Империя травы. Том 2

Тэд Уильямс
Империя травы. Том 2

Когда их разделяло несколько дюжин шагов, Вийеки внезапно почувствовал, как изменился воздух, он показался ему более плотным и имел вкус молнии. Его кожу стало покалывать, и волосы на затылке зашевелились.

Принц Пратики также это заметил и придержал свою лошадь.

– Запах какой Песни я чувствую? Следует ли нам двигаться дальше, Кикити?

– Старшая Певчая Согейу сказала нам, что они нашли то, что искали, – ответил генерал. – Она ждет нас.

Согейу оставила других Певцов и подошла встретить принца-храмовника. Казалось, она скользит, словно ее ноги не касаются развороченной и политой кровью земли.

– Приветствую тебя, принц-храмовник, кровь нашей великой матери, – сказала она, опускаясь на одно колено. – Да живет Хамака вечно. И пусть змеи всегда нас охраняют.

Пратики кивнул.

– Благодарю за приветствие, Старшая Певчая. Генерал Кикити сказал мне, что вы успешно выполнили свою задачу.

Согейу отбросила капюшон. Ее лицо и выбритую голову украшали маленькие аккуратные руны коричневого цвета, которые, догадался Вийеки, нанесены высохшей кровью.

– Так и есть, ваша светлость. Я вижу, что с вами Верховный магистр Строителей. – Она кивнула Вийеки и сделала знак верности, но в ее глазах он увидел нечто неприятное. – Это хорошо, потому что мы нашли склеп Руяна.

Вийеки постарался не думать о неприятных картинах, которые только что видел.

– Это то место, где стоят на коленях ваши Певцы?

Земля здесь была плотно утоптана, но до заморозков оставалось не меньше месяца, а дождь сделал свое дело. Вести здесь раскопки будет не слишком сложно или трудно.

Согейу покачала головой:

– Нет, магистр Вийеки, не совсем так. На самом деле склеп находится глубоко под зданием и заключен в каменную оболочку. Базальтовые блоки – так я думаю, если судить по эху наших песен… но мне и в голову не пришло бы давать указания в этой области человеку с вашим опытом и знаниями. – На ее лице не появилось насмешливой улыбки, но у Вийеки сложилось впечатление, что она над ним потешается.

Ему не нравилась Согейу и не нравилась предстоящая работа. Тем не менее сейчас было совсем не то время, чтобы даже Верховному магистру ставить под сомнение приказы королевы.

– Вы сказали «глубоко», Старшая Певчая. Насколько глубоко?

– И вновь я не стану претендовать, что обладаю вашими знаниями, – ответила Согейу, – но я бы предположила, что около двадцати локтей камня разделяют поверхность и спрятанный под землей склеп.

– У вас сотня Строителей, магистр Вийеки, – сказал Пратики. – Несомненно, они сумеют без особых проблем добраться до такой глубины. И они должны, ведь к нам прибудет сама королева.

Неожиданно Вийеки почувствовал, как его сковал холод.

– Наш орден способен выполнить любое пожелание королевы, – сказал Вийеки. – Но количество и время всегда являются ограничивающими факторами, ваша светлость. Выше численность, меньше времени. Я полагаю, что мы справимся, но не раньше, чем потускнеет Луна Небесных Певцов.

– Это неприемлемо! – заявил генерал Кикити, даже не пытаясь скрыть гнев. – Мать всего сущего будет здесь через несколько дней. Вы предлагаете нам попросить ее подождать, пока ваши Строители будут слоняться без дела?

– Для перемещения огромного веса камня и почвы даже Ордену Песни потребуется немалое время и усилия, – сказал Вийеки, стараясь сохранять хладнокровие. – А громадные камнебуры – слишком неуклюжий инструмент для столь деликатной и важной работы. Вы можете передать мне ваших Молотобойцев, генерал, – это ускорит разрушение скалы. И, возможно, остальных солдат, да и ваши Певцы, Старшая Певчая, – могут помочь выносить обломки камня и землю, пока мои люди будут копать. Поймите, это земля, а не сплошной камень. Любые туннели необходимо укреплять опорами, иначе они обрушатся, и все придется начинать сначала. Не говоря уже о том, что многие Строители погибнут.

– Ну, так и пусть погибнут, – сказал Кикити. – Они живут, чтобы служить королеве, разве не так?

– Вы дадите мне ваших Жертв, чтобы они оказали нам помощь, генерал?

Кикити уже с трудом сдерживался.

– Жертвы – воины, а не… грызуны. Они обучены сражаться, а не копать. Наше присутствие здесь может быть обнаружено в любой момент, и тогда смертные нас атакуют. Кто будет сражаться, если легионы Жертв окажутся под землей?

– Действительно, кто? – повторил Вийеки. Ему удалось вывести из себя Кикити, что уже само по себе было небольшой победой, и это позволило ему сделать кое-что еще – то, о чем он думал с того момента, как вошел в покоренную крепость. Он повернулся к Пратики. – В таком случае я должен использовать рабов, ваша светлость. Смертных рабов. Тех, кто еще остался в живых, следует привести сюда, чтобы они помогали Строителям, если мы хотим добраться до склепа до того, как прибудет королева.

Принц-храмовник поджал губы и задумался, но Кикити продолжал сражаться с неприкрытой яростью.

– Для меня не имеет значения, что вы Верховный магистр своего ордена, лорд Вийеки, – это война, и рабы принадлежат Жертвам! Мы должны поступать с ними как прикажет королева, и никто другой. Вы не можете говорить мне, что следует с ними делать.

– Я говорю лишь о том, что необходимо для выполнения желаний королевы, генерал. На каждого строителя, долбящего камень, мне потребуется два помощника, которые будут уносить обломки. – Он снова повернулся к Пратики. – Но я думаю, что наш уважаемый генерал ошибается, ваша светлость, во всяком случае частично. Я подозреваю, что королева не стала бы посылать сюда члена своей семьи, если бы не хотела, чтобы все прошло быстро и гладко и до ее появления. Разве не так?

Согейу неожиданно поклонилась.

– Этот разговор не касается меня и моих Певцов. Мы еще меньше подходим для тяжелой физической работы, чем Жертвы Кикити. Прошу меня простить, ваша светлость, но мне нужно вернуться к моему ордену.

Пратики кивнул. Согейу повернулась и направилась к своим подчиненным в темных одеяниях, стоявшим на коленях и образовавшим круг, но успела бросить на Кикити быстрый взгляд, смысл которого Вийеки разгадать не смог, однако уловил раздражение на ее лице.

«Что бы ни решил Пратики, – подумал Вийеки, – если я сумею вызвать несогласие между своими врагами, значит, мне удастся сделать хотя бы одну полезную вещь за сегодняшний день».

– Давайте мы с вами немного отъедем, пока я думаю, – предложил Вийеки принц-храмовник. – Генерал, королева и Хамака довольны вами. Мать всего сущего гордится вашими Жертвами.

– Благодарю вас, ваше высочество, – сказал Кикити.

Пратики направил лошадь к дальней стене и отъехал на пару дюжин шагов от трупа камнебура. От него пахло не как от обычных мертвых существ, но окутывала густая, едкая вонь с металлическим привкусом.

Принц-храмовник посмотрел на громадное, покрытое грязью чудовище.

– Оно огромно, но все же что-то способно его убить, – сказал Пратики.

Вийеки почувствовал, что ответ не требуется. Он ждал, пока принц-храмовник размышлял о мертвом существе.

– Вам не следует создавать несогласие между орденами, Верховный магистр, – наконец сказал Пратики. – Это меня не порадует и совершенно определенно не доставит удовольствия королеве.

– Я приношу свои извинения, если несогласие возникло по моей вине, ваше высочество. Но у меня не было такого намерения.

– Ну, я в этом не уверен. И при других обстоятельствах не стал бы вас винить – Жертвы и Певцы давно ставят себя в привилегированное положение по отношению к другим орденам, и иногда с их высокомерием бывает трудно мириться. Но, хотя я и не согласен с вашими методами, вывод мне кажется правильным – мы ничего не выиграем, если убьем остальных пленных, когда нам нужны работники. Я прикажу Кикити собрать рабов, которые еще живы. Но ответственность за них я возлагаю на вас, Верховный магистр. Если они вам нужны, вы должны будете их кормить и следить, чтобы они оставались живыми и трудоспособными. Вы меня поняли?

– Конечно, ваше высочество. – Однако Вийеки знал, что перешел черту не только с Пратики и Кикити, но в своем собственном сердце. Пройдет много времени, прежде чем он сможет увидеть результаты своих сегодняшних действий. – Я слышу королеву в вашем голосе.

– Очень скоро вы услышите собственный голос королевы из уст Матери всего сущего. – Лицо Пратики снова стало похожим на непроницаемые маски, которые носили Старейшие.

Вийеки почувствовал внезапный страх от затеянной им игры, ведь он намерен использовать смертных рабов для решения вопроса, так интересующего королеву, – и пленники могут попытаться разрушить ее планы ценой собственной жизни. А он подверг себя опасности из-за того, что на миг пожалел несчастных страдающих существ – смертных людей, животных, которые хотели уничтожить его народ.

– Я вижу, что ваши мысли и внимание заняты чем-то посторонним, Вийеки сей-Эндуйа, – сурово сказал принц-храмовник. – Но я требую, чтобы вы выслушали меня очень внимательно. Если Утук’ку будет недовольна тем, что вы здесь сделаете, – тогда да сохранит вас Сад, потому что больше вам ничего не поможет.


– Почему я должен идти? – Ярнульф понимал, что отказываться не следует, но ему совсем не хотелось, чтобы Саомеджи провел его через весь лагерь хикеда’я.

– Потому что во время нашего путешествия в восточные горы ты удивлялся, почему мне доверена такая честь, – ответил Певец, и его необычные золотые глаза загорелись от яростной радости. – Почему столь молодого Певца, как я, выбрали для великой миссии королевы. Теперь ты все сам увидишь и поймешь.

– Ты неправильно понял мои мысли, – только и ответил Ярнульф, но с тем же успехом мог беседовать с ветром, который разгуливал среди горных хребтов.

Саомеджи продолжал, словно Ярнульф не произнес ни слова:

– Да, ты увидишь, смертный. Я доставил Мако сюда в надежде, что мой господин сможет сделать нечто великое с его разрушенным телом. И теперь ты увидишь!

 

Еще сильнее, чем прежде, Ярнульфу захотелось раз и навсегда избавиться от норнов, их странных честолюбивых стремлений и предательских распрей.

«Но мой Господь поручил мне священную миссию, – напомнил себе Ярнульф. – И я не только почти наверняка погибну после ее выполнения, но мою жизнь заберут именно эти хикеда’я, когда я добьюсь успеха».

И он постарался смириться с неизбежным, вручив себя в руки Господа.

– Скоро королева будет здесь, – сказал Саомеджи. – Сама Утук’ку, да прославится ее имя, увидит, что я сделал. Она узрит, что я помог для нее создать!

Наступила середина ночи, и в лагере в основном царила тишина. Хикеда’я редко спят, но когда им нечего делать – а сейчас, насколько стало известно Ярнульфу, им оставалось лишь ждать своего монарха, – они замолкали и переставали двигаться. Лишь несколько часовых безмолвно наблюдали, как Саомеджи ведет его к краю лагеря.

Ахенаби, лорд Песни, стоял рядом с тремя своими слугами в капюшонах, которые раскапывали яму, где похоронили Мако. Ярнульф старался не подходить близко к этому месту в течение трех дней, прошедших с того момента, как они запеленали тело командира и оставили его под землей, и изо всех сил пытаясь о нем не думать, но складывалось впечатление, что больше он не сможет держаться в стороне от жутких плодов их трудов.

– Не подходи ближе, – прошептал Саомеджи, хотя в предупреждении не было нужды; как только Певцы начали копать, наружу вырвалось такое зловоние, что Ярнульф почувствовал позыв к рвоте. Отчетливая вонь разложения мешалась с другими, совсем неожиданными запахами – резкого, соленого, соды, розовых лепестков и мочи.

Довольно скоро они добрались до тела, завернутого в саван, покрытый грязью и плесенью, и положили его на край ямы. Ахенаби, молча наблюдавший за ними, сделал короткий жест, и один из Певцов развернул голову Мако.

Сначала Ярнульф подумал, что с лицом командира случилось нечто ужасное. Вместо того чтобы полностью исцелиться или получить магический дар медленного выздоровления, командир хикеда’я выглядел мертвее некуда. Его рот все еще оставался зашитым, а кожа стала жуткой, серой и морщинистой, точно шкура безволосого кабана или южного кокиндрилла.

Неожиданно единственный глаз Мако открылся. Он больше не был темным, как у всех хикеда’я, но стал ярким, янтарного цвета, похожим на птичий. Ярнульф ахнул от удивления и сделал шаг назад.

– Разве я не говорил? – прошептал Саомеджи, довольный, как ребенок в День святого Таната.

– Поставьте его на ноги, – приказал Ахенаби. – Разрежьте нити, стягивающие рот.

Мако поставили на ноги; он раскачивался, точно дерево под порывами сильного ветра, и его поддерживали сразу двое Певцов. Третий достал нож, схватил кожистую серую щеку Мако, чтобы удерживать голову на месте, и быстро перерезал нити. Рот вождя открылся, и раздавленная трава сползла на подбородок. Оранжевый глаз отчаянно метался из стороны в сторону, словно пришедший в себя Мако пытался понять, где он находится и кто его окружает, но взгляд нигде не задерживался даже на миг.

– Некоторое время он не сможет говорить, – сказал Ахенаби. – Но он уже понимает мои слова, скоро к нему вернутся прежние силы, и даже больше – его мощь намного превзойдет все то, чем он владел раньше. Он понесет ужас и разрушение врагам королевы.

– Мой господин истинно велик! – воскликнул Саомеджи, радостно хлопая в ладоши.

Ярнульф повернулся и побрел прочь, не в силах выдержать взгляда желтого глаза Мако.

«Помоги мне уничтожить эту мерзость, мой благословенный Господь, – молился он снова и снова, изо всех сил сопротивляясь позыву к рвоте. – Позволь мне быть твоей сильной правой рукой. Позволь стать очищающим огнем».



Когда ее вернули в темную камеру, Зои села на пол и постаралась не плакать, но ей никак не удавалось справиться с отчаянной дрожью. Руки у нее тряслись так сильно, что ей пришлось переплести пальцы и положить их на колени. Она знала, что ей следует молиться, знала, что должна благодарить богов за то, что ей удалось сохранить глаза, – Эйдона, Грозу Травы и всех остальных, но сейчас ей хотелось только одного: чтобы у нее перестали дрожать руки.

Все едва не закончилось самым кошмарным образом. За столько лет жизни в полумраке, в заточении под горами камней, точно она уже умерла, ей довелось видеть солнце всего несколько раз в году, но мысль об утрате зрения приводила Зои в ужас. Когда она услышала эти страшные слова, ее кости едва не обратились в воду, и она с огромным трудом сумела не упасть на колени на каменный пол и не начать молить о пощаде Верховную Затворницу. Но за двадцать лет, проведенных пленницей в Наккиге, Зои многому научилась и прекрасно знала, что слезы для хикеда’я ничего не значат. Они относились к ним как к одной из странностей смертных, вроде звуков, которые издают животные. Даже Вийеки, самого доброго из всех хикеда’я, которых она встречала, никогда не трогали ее слезы, хотя он старался не сердиться на нее, когда она не выдерживала и начинала плакать.

Зои знала, хотя страх сжимал ее сердце неумолимыми пальцами, что Верховная Затворница не испытает жалости к смятенной рабыне, поэтому решила использовать свой ум.

– Но, пожалуйста, Верховная Затворница, – сказала Зои, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и уважительно, хотя происходящее казалось ей полным безумием. – Если я лишусь зрения, то стану бесполезной для Матери всего сущего.

Женщина в серой маске посмотрела на нее.

– Почему ты так говоришь, смертная?

– Потому что искусство, которому я обучена, требует сбора лекарственных и других растений. Перед приготовлением их следует найти. Если я лишусь глаз, то от меня не будет никакого проку.

– Но с этим вполне справятся Жертвы и слуги.

Зои попыталась заставить свой голос звучать спокойно и уверенно, хотя ей казалось, что она не может вдохнуть достаточно воздуха, чтобы заставить сердце биться.

– Я не смогу научить кого-то за одну смену луны вещам, которые сама осваивала долгие годы. Неужели вы готовы подвергнуть опасности здоровье королевы из-за того, что какой-то солдат не сумеет распознать разницу между репейником и таволгой? В период цветений они очень похожи. – В голове у нее метались и кричали мысли, отвлекая ее, точно птицы, пытающиеся выбраться из горящей рощи, но Зои постаралась подавить ужас и вспомнить то, чему ее учила валада Росква. – Древесный репейник снимает тяжесть в груди и облегчает дыхание. А таволга – нет, она даже может затруднить дыхание. – Зои отчаянно боролась со словами, которые пытались вырваться из-под ее контроля, утратить всякий смысл. – Пожалуйста, Верховная Затворница, позвольте мне сохранить глаза, чтобы я всеми силами служила королеве.

Каменная маска еще некоторое время изучала ее, потом глаза Затворницы закрылись. Сначала Зои подумала, что жрица королевы просто собирается с силами, чтобы отдать приказ ждавшим за дверью стражникам увести ее, но потом поняла, что Затворница ведет безмолвный разговор с самой королевой.

Наконец Темные глаза открылись, но сама Затворница оставалась неподвижной, как статуя.

– Это позволено, – сказала она. – Но тебе станут завязывать глаза и надевать капюшон в присутствии королевы. Если ты нарушишь это правило, тебя ждет жестокое наказание. И, если Мать всего сущего будет хотя бы в какой-то степени недовольна твоим уходом, тебя отправят в Холодные медленные залы. Таково Ее решение и Ее слова, так и произойдет, и я как Верховная Затворница тому свидетель.



Наконец Зои удалось немного успокоиться в темной камере, куда ее посадили, отыскала тонкий соломенный матрас, немного влажный, но вполне терпимый на ощупь.

– Сначала очень страшно, – услышала она тихий голос.

Зои думала, что она одна, и сердце у нее так сильно затрепетало от страха, что ей показалось, будто оно ударилось о грудную кость.

– Не бойся. – Голос был женским, и, хотя незнакомка прекрасно говорила на языке хикеда’я, он показался Зои необычным. – Я, как и ты, смертная. Вот почему тебя посадили ко мне в комнату.

– К тебе в комнату? – Зои все еще чувствовала, как сердце колотится у нее в груди, точно барабан. – Я не знала. Я не хотела вторгаться…

– Не извиняйся. Я рада, что у меня будет компания. Могу я подойти ближе? Я не причиню тебе вреда.

Зои услышала шорох тихих шагов, и через мгновение кто-то присел на матрас рядом с ней.

– Меня зовут Вордис. А кто ты?

– Зои.

– Это имя хикеда’я, но ты не принадлежишь к их народу.

– Мой… мой хозяин дал мне его. Ты действительно смертная? Как я?

Вордис рассмеялась, и Зои показалось, что она еще очень молодая. Она никак не ожидала, что когда-нибудь снова услышит смех, и это ее подбодрило. Незнакомка взяла руку Зои прохладными пальцами, легко сжала ее и сразу отпустила.

– Могу я коснуться твоего лица? – спросила Вордис.

Ее вопрос немного удивил Зои, но она уже ощущала запах другой женщины, кожи и чистых волос, и кислый – одежды, которую следовало постирать.

– Ты можешь, – ответила Зои.

– Я хочу тебя увидеть. – Зои почувствовала, как маленькие руки коснулись ее щек. Пальцы нежно двигались по скулам, легкие, словно ветерок, прошлись по бровям, лбу, носу и губам.

– Ты хорошенькая, – сказала та, что назвала себя Вордис, и снова взяла Зои за руку. – Ты можешь использовать свои руки, чтобы посмотреть на меня.

Зои так и сделала, но смогла понять лишь одно: Вордис еще не старая женщина – ее кожа была упругой, а скулы – гладкими. Возможно, такого же возраста, что и она сама, и наверняка не старше. Зои прикоснулась к глазам Вордис под тонкими шелковистыми веками, но не обнаружила шрамов или еще каких-то следов. Почему ее не ослепила Затворница?

– Как ты сюда попала?

Вордис снова рассмеялась.

– Я плохо помню, но мне кажется, очень давно. Моя мать служила в доме клана Янсу. Когда я была очень маленькой, одна из женщин хикеда’я взяла меня на руки и понесла к матери, ей не понравилось, что я гуляла по дому. Пока мы шли, я вдруг поняла – почувствовала руками, – что у нее внутри растет что-то уродливое и болезненное. Я рассказала матери, а та поделилась со своей госпожой. И я оказалась права, хотя изменить уже ничего было нельзя, и та женщина хикеда’я, внутри которой выросло что-то плохое, умерла через несколько месяцев. А потом хикеда’я обнаружили, что я могу… ну, вроде как «видеть» вещи, недоступные никому другому.

– Ты целительница.

– Нет, я не способна никого исцелить, – печально сказала Вордис. – Я могу только почувствовать, если что-то не так, и часто знаю, где именно и насколько все плохо. Я все еще была ребенком, когда меня привели сюда, во дворец, и я стала одной из Затворниц королевы. Ты вторая смертная, попавшая в эти залы. Я рада. Здесь… иногда очень одиноко.

– Но твои глаза… тебе сохранили глаза. – Мысль о том, что ее могли ослепить и она совсем недавно этого избежала, все еще приводила Зои в ужас.

На сей раз смех женщины был не таким веселым.

– Да, потому что от моих глаз нет никакой пользы. Я родилась слепой. Возможно, именно по этой причине я способна чувствовать вещи, недоступные другим.

– И ты действительно прислуживаешь самой королеве? – спросила Зои.

– Конечно. Во всей Наккиге нет более важной задачи. Ты должна гордиться. – Но что-то в ее голосе, какая-то незаметная непозволительная нотка заставила Зои задуматься.

– И чем ты занимаешься? И что буду делать я? У королевы хорошее здоровье?

– О, да, – ответила Вордис. – Королева сильна. С ней все хорошо. – Но, когда Вордис произносила эти слова, она сжала руку Зои, – очень сильно.

Ее послание не оставляло сомнений. То, что я сказала, ложь.

– Хорошо, – сказала Зои, стараясь скрыть удивление. – Я рада. Мы обязаны ей жизнью, и это сделает мою работу проще. – Она надолго погрузилась в размышления. – А наша комната… мы здесь одни?

– Другие Затворницы имеют собственные покои, у каждой свои. Но мы смертные – как странно произносить «мы»! – На мгновение у Вордис перехватило дыхание от волнения. – Мы живем отдельно.

– А кто-то нас слушает? Мы можем говорить здесь свободно?

– О, конечно, – небрежно сказала Вордис, но вновь ее рука сильно сжала пальцы Зои. – Кому интересна болтовня двух смертных женщин?



Определять ход времени в лишенном света месте, где их держали, было почти невозможно, но к ним четыре раза приходили стражники, приносили еду и чистый ночной горшок, они с Вордис два раза спали, и Зои решила, что прошло два дня с тех пор, как ее сюда привели. Все это время они с Вордис негромко разговаривали, стараясь не произносить слов, которые вызвали бы тревогу у тех, кто мог их слушать. Вордис постоянно задавала печальные вопросы о Наккиге, и Зои поняла: то, что ей самой казалось бесконечным, тягостным заключением, было мечтой о свободе для слепой женщины. Зои рассказывала о себе очень выборочно и ничего не говорила о временах до жизни в Риммерсгарде с Асталинскими сестрами, ведь хикеда’я уже об этом знали; и ни разу не упомянула о детстве в Кванитупуле с отцом, матерью и братом и ужасных годах, проведенных в лагере деда среди Высоких тритингов.

 

В свою очередь, Вордис рассказывала ей осторожные истории о своей жизни среди Затворниц, хотя она находилась отдельно от остальных и потому могла говорить лишь о том, как бывала с ними у королевы. Так и не произнесенные вслух слова о необходимости соблюдать осторожность означали, что Зои не удастся узнать ничего, кроме того, чего от нее ждут ее новые хозяева.

Зои приготовилась к смерти, точнее, думала, что готова. Теперь же ей предстояло принять то, что придется до конца своих дней жить в темной комнате – мрачная перспектива, даже с милой соседкой. Таким образом, когда стражники принесли пятую трапезу и молча наблюдали, как они едят свои скоромные порции, Зои почувствовала возбуждение, которое почти, но не до конца, преодолело опасения. Когда стражники молча показали, чтобы они следовали за ними, и Вордис взяла ее за руку, ноги Зои дрожали, как у новорожденного олененка.

Их повели по коридорам, освещенным лишь редкими факелами, но даже тусклый свет казался Зои ослепительным после дней, проведенных в темноте. Коридоры не были грубыми туннелями, но казались частью огромного дворца – плоские, ровные полы, стены и потолки из идеально обработанного камня, гладкого, словно шелк.

Стражники остановились возле двери, где стояли другие воины, и через мгновение завели их в помещение, где царила абсолютная темнота. Вордис сжала запястье Зои.

– Позволь мне вести тебя, – сказала она. – Перед нами ступеньки – довольно крутые.

Они спускались вниз, пока Зои не услышала плеск воды и глухое бормотание голосов. Ей навстречу поднимался влажный теплый воздух, запах мокрого камня и другие, более сложные ароматы. В самом низу на треноге в нише стояла единственная сфера нийо, сиявшая, словно первая звезда вечера, и Зои смогла разглядеть в ее свете обнаженные женские тела.

– Мы здесь моемся, а потом ждем Мать всего сущего, – прошептала Вордис. – Смертные и бессмертные, вместе. Для королевы все должны быть чистыми.

Пока глаза Зои привыкали к новому освещению, она с ужасом увидела у других Затворниц черные дыры на месте глаз. Бессмертные обладали красотой молодости, и их лица оставались спокойными – некоторые разговаривали или пели тихими задумчивыми голосами – но пустые глазницы создавали впечатление, будто помещение заполнено живыми черепами.

Зои повернулась к Вордис, размышляя о том, что она увидит, но ее спутница оказалась такой, какой Зои ее представляла, все еще в возрасте деторождения, с хрупкой девичьей фигуркой и хорошеньким круглым лицом. Глаза Вордис были устремлены в пустоту, но, по сравнению с остальными Затворницами, она выглядела как самая обычная девушка.

– Мы купаемся в трех бассейнах по очереди, в одном за другим, – сказала Вордис. – Сначала сними одежду.

Зои едва успела снять одежду, которую носила столько дней, что и сосчитать не могла, как другая женщина хикеда’я, одетая в темные цвета служанки, быстро ее унесла. Больше Зои ее никогда не видела. Затем Вордис помогла ей пройти процедуру мытья, сначала в такой горячей воде, что на лбу у Зои выступила испарина, потом в теплой с розовыми лепестками и, наконец, в прохладном бассейне. Когда они с Вордис вышли из него и стояли рядом, слегка дрожа, другая служанка принесла им свободные белые одеяния.

– Теперь мы уйдем отсюда. И будем молиться, – прошептала Вордис.

Дверь с другой стороны каменного зала бесшумно открылась, и Затворницы, одетые в белые одеяния, прошли внутрь. С другой стороны их поджидала жрица хикеда’я, и, пока она напевала слова какого-то древнего ритуала, появилось множество слуг, которые вручили каждой Затворнице маску, скрывавшую глаза, Зои уже видела такие. К ней подошел слуга и нетерпеливыми жестами показал, что ей следует опустить руки вдоль тела. Когда она повиновалась, хикеда’я завязал ей лицо тканью – и она снова погрузилась в темноту, – а потом надел на голову капюшон и закрепил тяжелую маску на лице.

– Сегодня ты будешь лишь находиться в присутствии королевы, – прошептала Вордис. – Ничего не говори, что бы ты ни почувствовала или услышала. Я все тебе объясню, когда мы вернемся домой.

Домой. Слово прогрохотало, как упавшая ложка, проникнув в грудь Зои. Она не могла бы словами выразить благодарность Вордис, но мысль о том, что лишенная света каменная коробка будет ее домом, заставила Зои ощутить такую сильную боль, что она не сумела бы произнести ни звука, даже если бы захотела.

Следующий час прошел, превратившись в пустое черное пятно. Их отвели в следующее помещение, и Зои услышала шелест одеяний других Затворниц, опустившихся на колени; Вордис тихонько надавила на ее руку, показывая, что и ей следует преклонить колени. Зои не сомневалась, что в этой комнате их ждала королева – она ощутила присутствие Утук’ку, точно кто-то распахнул окно в холодный день, и ее начал бить озноб. Она подумала о серебряной маске и лишенной возраста тайне, что пряталась под ней – самое древнее живое существо во всем мире, – и ей снова стало трудно дышать. Ее кожу покалывало, и она пошевелилась, как будто собиралась сбежать. Возможно, Вордис что-то почувствовала, потому что стиснула ее руку, но потом отодвинулась в сторону, оставив Зои стоять одну, окруженную мраком капюшона.

Из дальней части комнаты воспарил голос. Кто-то пел – мужчина. Зои никогда не слышала этой песни, и слова на языке хикеда’я понимала лишь выборочно. Странно, но после долгой тишины казалось, будто звук не потревожил ни одну из других Затворниц; они все еще занимались своим невидимым делом, пока Зои стояла, стараясь не упасть, но тут вернулась Вордис и сжала ее руки, чтобы поддержать. Голос певца не прерывался, эхом отражаясь от каменных стен комнаты, и мелодия показалась Зои печальной, как трели соловья.

Безразличие королевы и ее Затворниц к присутствию певца удивило Зои, которая поразилась еще больше, когда поняла, что певец не слишком хорош, во всяком случае по стандартам, которые она узнала, пока жила в Наккиге. Голос был юным и сладким, но ей казалось, что певец допускает ошибки, заметные даже ей – нехватка дыхания здесь, неразборчивый звук там, а один или два раза он не сумел выдержать ноту. Зои знала совсем немного о музыке хикеда’я, но не могла поверить, что могущественная королева не имела возможности обеспечить себе более качественные развлечения. Она слышала лучших артистов, выступавших на фестивальных празднествах, которые устраивала жена Вийеки, леди Кимабу.

Наконец воцарилась долгая тишина, все Затворницы продолжали сохранять неподвижность, и Зои почувствовала, что присутствие королевы стало отступать, а потом и вовсе исчезло, словно окно в суровую зиму закрылось. Женщин повели обратно в каменное помещение, где они снова искупались в обратном порядке – от холодной воды к горячей. У Зои появилось множество вопросов, но всякий раз, когда она пыталась заговорить, Вордис сжимала ее руку, заставляя хранить молчание.

Когда они, наконец, оказались в своей камере, в темноте, но не в одиночестве, Зои попыталась найти безопасные слова, чтобы спросить о том, что удивило ее больше всего.

– Певец, – заговорила Зои. – Он не показался мне… таким искусным, как я ожидала.

– Он прекрасно обучен. – В голосе Вордис появились мрачные нотки.

– В самом деле? Быть может, я не так хорошо разбираюсь в хикеда’я, как думала раньше…

– Он пел любимую песню Друкхи.

Зои потребовалось несколько мгновений, чтобы понять.

– Друкхи, сына королевы? Того, кого много лет назад убили смертные?

– Певец пел так, как Друкхи для своей матери, когда был маленьким, – объяснила Вордис, тщательно подбирая слова. – Он научился от другого певца, который исполнял ее до него, а тот у предыдущего, и так далее. Это третий певец-Друкхи с тех пор, как я сюда попала, но мне рассказали, что их было очень, очень много за прошедшие годы. Дюжины. И все произносили каждую ноту, слово и интонацию идеально, чтобы петь для королевы в точности как когда-то ее сын.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30 
Рейтинг@Mail.ru