Лиза из Ламбета. Сотворение Святого

Уильям Сомерсет Моэм
Лиза из Ламбета. Сотворение Святого

Потом они опять долго сидели в молчании. Лизу переполняло незнакомое прежде ощущение счастья; она бы хохотала, громко, до колик, если б не боялась нарушить ночную тишину. Совсем рядом, на церковной башенке, пробили часы.

– Господи! – воскликнула Лиза. – Час ночи! Мне надо домой.

– Здесь так хорошо! Останься, Лиза, побудь еще! – Джим крепче обнял ее. – Лиза, я люблю тебя. Я не могу без тебя жить.

– Нет, мне надо домой. Пойдем. – Она вскочила, потащила Джима за руку. – Пойдем же.

Молча они двинулись к Вир-стрит. Никого не было – ни впереди, ни позади; никто не мог их видеть. Джим больше не обнимал Лизу, они просто шли рядом, но все же не касаясь друг друга. Первой заговорила Лиза.

– Иди по Вестминстер-Бридж мимо церкви. На Вир-стрит попадешь с той стороны. А я пойду переулком, чтоб никто нас вместе не увидел… – Лиза почти шептала.

– Хорошо, Лиза, – согласился Джим. – Сделаю, как ты велишь.

Они подошли к переулку, о котором говорила Лиза. Это был узкий проход между глухих стен, иными словами, фабричные задворки; вел он к началу Вир-стрит. У входа стояли два чугунных столбика, чтобы ни конные повозки, ни ручные тележки сюда не совались.

Лиза и Джим как раз подошли к этим столбикам, когда на пустой улице появился человек. Лиза поспешно отвернулась.

– Как ты думаешь, он нас узнал? – спросила она, когда они с Джимом оказались на достаточном расстоянии. И добавила: – Видишь, оглядывается.

– А кто это?

– Он с нашей улицы, – пояснила Лиза. – Я сама ни с кем из его семьи не вожусь, но знаю, где они живут. Как думаешь, он нас узнал?

– Откуда? Темень такая!

– Но он же оглянулся! Если он нас узнал, завтра вся улица будет языки чесать.

– Мы ничего худого не делали.

Лиза протянула руку, чтобы попрощаться.

– Провожу тебя до дому, – сказал Джим.

– Не надо. Иди к себе.

– Темно; что, как ты в беду попадешь?

– Не попаду. Иди домой, оставь меня.

Лиза шагнула в переулок и остановилась, глядя на Джима. Их разделяли железные столбы.

– Доброй ночи, – сказала Лиза, продолжая тянуть руку.

Джим взял ее ладошку.

– Не хочу, чтоб ты уходила.

– Что ж делать? Я должна идти! – Лиза попыталась высвободиться, но он опустил ее руку на верхушку чугунного столбика и крепко прижал.

– Пусти! Больно!

Блейкстон не шевельнулся, только смотрел ей в глаза откровенно, требовательно. Лизе стало не по себе. Она пожалела, что пошла с ним.

– Пусти руку! – Лиза крохотным своим кулачком принялась молотить железную лапищу.

– Лиза! – с надрывом произнес Блейкстон.

– Что? – Лиза в очередной раз стукнула его по руке.

– Лиза, – Блейкстон перешел на шепот, – я хочу!

– Чего? – Лиза потупилась.

– Сама знаешь. Ну, так как?

– Нет.

Он навис над ней и повторил:

– Так как?

Лиза молчала, только молотила его кулачком по руке.

– Лиза, – Джим говорил хриплым, низким голосом, – Лиза, я хочу.

Она все молчала, прятала глаза и как заведенная била его кулачком. Он поймал ее взгляд. Кулачок застыл в воздухе, Лиза смотрела на Джима с полуоткрытым ртом. Внезапно Блейкстон как бы встряхнулся, ударил Лизу кулаком в живот так, что она зашаталась, и распорядился:

– Пошли.

И они скрылись в темном переулке.

8

Воскресный утренний сон миссис Кемп всегда был несколько крепче и продолжительнее, чем сон субботний или, скажем, пятничный; иначе Лиза в то воскресенье вовсе бы не выспалась. Она проснулась, потерла глаза; постепенно вспомнила и как ходила накануне в театр, и все остальное. Лиза вытянула ноги и испустила блаженный вздох. Сердце ее переполнял восторг; она думала о Джиме, и по телу разливалась любовная истома. Она закрыла глаза и представила его теплые губы; закинула руки, словно обнимая его за шею, словно приближая к себе; она почти ощущала, как колючая борода касается щек, а сильные крепкие руки подобно тискам обхватили талию. Лиза улыбнулась и снова глубоко вздохнула; затем выпростала руки из ночной рубашки и принялась их рассматривать. До чего худенькие, просто пара косточек, ни мышц, ни жирка; и бледные, все в сложном узоре набухших вен. Лиза не замечала, что кисти у нее огрубевшие, красные, в пальцы въелась грязь, а ногти обломаны, а то и обкусаны до мяса. Она поднялась с постели и стала глядеться в зеркало над каминной полкой. Воспользовалась пятерней как расческой, улыбнулась сама себе. Личико у нее было востренькое, зато щечки свежие, бело-розовые, а глаза большие, темные, как и волосы. Лиза чувствовала себя ужасно счастливой.

Одеваться не хотелось; хотелось мечтать. Лиза кое-как собрала волосы в узел, набросила юбку прямо на ночную рубашку, села у окна и осмотрела комнату. Большая часть украшений интерьера, имевшихся в распоряжении миссис Кемп, концентрировалась на каминной полке. Основу композиции составляли груша, яблоко, ананас, гроздь винограда и полдюжины пухлых слив, искусно сделанные из воска и весьма популярные в середине этого славнейшего из царствований. Каждый плод был выкрашен в оттенки, предназначенные ему Природой – яблоко щеголяло красными боками, виноградины отливали иссиня-черным, листья цвета малахита придавали композиции законченность. Урожай покоился на подставке «под черное дерево», покрытой черным бархатом, от грязи же и пыли его защищал впечатляющий стеклянный колпак, отделанный красным плюшем. Лизе всегда доставляло удовольствие смотреть на эту композицию, вот и сейчас при виде ананаса у нее невольно потекли слюнки. Два конца полки уравновешивали два розовых кувшина, расписанных по фасаду голубенькими цветиками; вокруг горлышка готическими золочеными буквами шло пояснение: «Дружеский Подарок». Эти произведения относились к более поздней эпохе, впрочем, столь же не чуждой прекрасному. Промежутки были заполнены кувшинчиками и чайными парами – внутри позолота, снаружи городской вид, по окружности – «Клактон-он-Си в Сердце Носи», или «Вечно Помни Милый Нью-Ромни». Немалое количество этой сувенирной продукции успело разбиться, но было заботливо починено с помощью клея; и вообще, по мнению знатоков, керамика от трещинки-другой в цене не теряет. Еще на каминной полке стояли портреты. С паспарту в бархатных рамках, порой украшенных ракушками, на Лизу смотрели неизвестные личности в старинной одежде, женщины в платьях с корсетами и тесными рукавами, с прямыми проборами в прямых волосах, с печатью суровости на лицах, с твердыми подбородками и узкими губами, с крохотными поросячьими глазками и в морщинах; мужчины, втиснутые в воскресные костюмы, окоченевшие в пристойных позах, каждый с длинными усами, бритыми подбородком и верхней губой и таким выражением, будто на плечах его неподъемная, хоть и незримая ноша. Были здесь и два-три дагерротипа – крохотные фигурки в полный рост, в золоченых рамках. Еще были снимки отца и матери миссис Кемп, а также помолвленных или только что обвенчанных пар – непременно дама сидит, джентльмен стоит, положив руку на спинку ее стула, или джентльмен сидит, дама стоит, положив руку ему на плечо. Снимки эти стояли на каминной полке, висели над ней и на других стенах, а также над кроватью; всякий, оказавшийся в комнате, попадал в оцепление застывших в вечной неподвижности лиц, взятых анфас.

Фоном служили выцветшие от старости обои, в особо критических местах укрепленные цветными приложениями к рождественским выпускам газет. Привлекала внимание пронизанная патриотизмом картинка, изображающая солдата, который тряс руку поверженного товарища, а другою рукой бросал вызов банде арабов. Была здесь и «Спелая вишня»[11], практически черная от старости и грязи; были два календаря, один с портретом маркиза Лорна[12], изящно одетого красавца, предмета обожания миссис Кемп с самой кончины мистера Кемпа. На втором календаре имелся портрет Королевы, сделанный к Ея юбилею и несколько потерявший в плане величия по причине усов, каковые в приступе непочтительности подрисовала углем наша Лиза.

Мебель составляли рукомойник и узкий комод, служивший также буфетом для кастрюль, сковородок и глиняных горшков, что не уместились на каминной решетке; подле кровати стояли два табурета да лампа. Больше в комнате не было ничего. Лиза все это оглядела и осталась вполне довольна; воткнула булавку в верхний угол благородного маркиза, дабы не допустить его падения, повертела фаянсовые сувениры и стала умываться. Затем оделась, поела хлеба с маслом, залпом выпила кружку холодного чаю и пошла на улицу.

Мальчишки, как всегда, играли в крикет. Лиза направилась прямо к ним.

– Я с вами.

– Валяй, Лиза! – раздалось полдюжины радостных голосов, а капитан команды добавил: – Ступай к фонарю, будешь подачи считать.

 

– Вот я тебе сейчас самому фонарь поставлю, – вскинулась Лиза. – Сам считай, а я буду отбивать. Иначе не играю.

– Ты и так всегда отбиваешь. Не все коту масленица, – заявил капитан, который не преминул воспользоваться своим положением и уже стоял в калитке.

– Или я буду отбивать, или играйте без меня, – отвечала Лиза.

– Эрни, так тебя и так, пусть она отбивает! – закричали двое-трое членов крикетной команды.

– Ладно, пусть. – Капитан нехотя протянул Лизе биту. – Все равно долго не продержится. – И он отобрал мяч у прежнего подающего. Сомнения этому юному джентльмену были чужды в корне.

– Мяч за полем! – раздалось с дюжину голосов, когда мяч, не коснувшись Лизиной биты, приземлился на куртки, служившие калиткой. Капитан поспешил вернуть свою очередь, однако Лиза ни за что не отдавала биту.

– Первая подача не считается! – кричала она.

– Ты не говорила, что первая не считается! – возмутился капитан.

– Говорила! Я сказала, когда мяч полетел. Про себя.

– Ладно, пусть, – повторил капитан.

И тут Лиза увидела Тома среди зрителей и, поскольку в то утро была расположена к миру в целом, окликнула:

– Привет, Том! Давай с нами! Будешь подающим, а то здесь у одного руки не оттуда растут!

– Проворонила подачу, так теперь и злишься, – буркнул парнишка.

– Ты меня из игры не исключишь, не на ту напал. А первая подача всегда не в счет, это уж правило такое.

Том подавал очень медленно и мягко, чтобы Лизе не приходилось делать лишних движений. Лиза вдобавок хорошо бегала, и скоро на ее счету было двенадцать очков. Другие игроки стали выражать недовольство.

– Да он поддается всю дорогу! Он и не хочет ее обыграть!

– Эй ты, все дело нам портишь!

– Плевать, – парировала Лиза. – У меня двенадцать очков – вам столько и не снилось. А теперь мне надоело, я сама из игры выхожу. Пошли, Том.

И они с Томом вышли из игры, а капитан наконец завладел битой. Крикет продолжался. Лиза прислонилась к стене, Том стоял напротив нее, сияющий, как новенький шиллинг.

– Слышь, Том, где прятался? Я тебя сто лет не видала.

– Я не прятался; я тут и был. И я тебя видел, хоть ты меня не замечала.

– Мог бы подойти, сказать «доброе утро». Кто тебе не давал?

– Не хотелось тебя неволить, Лиза.

– Нет, ну не дурак? Скажешь тоже – неволить!

– Я думал, тебе не по нраву, чтоб я на каждом шагу попадался. Вот я и обходил тебя стороной.

– По-твоему получается, я тебя видеть не могу! Думаешь, я бы поехала с тобой на пикник, если б ты мне не нравился?

Лиза отчаянно лукавила; но в то утро она была так счастлива, она весь мир обожала, и Том шел в комплекте. Она смотрела нежно и до того довела парня, что у него комок к горлу подступил и он слова вымолвить не мог.

Лиза взглянула на дом, где жил Джим, и увидела в дверях девушку примерно одних с собой лет; девушка показалась ей удивительно похожей на Джима.

– Слышь, Том, глянь-ка туда – это не Блейкстонов дочка вышла?

– Она самая.

– Пойду поболтаю с ней. – И Лиза бросила Тома и направилась к девушке.

– Ты Полли Блейкстон, верно?

– Верно! – отвечала Полли.

– Я так и подумала. Твой папа мне сказал: ты ведь мою дочку не знаешь, да? Не знаю, говорю, откуда мне знать. Ну, говорит он, коли встретишь ее, нипочем не ошибешься. И правда, я не ошиблась.

– Мама говорит, я вся в папу, от нее ни крошечки не взяла. А папа говорит, слава Богу, а то, будь я на маму похожа, он бы с ней развелся.

Обе засмеялись.

– А куда ты идешь? – спросила Лиза, косясь на полоскательницу в руках Полли.

– За мороженым к обеду. Там, в конце улицы, у лоточника куплю. Папа сказал, вчера вечером ему подфартило, так что нынче у нас мороженое на сладкое.

– Можно с тобой?

– Конечно!

Они взялись за руки, словно дружили с пеленок, и зашагали к Вестминстер-Бридж-роуд. По этой славной улице девушки шли, пока не добрались до ларька, где итальянец продавал нужный им товар; попробовали все сорта, сделали непростой выбор. Полли выложила шестипенсовик, и итальянец наполнил полоскательницу красно-белой субстанцией, с виду опасной для жизни.

На обратном пути Полли вдруг воскликнула:

– Папа идет!

Лизино сердце бешено забилось, щеки запылали; но сразу же ею овладел стыд, она опустила голову, уставилась в землю и пролепетала:

– Мне домой надо, мама хворает. Посмотрю, как у нее дела.

И прежде чем Полли успела ответить, Лиза юркнула в свою дверь.

Дела у миссис Кемп были из рук вон плохи.

– А, явилась – не запылилась! Где тебя носило? – завела она, едва Лиза переступила порог.

– Что с тобой, мам?

– Что со мной? Нет, вы гляньте – она еще спрашивает, что со мной! Да как у тебя язык поворачивается, мерзавка! Бросить больную мать, одну-одинешеньку! Хороша дочь, нечего сказать!

– Да что случилось?

– Молчи, не смей раскрывать свой грязный рот! Мать одну оставила, когда ревматизма будто с цепи сорвалась, да еще нервалгея в придачу! У меня все утро нервалгея, голова трещит! Кажется, сейчас кости расколются да мозги вытекут. А она шляется незнамо где. Мать больная лежит, всякую минуту может Богу душу отдать, ждет ее, паршивку, а она не идет, чай матери не готовит. Пришлось самой встать кое-как, чаю сделать, это с такой-то нервалгеей! А если б пожар случился? Мать бы, больная, заживо сгорела, а этой мерзавке и нужды нет!

– Прости, мам. Я только на полчасика выскочила, не думала, что ты проснешься. И огня, кстати, не оставила.

– Ах ты, неблагодарная! Вот я, когда девушкой была, я разве со своей матерью так обращалась? У тебя уважения к матери ни на грош, а ведь мать с тобой больше намучилась, чем с другими-то детьми, вместе взятыми! Как родила тебя, так будто крест на шею повесила; всю-то душу ты мне вымотала с тех пор. За что мне такое на старости лет, за какие прегрешения? Чтобы родная дочь больную мать оставила голодной смертью помирать да гореть заживо! – Тут миссис Кемп начала всхлипывать, и ее жалобы потонули в ее же слезах.

Сумерки сгустились до полной темноты; миссис Кемп, изнуренная страданиями, как физическими, так и душевными, давно спала. Лиза стала думать. Она думала о многих вещах; например, она не могла понять, почему нынче утром скрылась от Джима. «Дура набитая, вот кто я такая», – сказала себе Лиза.

Поистине, с прошлой ночи минуло лет сто, не меньше; Лизе казалось, то, что случилось, было очень-очень давно. Она не говорила с Джимом целый день, а ведь ей столько хотелось ему сказать. В надежде увидеть его Лиза подошла к окну и выглянула; но не заметила ни души. Она закрыла окно и села подле. Время бежало, Лиза ломала голову, появится Джим или не появится, спрашивала себя, думал ли он о ней столько, сколько она о нем. Постепенно мысли ее утратили четкость, словно туманом затянулись. Лиза стала клевать носом.

Внезапно она вздрогнула и не сразу сообразила, действительно ли слышала нечто, не приснилось ли ей. Она прислушалась; звук – три-четыре легких удара в раму – повторился. Лиза распахнула окно и прошептала:

– Джим?

– Я, – ответили из темноты. – Давай выходи.

Девушка захлопнула окно, скользнула в коридор, открыла дверь на улицу и едва успела ее закрыть, потому что Джим, вломившись, сгреб Лизу обеими ручищами и прижал к груди. Лиза страстно его поцеловала.

– Я знала, Джим, что ты нынче придешь; мне что-то подсказывало, вот тут. – Лиза ткнула себя в сердце. – Только почему ты так долго?

– Не мог раньше – хотел, чтоб народ разошелся по домам. Поцелуй меня! – И прижал губы к ее ротику, и Лиза обмякла в его объятиях.

– Пошли пройдемся, а, Лиза?

– Пошли! – Они говорили шепотом. – Иди переулком, а я улицей.

– Ты права. – Джим еще раз поцеловал Лизу и выскочил из парадного, а она закрыла за ним дверь.

Лиза вернулась в комнату за шляпой, затем прокралась в коридор, прислушалась, не идет ли кто из соседей. Она еще решалась выскочить за дверь, когда послышался поворот ключа в замке, и едва успела отпрянуть, иначе ее прибили бы дверью. На лестницу вышел сосед сверху.

– Эй, кто тут копошится?

– Мистер Ходжес! Как вы меня напугали! Я только выйти собралась. – Лиза густо покраснела; хорошо, что на лестнице было темно. – Доброй ночи, мистер Ходжес, – добавила Лиза и вышла.

Она пробиралась сторонкой, держась в тени домов, точно воровка; полисмен проводил ее долгим подозрительным взглядом – не замышляет ли чего противозаконного? Лишь выйдя на дорогу, девушка смогла вдохнуть полной грудью. Джим прятался под деревом. Лиза бросилась ему на шею, они снова стали целоваться.

9

Так начался период любовных наслаждений. Каждый день, закончив работу на фабрике и наскоро выпив чаю, Лиза выскальзывала из дому и в условленном месте встречалась с Джимом. Обычно встречу они назначали возле церкви, что гляделась в реку в конце Вестминстер-Бридж-роуд; от церкви Лиза с Джимом брели, рука в руке, пока им не попадалась свободная скамейка. Очень часто они проделывали путь по набережной Альберта к Баттерси-парк, где усаживались на скамейку и смотрели на играющих детей. Велосипедистки по большей части предпочитали парки на другом берегу, но время от времени какая-нибудь девица проносилась мимо, и тогда Лиза, с присущей ее сословию предвзятостью, глядела ей вслед и отпускала пару-тройку замечаний, часто скорее образных, нежели подобающих леди. Оба, Джим и Лиза, любили детей, и тощенькие, замурзанные оборвыши либо катались у Джима на коленях, либо затевали шутливые потасовки с Лизой.

Лизе и Джиму казалось, они скрылись ото всех обитателей Вир-стрит, но дважды, когда они шли вместе, навстречу им попадались знакомые. Один раз это были мастеровые, возвращавшиеся с работы в Вокс-холле[13]; Лиза увидела их, лишь почти с ними поравнявшись. Она сразу отпустила локоть Джима, оба уставились в землю, словно страусы, в расчете, что всякий, кто не смотрит, и замечен не будет.

– Джим, ты их видел? – прошептала Лиза, когда мастеровые удалились. – Как думаешь, они нас узнали? – Почти инстинктивно она обернулась, и в этот же миг один мастеровой тоже обернулся; стало быть, узнали. – Ох, как я испугалась!

– Я тоже, – отвечал Джим. – Аж взмок весь.

– Какие же мы с тобой идиоты, – продолжала Лиза. – Надо было с ними заговорить! А теперь они всем расскажут. Как думаешь – расскажут?

Впрочем, за этой встречей ничего не последовало. Джим как-то наткнулся в пабе на одного из мастеровых, и тот никоим образом не дал понять, что видел его с Лизой; Джим и Лиза решили, что остались неузнанными. Однако второе столкновение было много хуже.

Оно имело место также на набережной Альберта. Лиза и Джим попались навстречу сразу четверым соседям. Лизино сердце едва не выпрыгнуло, ибо возможности улизнуть не было никакой. Она хотела развернуться и пойти обратно, да опоздала – соседи заметили их.

– Подыграй мне, – шепнула девушка Джиму и громко обратилась сразу ко всем четверым: – Доброго вечера! Откуда это вы?

Соседи несколько опешили, затем один из них задал встречный вопрос:

– А вы где были?

– Я? Я – в больнице. У нас одна девушка из цеха захворала, вот я и думаю: надо сходить проведать. – В первую секунду Лиза говорила несколько неуверенно, однако вскоре собралась и лгала уже бегло, без запинки. – Ну вот, выхожу это я из больницы, и кто, вы думаете, навстречу идет? Мистер Блейкстон. И говорит это мне: надо же, где встретились. Иду, говорит, в Воксхолл; не хочешь прогуляться за компанию? Отчего не прогуляться, отвечаю, погодка-то славная.

Один сосед подмигнул, другой заметил:

– Ну, гуляй, Лиза, гуляй.

Лиза изобразила оскорбленную добродетель.

– Вы на что это намекаете? По-вашему, я вру?

– Ты? Врешь? Боже упаси! Ты ж у нас невинна, как голубка.

– Я правду говорю! На что мне врать? А знаете пословицу: лжец никому не верит?

– Ладно, ладно, Лиза, не кипятись.

– Я кипячусь? Вот только слово еще скажи – в глаз получишь! Пойдемте, мистер Блейкстон, – обратилась она к Джиму (который во все время разговора молчал как пень), и они пошли.

Вслед им раздалось «Теперь все ясно!», сопровождаемое грубым хохотом.

После этого случая Лиза и Джим решили встречаться только в таких местах, где их точно никто не увидит. До Вестминстер-Бридж-роуд они теперь добирались поодиночке, а там сразу шли в парк. Ложились на траву и лежали так, обнявшись, до самой темноты. После дневного зноя приятно было вдохнуть прохладный вечерний ветерок; казалось, они вдали от Лондона, так было тихо, так свежо. Раскинувшись на травке рядом с Джимом, Лиза чувствовала, что ее любовь к нему распространяется и на весь мир, что в Джиме она обожает всех людей, сколько их ни есть. Если бы только это не кончалось! Они дожидались темноты, над ними по одной вспыхивали и помаргивали звездочки, небо становилось ультрамариновым, затем ультрамарин переходил в чернильную черноту, сверху уверенно светили уже целые россыпи звезд. Но постепенно вечера сделались холоднее, Лиза с Джимом быстро замерзали на травке, и путь, который надо было проделать до парка, стал казаться слишком длинным и не стоящим считаных минут уединения. Поэтому они, по обыкновению перейдя через мост, брели по набережной, пока не попадалась свободная скамейка, садились в обнимку, Лиза поджимала ножки, а Джим нависал над ней. Зарядили сентябрьские дожди, но Лиза с Джимом по-прежнему устраивались на скамейке под деревьями. Джим часто брал Лизу на колени, распахивал над ней куртку, точно шатер, а Лиза обнимала его за шею, прижималась к нему и время от времени смеялась от счастья коротким тихим смешком. Они почти не разговаривали в те вечера, ибо что им было говорить друг другу? Они могли целый час просидеть молча, щека к щеке, взаимно ощущая горячее дыхание, и час этот всегда заканчивался одинаково: Лиза поднимала личико, Джим склонялся над ней, чтобы губы их могли встретиться и слиться. Иногда Лиза задремывала, и Джим сидел не шевелясь, чтобы не потревожить ее сон. Просыпалась Лиза с улыбкой, Джим снова склонялся над ней и целовал в губы. Они были очень счастливы. Но часы бежали, и вот уже Биг-Бен бил полночь (всякий раз двенадцатый удар становился для Лизы и Джима полной неожиданностью), они нехотя поднимались со скамейки и брели на Вир-стрит. Их прощания были бесконечны; каждый вечер Джим не хотел отпускать Лизу, от одной мысли о необходимости разомкнуть объятия на глаза ему наворачивались слезы.

 

– Я бы все отдал, – говорил Джим, – только бы всегда быть с тобой.

– Что ж делать, милый, – отвечала Лиза, сама едва не плача, – ничего не попишешь, надо прощаться.

Однако, несмотря на все предосторожности, соседи каким-то образом узнали про их любовь. Началось с того, что Лиза заметила: женщины стали с ней настороженными, не было уже той сердечности, что раньше. Девушка подозревала, что ей перемывают косточки: когда она проходила мимо, ее провожали взглядами, перешептывались, кивая на нее, а то и смеялись, но, стоило ей приблизиться, разговор смолкал, повисало неестественное молчание. Довольно долго Лиза гнала мысль, что соседи изменили к ней отношение, да и Джим, который вовсе ничего не замечал, то и дело говорил: «Тебе померещилось». Однако мало-помалу доказательств прибавлялось, и даже Джиму пришлось признать: соседи действительно что-то пронюхали. Раз Лиза болтала с Полли, так вышла миссис Блейкстон, позвала дочь и стала отчитывать, причем обе то и дело сердито косились на Лизу. Во взгляде миссис Блейкстон Лиза увидела столько злобы, что даже заробела; пыталась доказать себе, что страхи напрасны, шагнула к миссис Блейкстон, хотела было заговорить – но миссис Блейкстон стояла как вкопанная, глядела до того мрачно, что у Лизы слова в горле застряли. Она рассказала обо всем Джиму. Джим потемнел лицом.

– Старая ведьма! Пусть попробует тебе хоть слово сказать – получит по заслугам.

– Только не бей ее, ладно, Джим? Что бы ни случилось, не бей ее, – попросила Лиза.

– Не буду, если на рожон не полезет! – отвечал Джим и сообщил, что в последнее время жена дуется, вообще с ним не разговаривает. Вчера, например, он вернулся с работы и сказал «Добрый вечер», так она спиной повернулась – и ни слова, ни полслова.

– Тебе что, ответить трудно, когда с тобой разговаривают? – спросил Джим.

– Добрый вечер, – выдавила жена, но лицом не повернулась.

С тех пор Полли стала избегать Лизы.

– Полли, ты чего? – спросила Лиза. – Не говоришь со мной; язык проглотила?

– А мне с тобой не о чем говорить, – ответила Полли и поспешно отошла.

Лиза покраснела и огляделась, не видел ли кто. Двое парней, что сидели на тротуаре, оказались свидетелями столкновения; один пихнул другого локтем и подмигнул.

Однажды Лизу задразнили на улице.

– Чего-то ты бледная, – подначил один из парней.

– Верно, заработалась совсем, бедняжечка, – подхватил другой.

– Нашей Лизе, видать, супружество что кость в горле, – предположил третий.

– Совсем сдурел? Я не замужем, и не собираюсь, – закричала Лиза.

– Известно; на что тебе? Ты с супружества сливки снимаешь, опивки-то кое-кому другому достаются.

– Не понимаю, о чем речь!

– Где уж тебе; ты ж у нас неопытная.

– Невинная, как дитё, разрази меня гром, ежели вру.

– Вчера с Луны свалилась!

Дразнились хором, а Лиза стояла, точно голая, и не знала, что отвечать.

– Вы, ребята, сильно ошибаетесь: Лиза опыту набралась.

– Ах, любезный мой, я тебя до смерти обожаю, только гляди, чтоб твоя жена нас не выследила! – пропищал первый обидчик, и все дружно заржали.

Лиза совсем смешалась, теребила передник и только и думала, как бы незаметно уйти.

– Гуляй, да смотри не нагуляй, – с издевательской заботливостью посоветовали Лизе.

– Лиза, ты всем нам должна дать. Нынче со мной пойдешь, потом со всеми по очереди. Чтоб никому не обидно.

– Не понимаю, о чем речь! – повторила Лиза. – Подружек себе заведите, а то вам в голову-то ударяет! – И негодующая девушка расправила плечи и направилась домой.

Произошло еще одно событие – Салли с Гарри поженились. Однажды в субботу на Вир-стрит появилась небольшая процессия. В составе процессии были сама Салли, хихикающая от возбуждения, с челкой поистине впечатляющей после недельной пытки папильотками, в плюшевом платье с иголочки, оттенка, известного как «синий с искрою», и Гарри, весьма нервный, стесненный непривычным воротничком. Салли с Гарри шли под руку; за ними следовали мать и дядюшка Салли, также под руку, а замыкали процессию брат Гарри и его же приятель. Их сопровождал воображаемый туш и вполне реальный стук поношенных башмаков, а также добрые пожелания соседей; так они шли по Вир-стрит. Однако по мере приближения к Вестминстер-Бридж-роуд и, соответственно, к церкви влюбленная пара мрачнела, а Гарри так вспотел, что крахмальный воротничок положительно стал для него удавкой. Напротив церкви располагался паб; поступило предложение промочить горло перед церемонией венчания. Поскольку случай был торжественный, они прошли в отдельный зальчик, где дядюшка Салли, человек состоятельный, заказал шесть пинт пива.

– Что, маленько не по себе? – спросил приятель жениха.

– Ничего подобного, – храбро отвечал Гарри, словно каждый божий день женился. – Просто нынче жарко.

– Твое здоровье, дочка, – сказала мать Салли, поднимая кружку. – Больше уж я тебя «мисс» не назову.

– Будь доброй женой, как твоя матушка, – добавил дядя.

– Что верно, то верно. Моему мужу жаловаться не приходилось. Я свой долг выполняла, хоть, может, и нескромно так саму себя хвалить, – подтвердила почтенная вдова.

– Ну, голубки, – сказал брат Гарри, – сдается мне, пора вам уже и к венцу. Выпьем же за здоровье мистера Генри Аткинса и его будущей супруги!

– Благослови их Господь, – растрогалась мать Салли.

И они переступили порог церкви, и, пока шествовали по проходу, юный викарий, тощенький и бледненький, появился из ризницы и пошел к алтарю. Пиво возымело успокаивающее действие на их умы; обоим, Гарри и Салли, происходящее казалось теперь доброй шуткой. Они улыбались друг другу, а на словах «плоть едина» принялись пихаться локтями. Когда настало время доставать кольцо, Гарри долго шарил по карманам, так что брат его не выдержал и прошептал:

– Чтоб мне провалиться, он его посеял, растяпа!

Впрочем, церемония прошла без эксцессов, Салли бережно спрятала брачное свидетельство в карман, вся компания покинула церковь и завернула в паб – отмечать счастливый день.

Вечером Лиза и еще несколько подружек Салли пришли к новобрачным (которые обосновались в том же доме, где Салли жила до замужества) и пили за здоровье молодых, пока не решили, что пора и честь знать.

11Имеется в виду репродукция с популярной картины Дж. Э. Милле, изображающей маленькую девочку с вишнями. Образ и костюм девочки (бело-розовое платье) были позаимствованы с «Портрета Пенелопы Бутби» кисти Дж. Рейнолдса. Пенелопа Бутби, умершая в возрасте пяти лет, в свою очередь, – один из самых известных детских персонажей в английском искусстве. Репродукция в качестве подарка читателям прилагалась к рождественскому выпуску газеты «График».
12Кэмпбелл, Джон Дуглас Сатерленд (1845—1914), маркиз Лорн и герцог Аргайл, – с 1878 по 1883 г. генерал-губернатор Канады, с 1892 по 1914 г. – комендант Виндзорского замка. Член палаты общин. Был женат на дочери королевы Виктории принцессе Луизе.
13Район Лондона, где находился одноименный завод по производству насосов и судовых двигателей (впоследствии автомобильный завод, ныне подразделение «Дженерал моторс»).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru