я сразу сестричку-то на вшивость и проверю. Вон как она глазюками отсвечивает, зуб даю, – не против.

Но этот гад Нурали сидит и не трогается никуда. Он всегда такой при мне. Сидит, и сестричкин угол у него за плечом.

Ладно, будем поглядеть.

Только я новый стакан чаем наливаю, как открывается дверь и входят трое. Один такой в летах, лысый, глаза тяжёлые. И двое молодых, на голову повыше.

– Здорово, бойцы, – говорит лысый. – Пункт охраны?

И смотрит на комп. Мы с Нурали молчим.

– А хозяин где? – спрашивает лысый.

– Какой хозяин? – говорю я.

А лысый подходит и как шваркнет мне по лбу. Вроде легко так, двумя пальцами, а – больно.

– Ты, Гришка, мне ваньку-то не валяй, – ласково говорит лысый. – Отвечай быстро и по делу. Дмитрий Анатольевич у нас где?

Мы с Нурали переглядываемся, и я говорю:

– Он нам не докладает.

– Понятно, – кивает лысый. – Ладно, пойдём наверх. А ты, – говорит он Нурали, – не вздумай с нами шутить. А то отправишься в свою узбекию по кусочкам.

Один из молодых стоит над компом, стучит по клавишам.

– Камера на лестничной площадке, – говорит он.

– Ты здесь, – велит ему лысый. – Диск потом сними.

Он кивает мне, и мы с ним и со вторым из молодых идём наверх.

Там я отдаю им ключи, и молодой начинает шмонать квартиру. Забирает все бумаги и блокноты, открывает Димкин комп и снимает оттуда какие-то детали.

Я сижу в углу на стуле и думаю, что тогда и с моего компа, что у меня стоит, тоже надо снимать… Но меня ведь не спрашивают, чего я буду вылезать. Вот и помалкиваю. Сижу и что-то мне подсказывает: копец приходит моей работе не бей лежачего за пять долларов в час.

Потом лысый требует рассказать про наши с Нурали обязанности. Я всё выкладываю, потому что шутки плохи. А мне что – больше всех надо? Но про мой комп он опять не спрашивает, ну и ладно.

Потом у лысого телефон трещит.

– По Садовому в сторону Сухаревки? – говорит он. – Ну, значит, скоро будет.

Потом он сам звонит кому-то:

– Пятнадцать-двадцать минут… Хорошо, ждём.

И велит мне отправляться на кухню, сделать кофейку.

И я иду. А чего? – против лома нет приёма.

Журналист. Честная рука




Я унюхиваю чужие сигареты ещё на лестничной площадке.

Вот, – думаю, – Гришка, сволочь, совершенно обнаглел. Уже в моей квартире свою дрянь курит.

Но дрянь курили совсем другие гости.

Главный из них – наголо бритый мужичок с цепкими глазами – сидит в моём кресле, по-хозяйски так устроился.

Второй, бугай, сразу оказывается у меня за спиной.

– И ты здесь, – киваю я Гришке. Он стоит в дверях кухни, вертит в пальцах кофейную банку, рожа – виноватая.

– Сделай и мне, – говорю я ему. – Кофе…

Обритый сидит в той же позе и тянет свою гадость.

– Позвольте предложить вам стул, – говорю я и тянусь за стулом. Но бугай тотчас перехватывает мою руку.

– А вы не из пугливых, – говорит обритый. – За стул спасибо. Но я лучше здесь, в центре событий. А вот вы можете присесть. Нам будет удобней разговаривать.

– Что вам угодно? – спрашиваю я. – И кто вы такой?

Обритый делает знак, и бугай отпускает мою руку.

– Зачем вы ездили в Шарм? – спрашивает обритый.

– А вам какое дело? – отвечаю я.

Из кухни выглядывает Гришка.

– Вам сюда подать?.. – говорит он не своим голосом. – Или?

– Сюда, сюда! – машет обритый.

Гришка вносит кофейные принадлежности, ставит на журнальный столик и стоит, приоткрыв рот.

– Мотай домой и сиди там тише воды ниже травы, – говорит ему обритый. – И рот на замке. Понял?

 

Гришка отступает в прихожую и пропадает.

– Охрана… – замечает обритый. – Несерьёзно как-то, Дмитрий Анатольевич. Занялись шантажом, а безопасность – ни к чёрту.

Он смотрит мне в глаза, я – ему.

– Не будем о правах, а? – усмехается обритый. – Без демагогии. Время сэкономим.

– Я готов без демагогии, – киваю я. – Только с кем я имею дело? Вы являетесь в мой дом, начинаете меня допрашивать…

– Расспрашивать… – поправляет обритый.

– Ну да, – говорю я. – На кого вы работаете?

Он вздыхает и крутит головой.

– Всё в своё время, – говорит. – И вы, Дмитрий, не лезьте на рожон. Вы же понимаете, мы так просто не придём… Так что не усугубляйте своего положения.

– Я очень доволен своим положением, – заявляю я. – И вас я не боюсь. Вас видела целая куча людей. Пусть они все трусы, но… В общем, не давите мне на психику.

– Криминальным репортажем, поди, занимались, – усмехается обритый и набирает номер на мобильнике. – Аллё… Да, приехал. Разговариваем… да нет, очень даже интеллигентно.

Он кладёт телефон и начинает готовить кофе.

– Вам сколько ложек, Дмитрий Анатольевич? – спрашивает он. – Я себе только одну. А то мотор троить начнёт…

Пару минут он с довольным видом пьёт кофе, прихлёбывая из чашки, а я сижу на стуле, чувствуя за плечом бугая.

Затем слышу, как открывается входная дверь.

– А вот и мой босс, – говорит обритый.

Я оглядываюсь. Медийный олигарх, муж моей бывшей любви, стоит в проёме двери.

– Растворимый кофе пьёте? – говорит он. – Неужто на хороший не заработали, а, Дима?

Обритый уступает боссу моё кресло. Тот садится и с облегчением отдувается.

– На чём остановились? – спрашивает.

– А мы ещё никуда не двигались, – пожимает плечами обритый. – Только успели договориться, что не будем валять дурака.

– Это хорошо, – кивает олигарх. – Время жалко. Домой хочется. Жена ждёт.

Он глядит на меня совершенно равнодушно, словно не я, а кто-то другой целый год был в любовниках у его жены.

– Итак, Дима, вопрос, – продолжает мой молочный брат. – Что вы делали в Шарме? Кроме того, что отдыхали с девушкой.

– Я ещё на гору Моисея забрался, – отвечаю я.

Олигарх одобрительно кивает и разворачивает передо мной диспозицию.

Они, оказывается, всё про меня знают. Чем я занимаюсь в последнее время, на чём бабки делаю. Поэтому моя поездка в Шарм им, то есть олигарху и Главному, – не понравилась. И они хотели бы всё прояснить и получить все необходимые гарантии.

Ага, – думаю я. Про замминистра – молчок. Попутная проверка: а вдруг я сдуру ляпну что-нибудь, похвастаюсь осведомлённостью.

– Гарантии? – удивляюсь я. – Какие гарантии?

– Гарантии того, – отвечает олигарх, – что вы в Шарме оказались случайно.

– Хотя в это очень трудно поверить, – добавляет обритый.

– А он нам это докажет, – говорит олигарх, ещё раз смотрит на банку с кофе и морщится. – Правда, Дима?

– И как же мне это сделать? – спрашиваю я.

– Со всей возможной искренностью, – советует обритый. – Тебе нужно постараться. Ты должен понять некоторые простые вещи. Стричь цветочных баронов или других жуликов – одно, а лезть в дела, которые касаются государственных интересов, совсем другое…

– Так вы там государственными делами занимались? – спрашиваю я.

– Вы бы бросили свой подростковый гонор, Дима, – устало говорит олигарх. – Или вы от испуга? Дело-то серьёзное.

– Ты приди в себя и сообрази, – добавляет обритый. – Кто ты есть? Журналистик, шантажист…

– Бабник, – хладнокровно добавляет олигарх.

–…ты не должен заблуждаться на свой счёт, ты такая малая величина, что твоё исчезновение с карты мира никто не заметит, кроме твоих ближайших родственников. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – киваю я. – И что же вы вдвоём приехали к такой букашке?

– Вы ещё пацан, Дима, – говорит олигарх, – а суётесь во взрослые игры. Я приехал из любопытства. И Люба просила.

Он произносит эти слова без всякого нажима.

– Я проявляю терпение только из-за неё, – продолжает олигарх, и на лице у него промелькивает какое-то даже саркастическое выражение. – Вы нам вроде бы не совсем чужой…

Обритый – тот просто ухмыляется. И я понимаю, он в курсе – насчёт камеры, которая висела за картинами в нашем гнёздышке на Таганке. Возможно, он эту камеру и организовал.

Что делать? – думаю я. – Заигрываться – нельзя. Дело зашло далеко. Все игры имеют свои пределы. В сущности, они правы: на этом уровне – я слишком малая величина. Ты хотел взять всю эту шантропу за горло. Отчасти это удалось, а дальше…

– Думай, милый, думай, – кивает обритый. – Ты, конечно, парень лихой, но мы ведь не одни в этом мире. У нас есть матери, дети, любимые женщины. Так что не будь эгоистом…

– И вообще, надо сотрудничать, – говорит олигарх и опять с сожалением смотрит на журнальный столик. – Всегда найдутся сферы, где умные люди будут друг другу полезными.

– Давай, Дима, колись, – торопит обритый. – Рассказывай. Всё, как на духу…

– Ладно, – говорю я. – Дело было так…

И я начинаю озвучивать непротиворечивую версию событий, которая складывается у меня в голове прямо сейчас, что называется, с колёс.

– Так ты решил держать на крючке и своего начальника? Силён, – то ли одобряет, то ли удивляется моей беспринципности обритый.

– Вы не искренни, Дима, – говорит олигарх. Он внимателен, у него мышь не проскочит. – Люба мне всё рассказала. Вы же от неё узнали про Шарм…

Да, продолжаю я, ко мне попала информация из двух источников. И я попытался что-нибудь извлечь из этой ситуации. Но не вышло. Я не смог снять номера в отеле, который меня интересовал, а по приезду оказалось, что вблизи всё не так просто, как из Москвы. Я подозревал, что вы, Главный и олигарх, съехались не просто так, за всем этим стоит что-то очень важное, – но, увы, мне ничего не удалось разнюхать.

Мои гости переглядываются. Обритый пожимает плечами, олигарх поднимается из кресла.

– Ладно, Дима, – говорит он. – Надеюсь, у вас нет никакого камня за пазухой.

– Нет, – говорю я и даже поднимаю руки с открытыми ладонями.

Гости идут в прихожую. А бугай выходит на лестничную площадку.

– А мои бумаги? – спрашиваю я.

– Тебе их вернут, – отвечает обритый. – Чуть позже. Терпение.

Он ещё не знает, что терпение не входит в список моих добродетелей.

Я прощаюсь с гостями. Я даже протягиваю им руку – на прощанье.

Они смотрят на мою протянутую руку с удивлением. Удивляться есть чему.

Во-первых, я нарушаю всякие правила субординации, потому что первым сую свою руку старшим – и по возрасту, и по социальному статусу. Так не принято в приличном обществе. Каждый сверчок должен знать свой шесток – назубок.

Во-вторых, лезть со своей рукой в ситуации, когда твоя судьба, а то и жизнь висит на волоске, – глупо, это какой-то вызов.

– Понятно, – говорю я и опускаю руку. – Итак, распределение ролей в уставном капитале…

И я перечисляю участников закрытого акционерного общества с условным названием «Шарм-эль-шейх».

Мои гости снова переглядываются.

– Сумасшедший… – говорит олигарх. Он в растерянности.

– Точно, псих, – подтверждает обритый. – Ну и что с ним делать?

– А как ему это удалось? – спрашивает олигарх, глядя на меня.

– Понятия не имею, – отвечает обритый, тоже глядя на меня.

Ответ приходится не по вкусу олигарху. Он хмурится, сопит. А я гляжу на них обоих. Гляжу во все глаза. Это – моя минута торжества.

– Может, какая-нибудь новейшая аппаратура? – спрашивает олигарх. – Или редактор? Или эта его девка?

– Нет, – говорит обритый. – Девка не в курсе, она просто трахается за карьеру. А вот чего этот парень ищет?..

– Что ты добиваешься, Дима? – спрашивает олигарх.

– Двести пятьдесят тысяч, – объявляю я.

Эти слова соскакивают с моего языка непроизвольно. Ещё две минуты назад, когда я шёл в прихожую провожать высоких гостей, – я ничего подобного не планировал, я собирался их выпроводить, а затем всё обдумать. Ведь они правы, я отвечаю не только за себя, я отвечаю и за других.

Но эта рука… Чёрт меня дёрнул подавать им руку на прощанье! А они тоже хороши. Могли бы пожать мою честную журналистскую руку. И тогда ничего бы не случилось, и все спали бы сегодня спокойно. И я, и они.

– Двести пятьдесят? – переспрашивает олигарх.

– Неужели долларов? – добавляет обритый.

– Конечно, – говорит олигарх. – Дима по мелочам не играет.

– А ты знаешь, сколько стоит убрать человека, который путается под ногами? – обращается ко мне обритый. – Знаешь?

– Я догадываюсь, – отвечаю я. – Наверное, тысяч пятьдесят.

– Максимум, – говорит обритый. – Но это за птицу высокого полёта.

– А вы какого полёта? – спрашивает олигарх. – Орёл? Или так… воробушек. Бряк, бряк, бряк?..

Они смотрят на меня с любопытством. Теперь – отступать поздно. Слово вылетело, дело сделано. Отступать – терять лицо. А у меня кроме лица – ничего за душой. Да и душа – ох как непрочно держится в теле…

– Видите, – говорит олигарх. – Не сходится. Экономика не сходится. Какой смысл платить много… и без гарантии, что проблема не возникнет вновь.

– Ты понимаешь, воробушек? – спрашивает обритый.

– Двести пятьдесят, – говорю я. – Иначе меня не будут уважать мои собратья по шантажу.

Рейтинг@Mail.ru