Выкуп

Виктор Иванович Калитвянский
Выкуп

Журналист. Любовь – кольцо



Вечером на редакционной стоянке полно мест. Я закрываю «Тойоту» и делаю ручкой охраннику, который выглядывает из окна. Это, конечно, напрасное пижонство, потому что охранник моргает, не может сообразить: машина знакомая, а водитель – нет.

И тут из редакционной двери выходит Катя.

– Катька! – кричу я и кидаюсь к ней.

Охранник пожимает плечами, скрывается в глубине окна.

– Саня? – удивляется Катя. – Что ты здесь делаешь?

Я машу в сторону машины и говорю, что выполнял важное задание. Катя сдержанно кивает и не задаёт больше вопросов. Я смотрю на неё и улыбаюсь.

– Ты сияешь, как медный пятак, – говорит Катя. – Что случилось?

– Ничего, – говорю я. – Просто давно тебя не видел.

– Да, – кивает Катя. – Уж и не знаю, когда в последний раз. Ты куда?

– А ты домой? – спрашиваю я.

Да, – кивает Катя, и от того, как она это делает, у меня почему-то щемит сердце. Она стоит передо мной, такая тоненькая и беззащитная, что мне кажется невозможным отпустить её одну в таком опасном городе, как Москва.

– Ты знаешь, – говорю я. – Мне к отцу надо заехать… Давай, вместе?

– Давай, – отвечает Катя, и я с радостью подставляю ей свой локоть.

Она берёт мой локоть своей ладошкой, и мы идём по переулку к Садовому кольцу.

Мы идём шаг в шаг, и до меня доходит, что я никогда так вот не ходил с нею. Мои отношения с Катей – отношения старшего брата. Старший брат снисходит иногда до мелочей жизни младших, но ему, по большому счёту, нет до них дела. У него своя интересная насыщенная жизнь.

И вот Катя идёт рядом со мной, – очень молоденькая женщина, лёгкий запах каких-то незнакомых духов. Походка расслабленная и в то же время пружинистая. Спина прямая, головка сидит гордо, а на шею выбились две белокурые пряди.

Мы выходим на Садовое. Напротив – «Арбат-престиж» и автомобильное коловращение перед ним.

– Зайдём? – спрашиваю я.

Катя удивляется: что мы там будем делать?

– Купишь себе какой-нибудь крем, – говорю я.

– А ты будешь ходить за мной и вздыхать? – отвечает она и на секунду задумывается. – Нет уж, мы лучше выпьем по кофе…

– Мы можем выпить даже по два кофе, – отважно заявляю я.

Однако в таком популярном месте и кофе-то выпить непросто. Все столики заняты, я остаюсь сторожить первый свободный. А Катя пускается в ознакомительный вояж по бутикам.

Я стою в центре огромного холла.

Смешанный гул тысяч голосов, шагов, непонятных звуков, обрывков мелодий возносится к огромному куполу над моей головой.

Толпа медленно обтекает по кругу стоящие столики. Женщины – молодые, бальзаковского возраста – на первом плане, они словно на подиуме, – дефилируют, демонстрируя себя и свои наряды; мужчины на этом ярком фоне теряются, их – не видно.

Когда-то люди гуляли по улицам, чтобы других посмотреть, себя показать. Теперь улицы отданы во власть автомобилю, зато у нас есть торговые центры – они заменили нам бульвары и модные магазины. Такой вот прогресс.

Возле одного из столиков поднимается со стула мужчина. Ба, да это наш главный редактор. Он пропускает даму вперёд и пробирается к выходу. А дама-то – Экономичка. Очень интересно.

Я коршуном подлетаю к столику и падаю на стул.

Парочка удаляется от меня, они идут рядом, и никаких признаков близости – типа «за ручку» или словцо на ухо.

Просто-напросто после работы люди зашли в публичное место, – говорит мой внутренний оптимист. – Выпить кофе, поболтать по душам.

Ну да, – отвечает ему мой внутренний пессимист. – Не наговорились за день. А что касается признаков близости, так они люди умные, понимают, что в любую минуту какой-нибудь сукин сын глядит им в спину.

Теперь надо звать Катю, но, оказывается, у меня нет её телефона. Непорядок.

И первое, что я делаю, когда она появляетс, – записываю её номер.

– А твой? – говорит Катя. – Ну-ка, вызови меня, пожалуйста…

Я начинаю набирать номер, но вовремя спохватываюсь. Сим-карта ведь – моя, не Санькина… Катя смотрит на меня вопросительно, а я в замешательстве, не знаю, что делать.

Но тут подходит официант и спасает меня. Катя переключается на заказ, а я тихонько прячу мобильник. Ничего, жила без санькиного телефона раньше, проживёт, наверное, и впредь.

Мы заказываем кофе, Катя колеблется насчёт пирожного, но в итоге машет ладошкой: ладно! И так мило вздыхает, что я начинаю улыбаться во весь свой рот.

– У тебя хорошее настроение, да, Саш? – спрашивает Катя.

Я подтверждаю всем своим видом: отличное!

– А ты… ты переменился, – говорит она.

Разве? – я надеваю вопросительную маску.

– Такой энергичный, – Катя оценивающе смотрит. – Весёлый…

– А что, раньше я грустил? – теперь я демонстрирую лёгкую обиду.

Она смеётся и не отвечает. Наверное, не хочет обижать Саню.

– Может быть, ты влюбился? – вдруг спрашивает.

Я изображаю на лице нечто такое загадочное: очень может быть…

– Это здорово! – говорит Катя. – Кто там из классиков сказал, что только влюблённый имеет право на звание человека?

Я молча смотрю на задумчивое катино лицо. Если бы я был Санькой, я бы тебе ответил, милая моя девочка. Но я не Санька. Я не поэт, не романтик, я всего лишь авантюрист – волк в овечьей шкуре.

– А кто она, эта твоя девушка? – спрашивает Катя.

Она смотрит с настоящим любопытством. Ничего удивительного, все женщины обожают любовные истории. Даже такие особенные, как наша Катя.

И я начинаю рассказывать про ангела с карими глазами.

Как мы (то есть Саня и Аня) познакомились, как ходили в театр, как ездили в Новый Иерусалим. И какая она – умная, тонкая и литературу понимает.

Я даже читаю Кате стихи:


Ещё вчера – тебя не было.

А сегодня – ты уже есть.

Я закрываю глаза и вижу

Ямочки на твоих щеках.


Катя смотрит на меня со странным выражением: вроде внимательно слушает и в то же время углублена в себя.

– Вы оба счастливые, – говорит Катя.

– Как тебе сказать, – отвечаю я. – Видишь ли…

– Всё равно, – перебивает Катя. – Даже безответная любовь – благо. Даже такая любовь делает человека лучше.

Она сидит, выпрямившись, с тем же рассеянным выражением. А я думаю о них – о Саньке и его кареглазом ангеле: у них безответная любовь?

– А девушка… вот ей стихи посвящают, – продолжает Катя. – Это же здорово. Даже если она об этом не знает.

Я молчу. Непонятно почему, но мне трудно говорить, такое ощущение, что я наполовину Санька и – переживаю что ли.

А Катя словно видит меня насквозь, она даже руку кладёт на мои пальцы.

– Ничего, Сашенька, всё пройдёт. Каждому воздаётся по вере. Надо только уметь ждать. Понимаешь?

Понимаю. То есть – понимаю, но ждать не хочу. Мы, сегодняшние, ждать не хотим. Нам нужно – прямо сейчас. Для этого мы готовы на всё.

Приносят кофе и пирожные, и я перевожу дух.

Мы пьём, едим, поглядываем друг на друга.

– Расскажи о себе, – прошу я. – Мне же интересно.

Катя отнекивается, но я настойчив.

– На работе сидишь допоздна, – говорю я. – Вместо того, чтобы заниматься личной жизнью…

– Ты совсем как моя начальница, – улыбается Катя. – Она в свои преклонные годы даёт фору всем молодым…

– Ты будешь лучше, Кать, – уверяю я. – Запомни мои слова… Я уже отправлюсь в мир иной, а ты будешь вспоминать о поклоннике, который нагадал, как попугай, счастье по билетику…

Катя улыбается, губы так трогательно загибаются вокруг зубов… Очаровательная женщина, эта наша Катя.

– А почему – поклонник? – вдруг спрашивает она. Радость ещё плещется в её взгляде, но какая-то тень непонимания легла на лицо. – Ну, сосед… да и то, в детстве…

– Да? – говорю я. – Хм, точно. Ну, вчера ещё не был поклонник, а завтра, глядишь, уже стал… – Так я пытаюсь исправить свою глупость-неточность. – Как там, в этой песенке? Ну, про кольцо? Нет, ты не можешь помнить, ты молоденькая, это мы, старики…

Катя усмехается и говорит:

– Ишь, старик…

Затем наклоняется ко мне, глаза у неё становятся чистые-чистые, такие синенькие-серенькие… И шепчет:

– Любовь – кольцо, а у кольца начала нет и нет конца… Любовь – кольцо!

Она отрезала последние слова: «Любовь – кольцо!» – и отвернулась.

– Да, – бормочу я. – Это прямо про нас с тобой.

– Как это? – весело спрашивает Катя. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, как что? – продолжаю я, тоже веселясь. – У меня безнадёга и у тебя…

Я еще не успеваю закончить, а Катю уже – словно подменили.

– Вы что же, с Димой это обсуждаете? – она со звоном кладёт ложечку на тарелку с недоеденным пирожным.

Сказать, что я оробел, – значит, ничего не сказать. Дьявольщина какая-то: я, опытный мужик, сижу перед этой девчонкой и не знаю, как быть. А она смотрит на меня своими холодными серыми глазами, и румянец разгорается на щеках всё ярче.

– Катя, милая, – лепечу я, – ты неправильно меня поняла…

– Я очень ценю, поверь мне, твоё доверие, Саша, – говорит Катя с настоящим дипломатическим шармом, – мне очень жаль, что твоя девушка пока не оценила тебя… Но это обязательно случится когда-нибудь…

– Катя, перестань! – требую я.

– Я очень рада была увидеть тебя, но уже поздно, пора ехать… – она роется в сумочке, достаёт деньги.

– Катенька! – прошу я. – Катя, я клянусь, мы никогда не обсуждали это с Димой…

– Не обсуждали, я поняла… – говорит она и оглядывается в поисках официанта.

Я беру Катю за руку и продолжаю:

– Послушай, посмотри на меня… Когда мы говорили о тебе… А мы иногда говорили о тебе с Димкой… Это всегда было… Ну, как о своей любимой младшей сестре… Разве мы можем обидеть свою младшую сестру?.. Нет, конечно. Потому что, Кать, мы тебя любим, мы тебя уважаем, мы тебя обожаем…

 

Она поднимает голову, и глаза у неё – как у ребёнка: и обиженные, и с надеждой на то, что я говорю правду.

А я держу её за руку и продолжаю говорить. О том, что детская дружба – это навсегда, что сближение в юности – самое крепкое и прочное сближение, ничто так не соединяет до конца жизни, как пережитые в детстве и юности общие чувства. Я рассказываю ей, как мы влюбились в четвёртом классе в одну девчонку и очень этим гордились. Вот, мол, все влюбляются в разных, а мы, коли мы настоящие друзья, – будем любить одну.

Я говорю что-то ещё – до тех пор, пока пыл мой не иссякает и сама собой не возникает пауза.

– Да, иногда вы с Димой очень похожи, – Катя бросает на меня короткий пристальной взгляд, и на какую-то секунду я пугаюсь разоблачения и одновременно почему-то – радуюсь.

А Катя убирает руку и говорит:

– Жаль, что не дружила с вами в детстве. Когда вы были в четвёртом классе, я только родилась. А когда я пошла в четвертый, вы уже учились в университете.

– Зато у нас есть общая территория, – напоминаю я. – И общая школа.

Мы зовём официанта, расплачиваемся и выходим на Садовое. Катя направляется к метро, но я начинаю доказывать ей, что мы имеем полное право в такой день поймать такси. Особенно я напираю на то, что пробок уже нет, и мы домчимся в два счёта, а про себя думаю: даже в чужом теле я не сунусь в этот ад подземки…

Катя под моим напором сдаётся, я ловлю машину, потрёпанную «семёрку». При посадке возникает заминка. Мне хочется сесть рядом с нею, но нельзя давать повода для малейшего подозрения в том, что я – то есть, Саня – ухаживаю за девушкой.

В итоге Катя садится впереди, рядом с водителем. Я с трудом устраиваюсь на заднем сиденье, и водитель, джигит кавказского происхождения, лихо гонит своё авто сначала по Садовому кольцу, а затем по Проспекту мира.

Вот мы уже летим по эстакаде вдоль ВДНХ, и тут я слышу тихий голосок: Катя что-то напевает в забытьи. И мне вдруг кажется, что я различаю слова: «что же ты, моя печаль, на двоих не делишься…».

Я сижу на заднем сиденье, нелепо разведя ноги, смотрю на катин профиль, и мне так жалко её, что схватил бы, обнял, прижал, поцеловал, успокоил…

Но я сижу, молчу. И только когда прощаемся, я не выдерживаю, беру её руку и целую пальцы.

Катя удивлена немного и после секундного замешательства целует меня в щёку. Я не знаю почему, но – взял да и перекрестил её. Она смеётся:

– Ты прямо как отец Тимофей…

Отец Тимофей – ещё один общий знакомый, когда-то вместе с нами в футбол гонял. А нынче вот – священник.

– Он всё там же, в Отрадном? – спрашиваю я.

Катя кивает и уходит в подъезд.

Ничего, девочка моя, – думаю я, – ничего. Будет и на нашей улице праздник. Дай только срок.

RAV

-4. Отвлекающий манёвр




Я – автомобиль Тойота RAV-4, государственный номер КК 753 ВИ 77.

Мой хозяин – журналист Дима, тот самый, что оставил меня здесь час назад и побежал за девушкой по имени Катя.

Впрочем, это не совсем так. С первого взгляда, это был не Дима, а его друг Александр. Но это только с первого взгляда и только для тех, кто не знает их обоих. А я их знаю очень хорошо, за три года изучил, и меня не обманешь всякими наивными трюками в духе комедий с переодеванием.

Люди вообще придают слишком большое значение внешним атрибутам: кто как выглядит, во что одет и всякое такое прочее. Они, кстати, переносят эту свою особенность и на автомобильные дела. Как будто в автомобиле, как и в человеке, самое важное – сверху, снаружи. А что под капотом и вообще – внутри, – дело десятое.

Так вот, меня-то не обманешь. Даже если хозяин перевоплотится в женщину, я всё равно узнаю его ещё за полсотни метров.

Тем не менее, поначалу, когда хозяин и Александр начали свои фокусы с телами и душами, мне было не по себе.

Вот, представьте. Стою я себе спокойно во дворе, ни о чём не думаю. Отдыхаю. Вдруг открывается подъездная дверь и выходит хозяин. И идёт мимо меня по двору. Я прямо обалдел. Во-первых, я почему-то не почувствовал, что он спускается со своего этажа, и это меня страшно удивило. Во-вторых, походка – это была совсем не манера хозяина. Тот всегда двигается по прямой и решительным шагом. В-третьих, я сразу почувствовал Александра, но не сразу сообразил, что он и вышел… как бы это выразиться, – под маркой хозяина.

Не успел я прийти в себя, как вылетает из подъезда Александр и прямиком – ко мне. По-хозяйски так меня открывает, запускает двигатель и так далее, – всё, как положено. Я чувствую – хозяин, а погляжу, кто за рулем, – не он.

Неуютно как-то.

А потом пошла эта слежка-сопровождение.

Саня под маркой хозяина идет по Садовому, а мы с хозяином под маркой Александра потихоньку рулим за ним следом.

А я уже не знаю, на кого смотреть, куда озираться. Ну, истинное раздвоение личности. У них – уже налицо, и у меня, глядишь, вот-вот начнётся.

Потом, когда рыжая Люба в машину заскочила, я, конечно, весь переволновался.

Во-первых, этот «Мурано» меня из себя выводит. Нос воротит, будто чем-то лучше нас. Те же технические решения, только железа побольше. А форсу зато…

Во-вторых, я всегда эту рыжую недолюбливал, потому что она хозяином вертела как хотела. Когда мужик позволяет женщине сесть себе на голову, добра не жди, это кончится плохо. А тут ещё этот маскарад и переодевание в чужие тела…

Я уж не чаял, как они, хозяин и Александр, из всего этого хитросплетения вывернутся.

Но я позабыл, запутавшись, что в александровом обличье прячется хозяин. Рыжая ушла несолоно хлебавши. Я мысленно хозяину аплодировал: всё-таки как он ловок и быстро соображается с любыми обстоятельствами!..

Но пока рыжая в моём салоне строила глазки хозяину в чужом теле, какой-то человек, вынырнувший неизвестно откуда, прицепил к моему днищу в районе заднего моста электронную штучку размером с монету, и эта штучка тотчас принялась подавать какие-то сигналы.

Вот так вот. Никогда мне эта рыжая не нравилась.


И вот я стою на редакционной стоянке.

Хозяин в чужом обличье ушёл с девушкой по имени Катя. Вот это совсем другое дело. Сразу видно душевного человека. Такая не станет приставать в мужчине прямо в салоне автомобиля и буквально вынуждать его к сексу. Как это случалось не раз… Фу.

Ну а рыжая на своей высокомерной мурене (шутка юмора) целый час простояла вон там, в ста пятидесяти метрах, пряталась за оградой. Выслеживала неверного любовника в том время, как дома её ждал собственный муж.

Что за нравы?

Ничего не выстояла, отправилась восвояси, но на её место стал «Форд-фокус» с двумя седоками в салоне. Я сразу понял, что ночевать они будут недалеко от меня. Время от времени они там у себя нажимали на какой-то прибор, и я чувствовал, как электронная штука на моем днище откликалась радиосигналом.

Журналист. Так создаются бестселлеры




Прежде чем отправляться на Речной вокзал к Нюхалкову, я решаю заехать в одно местечко.

Таксист-джигит ждёт денег, я объявляю ему новый маршрут.

– Ой, не расплатишься, дорогой! – радостно говорит сын гор и рвёт с места.

Спустя четверть часа мы подъезжаем к церквушке. Моё опасение сбывается: двери заперты, тихо. Удивляться нечему: час поздний даже для истинно верующих. Что же говорить о таких, как я? Я схожу с крыльца, и беспощадная мысль щемит душу: неужто двери храмов заперты для меня навсегда?..

Но тут кто-то выходит из-за угла.

Отец Тимофей, в нашем общем прошлом – попросту Тимка, – стоит под фонарём. Ряса, борода и – сумка в руке, авоська.

– Саша! – говорит он. – Извини, не сразу тебя признал…

Он протягивает руку, и я пожимаю её после некоторого замешательства.

– Прости, отец, – говорю, – не привык целовать мужчинам руки. Чёрного кобеля не отмоешь добела.

– Ну, зачем же так трагически? – улыбается отец Тимофей. – Есть и другие истины.

– Есть, – соглашаюсь я. – Но всё одно – в них много печали.

– А как же без печали? – спрашивает слуга господень. – Печаль – тень радости.

Я уточняю тогда у философа-священника: неужели он считает свет первичным, а тьму – вторичной? Тот отвечает с улыбкой, что уверен в этом, потому что, во-первых, у отцов церкви об этом сказано немало, а во-вторых, он и на собственном опыте убедился.

Поговаривали, будто был у Тимы рак, а потом – вроде как выздоровел. Одни полагали, что его обращение к богу и вызвано чудесным излечением, а другие – что излечился, потому что поверил.

– Что случилось? – спрашивает отец Тимофей. – Ты хочешь исповедоваться?

Он стоит передо мной – в своей рясе и с авоськой, обыкновенный русский мужик, дома, конечно, ждут попадья и детишки. Их, у него, кажется, трое.

– Нет, – говорю я. – Не готов. Прости…

– Как знаешь, – отвечает он. – Я всегда готов тебя выслушать.

И добавляет:

– И тебя, и Диму.

Мы смотрим друг на друга. Граница фонарной тени то скрывает лицо священника, то уходит за его спину, и тогда открывается его лицо с тёмными впадинами глаз.

– Спасибо, отец, – говорю я. – Ты мне ответь на один вопрос.

– Слушаю тебе внимательно, – кивает священник.

– Скажи, душа человеческая покидает тело только один раз? – спрашиваю я.

Священник переступает с ноги на ногу, затем делает шаг мне навстречу. Кажется, он сам хочет спросить меня о чём-то. Но вместо этого он отвечает:

– Да.

– Душа не может вернуться в покинутое ею тело? – спрашиваю я снова.

Пауза.

– Церковь не знает подобных примеров, – тихо говорит отец Тимофей.

Я смотрю на него и жду чего-то. Я сам не знаю, чего я жду. Проходит какое-то время. Всё, надо ехать.

– Спасибо, отец Тимофей, – говорю я и ухожу.

Он смотрит мне вслед до тех пор, пока я не сажусь в машину и не отъезжаю.

Стемнело. Проехали Алтуфьевку и вдоль железки виляем к Дмитровке.

– Я тоже православный, – с какой-то детской откровенностью сообщает джигит.

– Грузин? – автоматически спрашиваю я.

– Армянин, – отвечает он.

– Ну, да, – киваю я. – Бери выше.

Джигит непонимающе моргает. А я ему объясняю – что армяне ведь раньше грузин христианство приняли.

– Намного! – подтверждает тот. И продолжает: – Я вот думаю… ведь и до христианства люди как-то жили. И с богом разговаривали. Вон у нас древнее царство было, Урарту, там своя вера… Мне всегда их спросить хочется… ну, священников… как это они могут быть между нами, простыми людьми, и богом? Разве это возможно?

Вот тебе и джигит, дитя гор. Я спрашиваю его, чем он занимался у себя в Армении. Инженером был, отвечает, на заводе военном работал, а теперь вот…

И он стучит по баранке своего «жигулёнка».

– А ты на вершине Арарата бывал? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – Арарат на турецкой территории.

– Жалко, – говорю я.

– Почему? – удивляется джигит.

– А может, – говорю я, – оттуда виднее?..

– Что виднее? – уточняет джигит.

– Да всё, – говорю.

Он косится на меня с опаской. Это беспокойство не покидает его до тех пор, пока я с ним не расплачиваюсь сполна, как ему хочется.

Дом Нюхалкова оказывается высоченным, вполне себе элитным домом. Видно, литературная халтура приносит полновесные доходы.

Квартира только подтверждает мои ощущения. Мне удаётся увидеть лишь прихожую, туалет и просторный кабинет, но и по ним можно сделать вывод о том, что квартира обширна, прекрасно отделана и, вообще, обличает высокий хозяйский вкус.

Нюхалков – статный, холёный мужик с тщательно зачёсанными назад редкими волосами – встречает меня снисходительным упрёком по поводу того, что я – последний.

– Надеюсь, не по вкладу в наше общее дело, – говорит он, ведя меня в кабинет.

Там уже сидят трое наших с Саней собратьев по литературному рабству.

Один – высокий брюнет с грустными глазами. Другой – низенький пухлый блондин с беспокойными руками. Третий, самый младшенький, – стриженный наголо парнишка с брезгливой гримасой на лице.

– Итак, ребятушки, – с отеческой интонацией начинает Нюхалков, – приступим к работе.

Он начинает с объявления: получен заказ на целый проект. Если исполнять этапы проекта в срок, тютелька в тютельку, то есть – по роману в два месяца, – перспектива на дюжину, по крайней мере, томов, – обеспечена. А там, бог даст, и полторы дюжины!..

Тут словно оптимистическая волна пробегает по кабинету. Хорошо оплачиваемая работёнка на год-полтора – это вызывает сдержанный энтузиазм среди моих собратьев по литературному общаку.

– Но этот проект не простой, – говорит Нюхалков. – Этот проект имеет государственное значение.

 

И произносит речь – эдак на четверть часа.

Речь выстроена по всем правилам ораторского искусства – чувствуется, что хозяин прошёл хорошую подготовку и у него большая практика. Остальным отведена роль благодарных слушателей: внимают и что-то записывают в своих блокнотиках. Мне становится неуютно из-за того, что я не вооружён. Но Нюхалков, у которого всё под контролем, показывает мне на стол: там и перья, там и бумага.

Выясняется, что люди во власти, – ну кто бы мог предположить! – думают о будущем. Они искренне хотят, чтобы молодое поколение не просто вырастало рядовыми членами общества потребления, – нет, самые умные из элиты понимают, что только патриотическое сознание может помочь нашей стране.

– Патриотическая жилка! – поднимает палец Нюхалков и даже поводит им так, чтобы все сидящие по разным углам кабинета могли его разглядеть.

Это условие – патриотическая жилка – необходимое, хотя, конечно, ещё недостаточное условие, чтобы проект состоялся. Если бы это была простая коммерческая халтура без какой-либо государственно-патриотической подоплёки, – довольно было бы сварганить кашу из серийных убийств, роковой любви золушки к синей бороде да растянуть историю на пять-семь-десять томов. Но здесь требуется другой подход, и поэтому он, Нюхалков, выбрал для этого проекта самых креативных, самых неординарных мастеров из нашего круга.

Опытный демагог, Нюхалков даёт присутствующим насладиться минутой. И мы, польщённые, гордые своей избранностью, слегка косим глазами в сторону соседей.

– Начинаем, друзья мои, генерировать идеи, – Нюхалков открывает новый этап совещания. – Вы, наверное, детушки мои, ругаете на чём свет стоит мою манеру собирать вас по ночам…

Теперь уже мы переглядываемся открыто. Судя по всему, Нюхалков и в самом деле достал своих рабов ночным графиком.

– Но ведь я знаю, вас, творческих людей, – проникновенно продолжает Нюхалков. – Собери я вас утром, вы будете спать! Реакции вялые, никакого креатива. Днём – тоже мало хорошего, потому что вам кажется, что времени – вагон и маленькая тележка и можно попусту трепаться, терять время, испытывать моё терпение.

А вот поздний вечер, ночь – по мнению Нюхалкова – самое подходящее время для мозгового штурма, для генерации остроумных, оригинальных, сумасшедших идей. Нервная система возбуждена, воображение кипит и…

– И час-то поздний, всем хочется домой, к девушкам, к мальчикам, кому как… – Нюхалков изящно ведёт бровью в сторону толстячка, а тот, наоборот, поднимает брови. – Словом, времени не тратя даром… Начали!

И он тычет своим вездесущим пальцем в длинного брюнета.

Длинный перелистывает свой блокнотик.

– Фабула. Несправедливо уволенный дерьмократами полковник КГБ живёт в одиночестве на маленькой дачке в Подмосковье. Жена ушла, её сманил удачливый шоу-бизнесмен. Полковника навещает любящая дочь, но и её увлёк некий финансовый магнат.

– Так, – кивает Нюхалков. – А патриотическая жилка… не забыл?

Длинный поднимает ладошку – всё будет тип-топ – и продолжает набрасывать фабульные контуры.

И вот живёт полковник один-одинёшенек на даче, вспоминает последнее дело, из-за которого его турнули из конторы. Допустим, он перешёл дорогу некоему воротиле, близкому к власти. Можно пса какого-нибудь бродячего добавить, пацана беспризорного. Если конечно, в сюжет лягут… Однажды дочка приглашает полковника на вечер к своему будущему жениху. Для знакомства. Он приезжает в загородный дом и там, среди бомонда, чувствует себя чужим. И вот он видит, как его будущий зять беседует с тем воротилой, из-за которого его турнули из КГБ…

– ФСБ, – поправляет Нюхалков. – Будь точен. Точность – тоже сестра таланта. Пусть даже и младшая.

Длинный кивает и продолжает.

И вдруг дочкин жених, финансист, приглашает полковника к себе в кабинет и предлагает ему работать на себя. Хорошие деньги, загранка и т.д. Полковник сначала отказывается и уезжает. Потом его уговаривает дочь, он вспоминает про того воротилу, своего обидчика, и соглашается. А дальше…

– Кто продолжит? – восклицает Нюхалков.

Молодой лысый парнишка тянет руку.

Нюхалков ласково усмехается и тычет в толстого блондина.

– Я думаю, – говорит тот, со страшной скоростью вертя в пальцах ручку, – дальше полковник обнаруживает крупную аферу, которую задумывают жених и воротила… Финансовую… Или что-нибудь с торговлей оружием… Всё это полковник раскручивает, спасает дочку, Родину и триумфально возвращается в контору.

– Угадал? – спрашивает Нюхалков длинного.

– Не совсем… – морщится длинный. – Почти… Там у меня были индийские долги…

– Хорошо, детушки мои, – Нюхалков доволен. – Я не ошибся в вас. Как же мы должны оценить этот вариант? Что скажете?

Тотчас лысый парнишка поднимает руку. Но хозяин делает знак мне… Не удалось отсидеться. Мне кажется, эта же мысль – в лукавых глазах Нюхалкова.

В эту секунду открывается дверь кабинета и входит женщина, гладенькая шатенка, вполне ещё молодая, в самом что ни на есть – соку. В руках у неё поднос, на нём – чайник, бутерброды, конфеты. Она разгружает провизию на столик в центре кабинета, оглядывает нас живыми тёмными глазами.

– Спасибо, душа моя, – посылает ей воздушный поцелуй Нюхалков. Ничего не скажешь, умеет жить этот продюсер литературной халтуры. – Ложись, я буду поздно.

Шатенка философски улыбается и уходит, распространив запах настоящей женщины.

Пользуясь паузой, я ем бутерброд и пытаюсь что-нибудь придумать. Но что? С этими смышлёными ребятами, похоже, тягаться не под силу.

– Итак… – неумолимо призывает меня к ответу Нюхалков, терпеливо выждав, когда мы насытимся. Сам при этом выпивает чашку чая.

– Я думаю, этот сюжет очень даже неплох, – говорю я убедительным тоном. – Вроде бы там есть всё, что должно быть… А что ещё, собственно, нужно?

– Так, – без тени недовольства говорит Нюхалков. – Понятно.

И мановением пальца приглашает к слову лысого нетерпеливого молодчика.

– Знаете, коллеги, – начинает молодчик, – мы хоть и не претендуем на нетленки, но всё-таки надо же и что-то новое выдавать на гора…

Во-первых, вбивает лысенький первый гвоздь в крышку гроба, – здесь собраны все штампы современных боевиков, что в кино-телевидении, что в литературе-макулатуре.

Во-вторых, – загоняется последний гвоздь, – где здесь патриотическая струя?

Герой – полковник КГБ-ФСБ? То есть, эксплуатация тезиса, по которому единственные патриоты – все в спецслужбах… Да, это сейчас модно и, возможно, так оно и есть, но в контексте нашего проекта этого недостаточно. Таким, образом…

– Таким образом, – подводить итог Нюхалков не позволяет никому, кроме самого себя, – получается, что вариант неплох… был бы вчера. А сегодня он уже не тянет. Кроме того, нам ведь нужная серия? А где тут намёк на серийность? Хотя бы один? Увы, мой дорогой коллега, – обращается он к длинному. – Ваш вариант мы бракуем, хотя и оставляем его в наших запасниках… Никаких обид? Наш девиз какой?

Он смотрит на длинного с ожиданием. Тот слегка розовеет и не без усилия говорит:

– Ничего личного. Только бизнес.

– Вот именно. Мы же что? Мы коллективный, муравьиный разум. Ты кусочек, он шажочек, вот и вышел… огуречик! – похохатывает Нюхалков. – Хорошо, поехали дальше. Извольте!

Теперь очередь низенького-толстого.

Тот кашляет и начинает излагать свою фабулу. Вместо героя – героиня. Простая российская женщина, журналистка, работает в поте лица, содержит ребёнка и мужа-инженера, который трудится на оборонном предприятии и приносит домой копейки.

И вот однажды мужа арестовывают. Выясняется, что он продавал врагам Родины наши оборонные секреты. Жена, конечно, в шоке, она не верит, приходит к мужу в тюрьму, тот ничего не понимает: его оговорили. Но так ловко всё подстроили, что улики на нём. Какие-то бумаги с отпечатками пальцев, письма в Интернете и т.д. и т.п.

– Кто может продолжить? – спрашивает Нюхалков.

Понятное дело, взмывает рука самого умного из нас, но хозяин предлагает высказаться длинному, за что я ему, хозяину, глубоко благодарен.

Длинный пожимает плечами, хмыкает, морщится и рассказывает нам, как героическая женщина выводит на чистую воду тех, кто сляпал дело. Наверное, на неё ещё давили, возможно, с работы выгнали, – в общем, полный набор сериальных приключений красивой героини.

– Угадал? – спрашивает Нюхалков низенького.

– Ну… близко. Но у меня ещё был прибамбас. Целая интрига, на заводе. Инженера сажают, чтобы скомпрометировать директора, а на его место…

– Посадить другого, нехорошего, – вздыхает Нюхалков. – Они будут бороться за право отмывать наличку и так далее… А патриотизьм – где?

Он так и произносит слово «патриотизм» – с мягким «з» и хитро так глядит на всех нас.

– Нет, детинушки мои, – снова воздымается хозяйский палец. – С патриотизмом шутить нельзя. А вы что скажите, Саша?

Он смотрит на меня, и все остальные – тоже, со скрытым, но явным злорадством.

– Тот же мотив, но в несколько ином исполнении. Там мужик, здесь баба, – лениво излагаю я. – Ну, и с серийностью, конечно, опять же проблемы.

Рейтинг@Mail.ru