Дыра: Провинциальные истории

Сергей Корнев
Дыра: Провинциальные истории

Батюшкин грех

Сколько нас в нас? Каждый день нас меняет в лучшую или худшую сторону.

Иван Охлобыстин. Тёмный альбом

В одном захолустном рабочем посёлке под названием Искра жил молодой поп с матушкой и двумя детишками. Был у него неплохой приход – хоть и не такой «жирный», как у отца благочинного, соборного протоиерея, но всё же: маленькая церквушка, приземистая, вросшая в землю от старости, тесно наполнялась бабульками, пожертвования шли исправно, в кассе всегда было что взять на жизнь – как же, семью-то кормить надо.

Звали того попа отец Сергий. В детстве он мечтал водить поезд и, может быть, поэтому судьба определила ему быть всегда где-нибудь возле железной дороги: ещё студентом семинарии он жил в доме прямо за путями, потом определили на послушание в храм епархиального училища – бывшее железнодорожное ПТУ, и наконец свой приход на окраине Искры – по воле божьей оказался тоже вблизи железной дороги, за старинным разъездом, до путей рукой подать, так что проезжающие поезда заглушали совсем иной раз пение и чтение церковное.

Разъезд этот, деревянный вокзальчик с колодцем, яблоневым садом и огородиком, в 90-х годах закрыли и отдали церкви – под церковный дом, и там селились прежде присылаемые из города священники. Со временем попы обзаводились своим, более приличным жильём, и дом опять пустовал.

Так было и с отцом Сергием. Приехали они с матушкой, пожили в нём с годик, да и переехали в квартиру в кирпичной двухэтажке наподалёку. Дом же, сырой и холодный, закрыли на замок и забыли как страшный сон.

И вот прошлой зимой попросилась в него монахиня, сбежавшая из монастыря от тамошних тягот и самодурства. Ну, бывает, не выдержала – не каждый выдержит, тем более девушка. Устроилась здесь в храм – петь на клиросе, жить же негде. И отец Сергий разрешил, не пропадать же человеку.

Так и стала она жить в том доме.

Относился он к ней по-христиански – вежливо и мягко, но холодно, отстранённо, даже в душе брезгливо, вроде как к прокажённой. Расстрига не расстрига, но в мир монахинь не бог уводит, а бес. На таких грех висит, как будто заразная болезнь. Как ни оправдывай – это падшие люди, и всё.

И по-человечески ничего он в ней не видел – сломленный, грустный человечек, заискивающий, глаза в пол, слова сдавленные, безликие, да и по-женски тоже – она была бледная, заброшенная, неинтересная.

Единственное сильное и настоящее чувство, которое в нём стало со временем всё более к ней проявляться, – это жалость. Просто жалость, тепло сердца, похожее на боль. Идёт мимо, глянет в сторону её дома, и вдруг как-то непонятно и виновато защемит сердце. А в чём он перед ней виноват? Да ни в чём, конечно. Отбросит с досадой эту глупую боль и пойдёт дальше.

Однако чувство росло, и однажды он не вытерпел и зашёл – узнать, как житьё-бытьё, не трудно ли, вдруг чего нужно, сам ведь тут жил с женой, плохо тут было, углы худые, ветер гуляет, удобства на улице.

Она ответила, потупив глаза, что ничего не нужно. И он ушёл, но с тех пор стал иногда заходить. Просто из жалости. Поговорить, сказать слова утешения, ведь он всё-таки православный священник, должен говорить такие слова людям, на то и поставлен – утешать души страждущих.

И он, как мог, её утешал. И чем больше утешал, тем сильнее росло чувство жалости к ней. И уже не видел в ней падшего человека, по слабости поддавшегося бесу, он увидел несчастную жертву, виной несчастий которой был вовсе не бес, а люди – людские безответственность и жестокость.

А было это так. Жила себе девочка по имени Аня. Стала она ходить в церковь, читать православные книги, где написано про подвиги святых, и увлеклась этим и решила оставить мир ради Христа, уйти в монастырь. А там её поджидала совсем не та жизнь, что написана в православных книгах.

Её нарекли Феодорой и сделали дешёвой рабочей силой.

Сломали человека и бросили, точно огарок церковной свечи. Вот что тогда понял отец Сергий – ясно и бесповоротно, как всякую неудобную, хоть как её ни крути, правду жизни.

И вдруг влезла ему в душу шальная мысль. Ему вздумалось взять да и пожертвовать собой ради этой несчастной девушки, лишённой из-за злобы мира радости и счастья обычной человеческой жизни. В общем, захотелось ему рыцарства – пламенного и безрассудного.

Он представил, что он солдат, возвращающийся с войны домой и по пути зашедший на ночлег в дом молодой вдовы. И вот почему бы ему её не пожалеть? Как там у Ремарка: «Что может дать один человек другому, кроме капельки тепла? И что может быть больше этого?» Отец Сергий Ремарка не читал, но чувствовал именно так.

Он вспомнил, что ведь и женился тоже не по любви, а из жалости и даже самопожертвования. Ему всё равно надо было жениться по церковной необходимости, а будущая матушка его в девицах страдала, что её никто не хочет брать замуж. А он взял. И до сих пор считал это своим самым большим поступком в жизни. После принятия сана, конечно.

Летом матушка с детишками уехала погостить к родителям на дачу, и одним душным предгрозовым вечером он решился. Выпил для смелости и пошёл к Феодоре.

– Феодора, ты способна на поступок или так и будешь смиряться и бояться всю жизнь? – спросил он её пьяно и безумно.

Он был пьян и безумен, но больше не от вина, а от своей шальной мысли, вскружившей ему голову, словно налетевший невесть откуда вихрь.

А она будто бы только этого и ждала всё время.

– Способна, – ответила она с вызовом, и впервые её глаза глядели не в пол, а прямо ему в лицо – по-женски открыто и тепло.

Так и случился тот грех.

А за окном бушевала гроза, безудержный ливень и взрывы молний.

Он ушёл от неё под утро, но по темноте, чтобы никто не видел.

И вместе с похмельным пробуждением пришли муки раскаяния в содеянном. Ему было горько и стыдно перед женой, перед церковью и своим саном, перед Феодорой и самим собой, натворившим бог знает что.

«Зачем я сделал это? – терзался он. – Кому от этого хорошо?»

Его распирало от внутренней тяжбы, но повиниться, облегчиться, снять грех с души он не мог. Признание нанесло бы вред ещё больший, чем грех, – ладно ему самому, другим людям тоже. И особенно он не хотел через свою глупость ранить матушку: она-то чем заслужила это? Она-то хорошая и преданная жена, разве можно её ранить? Не смотря на свой грех или скорее благодаря ему, он понял, что любит её, любит всем сердцем.

Так, за своей лютой скорбью, он вначале не заметил, что произошло с Феодорой. А с ней произошло чудо – простое и вроде бы будничное, как и все настоящие чудеса в жизни. Она день ото дня преображалась – расцветала как женщина и оживала как человек. И вскоре её уже нельзя было узнать, от прежней сломленности, безликости, бледности не осталось и следа.

Из серого пепла Феодоры воскресла в жизнь Аня – но не девочкой уже, а женщиной, так что когда она шла, прохожие люди невольно смотрели ей вслед. И никто не мог понять причины такой внезапной перемены.

Только отец Сергий понял. И ещё он вмиг осознал, почему прежде у него было непонятное чувство вины перед ней. Это вина за церковь, которая когда-то убила в ней всё живое. А он часть церкви и, стало быть, пособник и соучастник того убийства. И потому тоже в ответе за это.

Тогда его мир обрушился. Будто бы он шёл через железнодорожные пути, и пронесшийся поезд со страшной силой сбил его, отбросив умирать на обочине, на холодных и острых придорожных камнях.

Зимой, на Введение, во время литургии, когда нужно было читать Евангелие, он разоблачился и вышел на амвон в одном подряснике. В глазах у него стояли слёзы, а руки дрожали.

– Вот вам какое сегодня будет Евангелие, братья и сестры, – сказал он глухо. – На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак всё, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают: связывают бремена тяжёлые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их; все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих; также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: учитель! учитель! А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах. Вот так, братья и сестры. На этом я снимаю с себя сан. Служба окончена, идите домой и просто любите друг друга. Больше мне сказать вам нечего, простите за всё.

И он, сойдя с амвона, прошёл через народ и вышел прочь из храма. В спину его проводили холодная тишина и острые людские взгляды, совсем как те придорожные камни на обочине, на которых он лежал внутри себя.

Матушка его догнала по дороге. С волнением схватила за руку.

– Скажи, что случилось с тобой?

И он рассказал всё – всё без утайки, как на предсмертной исповеди.

Она заплакала, но потом, смахнув слёзы, улыбнулась.

– Это ничего, Серёжа. Но как мы будем жить дальше?

– Как жили, так и будем жить… если ты не против, – ответил он. – Пойду работать на железную дорогу.

Той же зимой бывший поп отец Сергий пошёл работать обходчиком путей на железную дорогу. Его и теперь можно часто видеть там идущим по обочине возле путей с обветренным тёмным лицом и чумазыми руками.

Но взгляд его светел и чист, точно у ангела, сошедшего с небес.

Ангелы знают

Глава I. Грубости

Грубости в отношениях с женой Сергей Иваныч себе не позволял. Держался снисходительно мягко и покровительственно. Как хороший папа. Она была намного младше него. Настолько младше, что даже младшая дочь от его первого брака вела себя с ней снисходительно.

Впрочем, снисходительность в их семье считалась нормой. Они все были друг к другу так или иначе снисходительны. Обе дочери Сергея Иваныча приняли его второй брак с пониманием. Их мать умерла несколько лет назад, и они видели – отец честно погоревал положенный в таких случаях срок. Поняли они, кажется, и свою молодую мачеху, студентку, приехавшую учиться – а заодно и налаживать личную жизнь – в большой город из мест далёких и безнадёжно несчастных.

 

Снисходительность – удел либо добрых, либо сильных. Сергей Иваныч не был добрым. Он ещё в девяностых приобщился к категории сильных и с тех пор с каждым годом лишь приумножал силу. И – в качестве побочной неизбежности – грубость. Грубость сильного человека тяжела, и люди её боятся, сам же источник втайне ненавидят. Поэтому Сергей Иваныч не имел друзей. В среде внешних, вне семьи, людей он имел только партнёров и конкурентов. И они все были врагами. Те же, кто не попадал в область партнёров и конкурентов, не попадал и в область жизни. В его глазах их попросту не существовало.

Единственным человеком за много-много лет, с тех самых девяностых, который отчего-то попался ему на глаза из всей этой не заслуживающей внимания внешности, была она – Наташка. Ласково-игривая девочка с тёплыми зелёными глазами, темноволосая, невысокая, по-детски беззащитная и по-женски влекущая, соблазнительная. Сергей Иваныч, соблазнившись, долго не тянул – сразу позвал замуж, сильно опасаясь молодых конкурентов и ещё сильнее немолодых партнёров. Он пустил в ход всю свою силу, и девочка не устояла.

Свадьбу сыграли в «Angels» – самом дорогом ресторане города, приглашённых веселили лучшие в городе музыканты, невеста сидела в платье, заказанном у модного московского модельера за сумму, равную стоимости путёвки на двоих «всё включено» куда-нибудь в Таиланд. Кстати, свой медовый месяц молодожёны там, в Таиланде, и провели.

Въехав полноправной хозяйкой на Набережную, 27 – в новый особнячок Сергея Иваныча, старый дом он оставил дочерям, – Наташка успела всячески насладиться силой мужа и привыкнуть к ней. С грубостью же, напротив, столкнулась впервые и потому не на шутку испугалась.

– Что случилось, Серёж? – хлопала она глазками, слёзно залитыми ужасом, искренним и чистым, как у ребёнка. – Что случилось?

Сергей Иваныч, страшный, почерневший от злости, не выбирая выражений, орал на кого-то в трубку телефона:

– Меня не интересуют ваши проблемы! А?! Что?! И возможности ваши меня не интересуют! Я сказал: узнать! Узнали?! Не узнали! Я сказал: найти! Нашли?! Нет! И кто вы после этого?! Что?! Да меня не интересует, кто вы, я знать вас не хочу!

– Серёж, я тебя боюсь, – робко проговорила Наташка, когда всё стихло.

– Меня? – лицо его, страшное и почерневшее, вдруг побледнело и сделалось виноватым, и он зачастил: – Меня? Ангел мой, девочка моя, ты что? Испугалась? Ну что ты? Ну? Меня испугалась? Меня?

– Да, – то ли смущаясь, то ли досадуя на саму себя, нахмурилась она. – Ты какой-то злой дядя был…

– Я? Злой дядя? Ну что ты? Да разве я дам тебя в обиду? Это так, по работе. На работе иногда надо быть… злым дядей.

Он притянул её к себе нежно, но настойчиво, ощущая упрямое недовольство.

– Ну, не упрямься же, всё хорошо, всё хорошо…

– Нет! – раскапризничалась она. – Мне не нравится, когда ты такой.

– Какой?

– Мне не нравятся грубости.

– Да хватит тебе… Разве я грубый?

– Грубый.

– Да перестань! Я с тобой грубый?

– Вот ты начинаешь злиться, и я уже боюсь, что ты станешь на меня орать, как по телефону, и хватать вот так – что есть силы…

– Неправда, я не хватаю тебя, я просто… обнять тебя хочу, вот упрямая, а!

– Обнимают нежно, а не как злые дяди!

– Я нежно.

– Грубо!

– Тоже мне грубости нашла. Ну ладно, ну прости меня. Простишь?

– Прощу… Только не кричи так больше, пожалуйста. Ладно?

Она наконец поддалась и прижалась к нему, обнимая ласково-игривыми ручками.

– Ладно. И откуда только знает, как злые дяди обнимают? Ох, Наташка, девочка моя…

– И не охай так! – рассмеялась она весело. ¬– Как дед старый!

Сергей Иваныч взглянул в её тёплые зелёные глаза и, радостно подхватив на руки её тельце, все эти влекущие, соблазнительные женские прелести, понёс в спальню, на сладко пропахшую её духами кровать.

Нет, он не был с ней грубым. Глядя на почти детскую, с по-девичьи невыраженными формами фигурку, он боялся своей грубости. Старался быть лёгким и чутким. А позже – засыпая в разгорячённом бреду, нежно клал руку на влажную трепетность беззащитного места. Закрывал ладонью. Защищал… Умиляясь детскостью, Сергей Иваныч временами и сам впадал в детство. Заражался странной, бездумной, непростительной для взрослых глупостью. Ему нравилось чувствовать руками то, что у него в руках.

Глава II. В руках

В руках много не удержишь: рано или поздно начнёт что-нибудь валиться из них. Поднимешь вроде – упадёт другое. И ещё одно. И опять первое. И пошло-поехало…

Осенью Сергей Иваныч захандрил, часто подходил печальный к окну, смотрел на потемневшую, налившуюся холодом реку и что-то думал. И надумал – в день, когда лёг снег. Позвонил старшей дочери. Приезжай, мол, разговор есть.

– Решил я часть бизнеса тебе передать, – пояснил он. – Справишься?

Та, конечно, не ожидала. Растерялась. С одной стороны, радостно, с другой – боязно. А вдруг подвох какой? Но девка умная, серьёзная, вся в отца – руки к его богатству тянуть не спешила.

– А что так?

– Дела плохо идут… – Сергей Иваныч начал тоже издалека, немного вальяжно, немного туманно, уклончиво.

Ей такая его интонация не понравилась, и она перебила:

– Так ведь кризис, пап.

– А ты не перебивай! – резко вспылил он и сразу же потух. – Послушай… Сон мне снится часто, не каждый день, но раз в две-три ночи точно, один и тот же сон… Дом какой-то, обычная как бы пятиэтажка… гаражи рядом, двор ряд каштанов огибает… плоды от них, ершистые, много, на асфальте валяются… поодаль скамейка, молодёжь на ней… пацаны бу-бу-бу, девки визжат… А я не один будто… Сначала мать ваша, покойница, меня туда тянула… Потом все подряд начали – вы с сестрой, Наташка, все… Последний раз парень какой-то, длинный, худой, косматый… голос такой гнусавый у него, будто простуженный, сопли говорить мешают… Пойдём, мол. И в дом тоже зовёт. Замучил меня этот сон… Я уж и ездил даже по городу, искал дом тот… но не нашёл…

– Устал ты, пап, наверное, – участливо пособолезновала дочь, его большую тяжёлую руку в свои ручки с красивыми ноготками взяла. – Не знаю… Может, отдохнуть, на курорт хороший съездить? К психологу сходить?.. Или в церковь? В церковь, свечку поставить? А, пап?

– Дом я хочу тот найти, чувствую, что не бред это, где-то есть он.

– Ой, да зачем он тебе сдался? – она с досадой убрала руки. – Пусть есть где-то этот дом. Допустим! Россия большая. Но ты-то здесь при чём? Ну что с тобой, пап? Сам на себя ты не похож…

– В том-то и дело, в том-то и дело, – охотно согласился он. – Силу терять я стал. Потому и зову тебя мне на помощь… Ну на кого мне ещё надеяться? Ты же моя старшая дочь, умница… Справишься?..

– Справлюсь, – с улыбкой пообещала старшая дочь.

На следующий день прилетела и младшая – резкая, порывистая, встревоженная. Не раздеваясь, просто стряхнув снег с капюшона, впопыхах чмокнула в щёчку. Выпалила, сбиваясь, невпопад глотая воздух:

– Папа, это не люди тебя ведут, это ангелы!.. То есть не ангелы… то есть не то, что мы привыкли считать ангелами, не розовенькие, как поросята, детишки с крылышками… а настоящие ангелы! Настоящие ангелы – другие, пап!.. У каждого человека есть ангел или… я не знаю… у каждого ангела есть человек. Поэтому они так похожи – человек и ангел. Они всегда вместе. И ангел всё знает о человеке. От ангела, как от себя самого, человек ничего не может скрыть!..

– И куда же они меня ведут, твои ангелы? – усмехнулся Сергей Иваныч, успокаивающе погладив её по голове, словно маленькую девочку, «по головке», так же, как делал это и десять, и двадцать лет назад.

– Зря вот ты смеёшься, – обиделась она. – Ангелы помогают людям. В особенных случаях. Уводят от беды. Открывают тайны. Показывают путь. Вот и тебе что-то показывают! Причём не только один твой ангел, а все. Так бывает, когда один ангел не в силах справиться, и ему другие помогают… всё как у людей, так и у них… Они тебя спасти хотят. Что-то серьёзное у тебя, пап!.. Расскажи мне сон, пожалуйста!

Он с нескрываемой горечью кивнул:

– Да снится одно и то же. Надоело. Дом какой-то… И сегодня тоже снился. Вошёл я всё-таки внутрь… Либо гостиница, либо общага это… Небольшой вестибюль, вахта, за стеклом бабка сидит, семечки грызёт… Дальше лестница… Я зашёл и проснулся.

Приехала с учёбы Наташка.

– Привет! – добродушно хлопнула она в ладошки и плюхнулась на диван рядом с мужем. – Что новенького?

– Привет, – дочь снисходительно улыбнулась. – Всё по-старому. А у тебя? Учишься ещё? Когда диплом?

– Весной, – Наташка крепко прижалась к Сергею Иванычу. – Замёрзла… Ой, ты такой тёплый!..

Сергей Иваныч засмущался. В глубине души он стыдился подобных нежностей в присутствии дочерей, особенно младшей. Стыдился целоваться, держать за руку, брать под руку, стыдился даже этого «ты».

Дочь упорхнула так же стремительно, как и появилась. Он проводил её до двери и вернулся к Наташке.

Наташка промурлыкала сонно с дивана:

– Серёж, чего она рассказывала-то?

– Да так… Ангелы, говорит, всё знают.

– Кто знает?

– Ангелы.

– Ах, ангелы… Понятно. Странная она у тебя какая-то…

– Нормальная, – буркнул Сергей Иваныч, отвернувшись к окну.

– Ну прости, не обижайся, – она встала и подошла к нему сзади, обняла, провела рукой по животу вниз, расстегнула пуговицу брюк, ширинку, пробралась внутрь, нащупала, обхватила.

Ночью, когда в разгорячённом бреду он опять закрывал ладонью её беззащитное место, на улице возле дома остановилась машина. Просигналила пару раз настойчиво, затем развернулась, обдав, будто кипятком, тёмные окна ярким светом фар, коротко взвизгнула и уехала.

Сергей Иваныч вскочил, наскоро набросил на себя халат и выбежал на улицу. На другой стороне дороги, облокотившись на парапет, стоял парень – длинный, худой, косматый. Мёрз, шмыгал носом. Курил сигарету. Отчего-то очень знакомый парень.

– Эй, парень! Дружище!.. Номер машины не запомнил? Которая сейчас только уехала, нет?

Парень задумался на мгновение и прогнусавил:

– Ща… Помню вроде… ща скажу… Чёрная «бэха», семёрка, номер: эс, два, семь, два, эн, вэ, кажется… не, точно – эс, два, семь, два, эн, вэ!

Сергей Иваныч узнал парня. Тот самый – из сна.

– Спасибо, пацан… На, держи, на пиво тебе!..

Сунул парню пятисотку, выгнал из гаража свой белый «мерс» цэ-класса и дал по газам – рванул туда, куда уехала машина с номером С272НВ.

Оказалось, недалеко уехала – чёрный BMW 750 стоял на светофоре на ближайшем большом перекрёстке. Сергей Иваныч на «зелёный» успел пристроиться за ней. Погнали. Свернули к мосту через реку. Миновали мост.

Заречная сторона города – старая, слабо освещённая – почти сплошь была застроена советскими пятиэтажными коробками. Машина петляла по тёмным улочкам столь ловко, что Сергей Иваныч боялся вот-вот её упустить. И в итоге упустил – сам не понял, как попал в тупик. Остановился, огляделся. Присвистнул от удивления. Пятиэтажку, нависавшую в тупике мрачным торцом, он не мог ни с чем перепутать. Вот каштаны, скамейка, дальше гаражи. Вышел, посмотрел адрес. Заречная, 72.

В глубине двора, из-за гаражей, послышался шум мотора. Ослепительно брызнули фары. Машина остановилась.

Сергей Иваныч вернулся к «мерсу», взял из бардачка «пээм» и осторожно проник во двор, прячась в темноте каштанов. Притаился. Вскоре всё смолкло, свет погас. Из машины показался человек, рослый мужик в деловом костюме, он хлопнул дверью и быстро исчез в доме.

Сергей Иваныч что есть силы побежал за ним. Вот знакомый вестибюль – всё, как во сне. Вахта. Дальше лестница. На вахте бабки не было. Странно. Он устремился к лестнице, задрал голову вверх, там слышались глухие шаги. По звуку – этаже на четвёртом или пятом. Держа «пээм» наготове, поднялся сначала на четвёртый. Длинный обшарпанный коридор ¬– вправо и влево. Ряд дверей по сторонам. Тусклый, моргающий свет ламп. Никого. Поднялся на пятый. Глянул вправо. Влево. Ага, вот он. Человек стоял перед дверью в самом конце коридора.

Сергей Иваныч, направив на него пистолет, окликнул:

– Э, мужик!

Мужик обернулся, и его лицо ужаснуло. Что за чертовщина?! Человек как две капли воды был похож на Сергея Иваныча. Один в один. И вообще чудилось, будто это он сам и есть.

Сергей Иваныч не совладал со страхом и выстрелил. В тот же миг боль пронзила его самого, помутнело, поплыло, слилось всё вокруг, и он уже ничего не видел, кроме своей руки с пистолетом. Кроме пистолета. Кроме ствола пистолета. Кроме его смертоносной оконечности.

 

Глава III. О конечности

О конечности человеческой жизни сказано много. Но осознание этого на личном опыте всё равно становится неожиданным потрясением. Тут и говорить нечего.

Той ночью Сергея Иваныча поразил инфаркт. И пока перепуганная насмерть Наташка вызывала скорую помощь, пока помощь медлила, пока, наконец, медики спасали ему жизнь, он сквозь боль смотрел себе, распростёртому на грязном полу, в чистые, цвета безоблачного неба, глаза. В глаза своему ангелу. И казалось, ангел говорил: «Видишь? Видишь, как это бывает? Видишь, что такое смерть?».

Полгода Сергей Иваныч не мог прийти в себя, стать прежним. Похожим на себя прежнего. Часто вроде бы ни с чего охватывало беспокойство, сосущее «под ложечкой». Беспокойство нередко переходило в тревогу – мучительную бессонницу, неотступное ночное блуждание рваных, нервозных мыслей. Тревога иногда рождала панический страх, трогавший душу ледяным безумием. И всякий раз такое состояние сопровождалось очередным сном про проклятый дом.

В который раз уже Сергей Иваныч стоял перед обитой неокрашенным оргалитом дверью с номером 272 и, не решаясь постучать, просыпался. В который раз, пересиливая волнение, стучал, но никто не открывал, и он просыпался. В который раз слышал за дверью голоса – знакомые, кажется, голоса – тихонько толкал дверь, та скрипуче ползла, открывая в проёме его взору бедную обстановку – потемневший от старости шифоньер, угол казённого вида кровати на пружинах, популярный в прошлом веке ковёр с оленями – и… просыпался.

Наташка переживала, тоже не спала в эти ночи.

– Что с тобой? – спрашивала. – Серёж, плохо тебе? Может, вызвать скорую?

Сергей Иваныч, сердясь на самого себя, на своё какое-то слабое, ему несвойственное, беззащитное перед необъяснимой нагнетающей страх силой состояние, иной раз еле сдерживал рвущиеся наружу слёзы.

– Ангел мой, не надо, Наташка, не надо скорую. Это сон опять… сон опять проклятый меня замучил, – и принимался было рассказывать.

Но она перебивала с виноватой улыбкой:

– Ой, ну что ты? Нельзя же снам верить. Не верь. Мне вот сны вообще не снятся, потому что я в них ни капельки не верю.

И он давил в себе слёзы. Давил в себе обжигающее изнутри желание облегчиться. Да и перед кем облегчаться? Не было в его жизни таких людей. А остальные засмеют. Почувствуют слабость и загрызут. Люди – не ангелы, люди такие. Возможно, кто-то прямо сейчас терпеливо точит нож зла, чтобы при первой удобной возможности воткнуть его в твою спину.

И их много, этих «кто-то». Сергей Иваныч не раз переходил им дорогу. Не раз дорогу ему переходили они. Однако как бы там ни было нужно никогда не забывать главное правило – любая дорога имеет конец.

Сергей Иваныч держал за правило в конце рабочей недели, по пятницам, совершать встречи с важными людьми в ресторане «Angels». Такие неформальные посиделки – душа бизнеса, ибо они позволяют поговорить с партнёрами и врагами по душам.

Весной несколько таких встреч по разным причинам сорвалось, какие-то состоялись, но неожиданно произвели негативные последствия, другие закончились впустую, без какого-либо выгодного прогресса, и лишь очень малая часть дала дивиденды. Потому летом большинство запланированных ранее встреч потеряло всякий смысл, а на оставшиеся Сергей Иваныч плюнул сам, улетев с Наташкой, счастливо расквитавшейся со своей учёбой, в Таиланд. Дела зашли хуже некуда, и только одна встреча могла их как-то поправить.

Под конец отпуска, уже в сентябре, позвонила старшая дочь. Её голос был снисходительно ласков, но в казалось бы привычной снисходительности окончания фраз звучали не по-таиландски холодно.

– Привет, пап. Как отдых?

– Привет. Долго втягивались. Наташка говорит, что только-только начали по-человечески отдыхать…

– Пора заканчивать. У меня две новости. Одна плохая, другая хорошая. С какой начать?

– К плохому нам последнее время не привыкать. Давай с плохой.

– Всё кончено. Мы банкроты, пап. Не важно – сегодня, завтра, через месяц, через два, но мы неминуемо банкроты.

– Ладно… – Сергей Иваныч с фальшивой невозмутимостью кашлянул. – А хорошая?

– Человек из Москвы готов с тобой встретиться.

– Хорошо, поставь на следующую пятницу. В «Angels».

– Нет, он сказал в понедельник. И там, где он скажет.

В Таиланде была ночь, и Наташка только уснула. Иначе бы он расшиб телефон об стену от злобы, отчаяния и униженного самолюбия. Только теперь ему стал понятен смысл фразы «всё кончено». Это уже даже не нож в спину. Это гвозди в крышку гроба. Неумолимая оконечность чего-то убийственно-острого. Но не в живое, а уже мёртвое.

Наташка спала – сладко, по-детски безмятежно, заразительно. Во сне обнажив беззащитно-соблазнительные, зовущие женские прелести. Сергей Иваныч нежно, с бескорыстной заботой укрыл её покрывалом. Как хороший папа.

В эту ночь ему снова приснилось, будто он стоит перед обитой неокрашенным оргалитом дверью с номером 272 и не решается постучать. В комнате слышались голоса – смутно, слов не разобрать, но интонации какие-то гадкие, вкрадчивые.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник тот парень – длинный, худой, косматый. С сигаретой в уголке рта. В морской тельняшке с длинными рукавами, закатанными до локтей.

– Ну? Нашёл всё-таки? – сказал парень, цепко взглянув в глаза.

Сергей Иваныч проснулся, словно в крещенскую прорубь ахнул, – свежий, заряженный, готовый на действие. Аж жить захотелось. Проснулся, но не вставал, долго любовался Наташкой. Боялся разбудить. Думал: «А и пошло оно всё на… Бог дал – Бог взял. Ничего, кроме неё, не надо, ничего».

В воскресенье они возвратились из Таиланда. А в понедельник утром позвонил важный человек из Москвы.

– Когда? Где? – сухо спросил Сергей Иваныч.

– Не волнуйтесь, за вами заедут.

Через час к его дому подъехал чёрный BMW 750, настойчиво просигналил пару раз. Наташка, испуганно посмотрев в окно, возмутилась:

– Серёж, это к тебе, что ли? А почему так грубо? Какие-то злые дяди.

– Ну что ты? Ну какие злые дяди?.. Разве я дам тебя в обиду? Это так, по работе. На работе иногда приходится быть… злыми дядями.

Он притянул её к себе нежно, но с силой, ощущая упрямое недовольство.

– Ты уезжаешь? – она выскользнула. – А когда приедешь?

– Опять вот упрямится, да что ж такое… К вечеру, как всегда.

– А потому что ты опять грубый, – её тёплые зелёные глаза насмешливо прищурились. – Ладно, буду ждать. Иди уже к своим злым дядям.

И он ушёл. «Злые дяди» на бандитской BMW 750 отвезли его на заречную сторону города.

Важный человек из Москвы ждал в тихом кафе, затерянном где-то в глубине массива безликих пятиэтажных коробок. Он крепко пожал руку, затем вежливым, но властным жестом предложил сесть.

– Сергей Иваныч, давайте сразу к делу. Мы приветствуем ваше решение и считаем его единственно верным.

– Я ещё ничего не решил, – запротестовал Сергей Иваныч, проявляя характер.

Человек, крепыш невысокого роста, с острым, хищным взглядом, снисходительно улыбнулся.

– Вернёмся к нашему прошлогоднему разговору. Во-первых, вас зря не интересовали наши проблемы. Во-вторых, вас совершенно напрасно не интересовали наши возможности. Вы сказали узнать – мы узнали. Вы сказали найти – мы нашли. Надеюсь, вы теперь понимаете, с кем имеете дело?

– Что вы от меня хотите?

– Вашу подпись. Подписываете – и делу конец, мы решаем ваши проблемы. Вы продолжаете наслаждаться жизнью. В жизни ведь столько всего интересного. У вас ведь молодая, красивая жена, верно?

Сергей Иваныч почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине, и опять беспокойно засосало «под ложечкой». Крепыш смотрел пристально, не моргая и не отводя взгляда, с пугающей прямотой, с непоколебимой силой собственного превосходства. Вдруг вспомнились глаза того косматого парня в морской тельняшке – из сна. И показалось, будто это те же самые глаза. Жалящие больно и страшно, как остриё иглы.

Только теперь не сон. Реальность бывает куда беспощаднее. Всё, что вышло, – слабая, преодолевая ком в горле, попытка огрызнуться:

– Это вы к чему?

Крепыш снисходительно смягчился:

– Это к тому, что есть вещи, которые бесценны. Остальное, как говорится, Бог дал – Бог взял. Берегите себя, Сергей Иваныч. Всего доброго. Вас отвезут.

1  2  3  4  5  6  7  8  9 
Рейтинг@Mail.ru