Знаки

Роман Воронов
Знаки

– Всю жизнь ты носил Бога в себе, отец, – сказал вдруг вонючий компаньон Кота. Он снял повязку с глаза, вытащил имеющуюся в наличие ногу, поднялся со ступени и спустился к Старику. В руках у него была вчерашняя монетка, та самая, оставленная девочкой Коту.

– Пойдем, покормлю тебя, – сказал обретший зрение и вторую конечность попрошайка и, взяв под руку Старика, повел его за ограду. Кошачья шерсть встает дыбом, как правило, от страха или от возмущения. В данном случае Кот ощетинился, словно еж, от великого изумления.

Сразу же по окончании службы он покинул боевой пост и рванул в келью. Священник только вошел. Не дав ему опомниться, Кот с порога начал:

– Мяу-мяу-мур-мур (я только что встретил Мессию, вернее, их двоих).

Священник удивленно рассматривал своего рыжего квартиранта, взъерошенного, взбудораженного, зеленые глазища горят, хвост трубой, клочки шерсти, как густой июльский мох и не переставая: – Мур-мяу.

– Я никого не видел подходящего.

– Мяу-мяу-мурр (они были снаружи, не в храме).

– Ты догадался, кто из них Мессия, а кто Антихрист? – спросил Священник, успокаивая поглаживаниями Кота. – Мне нужно отдохнуть и готовиться к проповеди. Иди, смотри в оба, жди настоящего Мессию.

И он уселся за стол в обнимку с «Псалмами».

Обиженный Кот отправился обратно, на паперть. В дверях он обернулся и мяукнул: – Мяу, – что обозначало – «оба».

– Оба что? – не отрываясь от священного текста, бросил хозяин.

– Мурр (тебе решать), – буркнул Кот на прощание и вышел. Он прождал соседа-попрошайку до вечера, но тот так и не вернулся. В этот раз Кот пришел домой позже обычного. Священник спал – редкий случай. В густой черноте ночной охотник прекрасно видел умиротворенное лицо хозяина, равномерно вздымающуюся спокойным дыханием праведника грудь и крест, зажатый в правой руке.

– Мурррр (в стенах храма можно проспать Мессию, и не одного), – протянул Кот и нырнул под кровать.

Утро выдалось на славу. Чуть приоткрыв глаза-щелки, рыжий философ тут же захлопнул их. Вот это солнце, – сказал он сам себе (естественно, на кошачьем). Свет, бивший через узкое окно кельи, был столь ярок, что пришлось привыкать к нему некоторое время, прежде чем снова открыть глаза. Создавалось впечатление, что ближайшая к земле звезда решила, вопреки законам равновесного существования космических тел, взглянуть поближе (миллионов на пять километров) на маленькую церковь и ее обитателей. В этом ослепительно белом сиянии Кот практически на ощупь выбрался наружу. Источник излучения неведомого происхождения находился на паперти, Кот двинулся к нему зажмурившись (выручала многолетняя привычка ходить на работу одной дорогой).

Ступени храма были пусты, у входа в одеждах пламенеющей свечи стоял человек. Кот поднялся к нему и потерся о ноги:

– Мурр-мяуу (Ты Мессия?).

Человек с ликом, излучающим любовь и радость, кивнул головой. Кот, немного привыкнув ко всеобщему сиянию, промурлыкал:

– Мяу-мяу-мурр (Что же ты, Мессия, не входишь в храм, Священник ждет тебя?).

– Он не пускает меня, – ответил человек в сияющих одеждах.

– Мурр-мурр (Он ждет тебя очень давно, как же он может не пустить тебя?).

– Священник держит двери запертыми для меня своей Верой в мой приход, поработившей его разум и душу.

Кот привстал на задние лапы:

– Мяу-мур-мяу-мур (разве Вера может погубить?).

– Вера всеобъемлюща, как и Бог, но Вера равномерна, как и Всеприсутствующий Бог. Стоит сконцентрироваться на одном и отвернуться от другого, сфера энергии Веры деформируется. Выпячивание в одном месте приводит к провалу в другом. Одна дверь распахивается так, что срывает петли, другая под ее напором захлопывается наглухо.

Кот застыл в своей неестественной позе:

– Мурр-мурр-мурр (Истово ожидая прихода, он вверг себя в вечное ожидание?).

– Да, мой мудрый друг, – Мессия взял Кота на руки, – ему уже не нужен Мессия, ему нужен он сам в ожидании Мессии.

Кот на руках светящегося человека пребывал в состоянии высшей экзальтации, словно облако нежнейшей овечьей шерсти качало его на молочных водах, а сверху не глаза, а два бездонных фонтана источали на него любовь матери, в отчаянии царапающей стальные бока контейнера, на дне которого, засыпанный картофельными очистками, умирал ее сын…

В дверь постучали, Священник поднялся от стола и крикнул:

– Открыто.

Внутрь кельи несмело протиснулся один из тех попрошаек, что облепливают паперть, как осы упавшую сливу, и сидят подле дверей Господних дни напролет, ни разу не попытавшись зайти в них.

Вошедший протянул Священнику грязный сверток, смердящий так, что Святой Отец вынужден был зажать нос, со словами: – Ваш котик, падре. – И, не дождавшись ответа, положил его на пол, после чего вылетел из кельи, как черт, которому плеснули ненароком в поросячью морду святой водой.

Яблоко

Мне бы в дверь постучать

Или тем покричать, кто за дверью.

Только как мне начать, раз на горле печать,

Да и тем, кто за дверью, не верю.

Да снизойдет на вас, вместо еженощного уныния по причине несварения желудка и ежедневной зевоты от недосыпа, по тем же самым резонам, что ведут к возникновению психических расстройств по любому поводу и без оного, землистому цвету лица, вздутию лимфатических узлов и полной потере контроля над событиями, наполняющими сосуд Судьбы, спонтанно и хаотично, умиротворяющая благодать опустошения плотских желаний и расслабляющая чистота сознания, не тронутого страхом падения ледяной глыбы из дальнего космоса и дворцовыми сплетнями вокруг вчерашнего фривольного поведения вдовствующей королевы-матери, аминь.

С этими словами Отец Лу, засучив рукава рясы, поднял колотушку с чугунным набалдашником и ловким ударом выбил фиксирующий клин. Жилы двух сотен быков, растянутые до побеления, получив долгожданную свободу, мгновенно сократились в первоначальное свое состояние, катапульта, бодро подпрыгнув, разрядила сетку. Шесть довольно крупных кусков доломита, взмыв в воздух с ужасающим воем, перелетели стены замка и понеслись навстречу собравшимся внизу вооруженным людям, имеющим серьезные претензии на окруженный ими город.

Монах, проводив взором исчезающие в утренней дымке по заданной траектории снаряды, свесился со стены и, убедившись, что противник в панике разбегается перед карой небесной, перекрестясь, пробормотал:

– Прости, Господи, души их неразумные, – и, обернувшись к расчету катапульты, гаркнул: – Взводи по новой, бездельники!

Прислуга смертоносного механизма тут же засуетилась, забегала, заскрипели воротки, бычьи жилы, скрученные в жгуты, пришли в движение, коромысло опустилось в боевое положение.

– Клади побольше, – скомандовал Святой Отец, – вон тех. Он указал на груду глиняных черепков, останков посуды и прочей домашней утвари, собранной намедни по всем дворам.

– Да разверните «Святую Катарину» (так Отец Лу величал катапульту, им придуманную и собственноручно собранную за месяц до описываемых событий) чуть на север, – сказал он уже помягче, – а то конница там заскучала.

Монах снова свесился со стены, ладонью показывая угол обстрела. Убедившись, что разворот выполнен верно, черепки засыпаны в корзину, Отец Лу, махнул рукой:

– Давай, а я пойду прилягу, не нравится мне, когда гибнут лошади.

Битые горшки взмыли в воздух, полусвященник-полувояка спустился со стены, пересек небольшой двор, образованный внутренней и внешней цитаделями, сходившимися в этом месте под острым углом, что по замыслу архитектора, крупного специалиста в фортификации, ученика самого Дюрера, должно было создать непреодолимое препятствие для прорвавших, не приведи Господи, первую линию обороны. Отец Лу, посматривая на бойницы, ощетинившиеся пиками, и выглядывавших из них лучников, подумал: «Да, не хотел бы я оказаться здесь, когда эти парни начнут щипать тетивы своих луков». Он обогнул выступающий вперед контрфорс и определенным образом постучал в узкую, едва приметную на фоне серых камней стены дверцу. Изнутри щелкнул засов, ему открыли, и, пройдя длинный сужающийся коридор, Отец Лу наконец очутился внутри крепости.

Город жил почти обычной жизнью, осада только готовилась, главные ворота закрыты всего три дня, провианта вдоволь и происходящее за внешними стенами пока слабо волнует горожан. Монах направлялся к восточным погребам, там, у самого входа в эти будоражащие воображение и раздражающие обонятельные луковицы хранилища вин пряталась его личная крепость – коморка, больше походившая на собачью конуру, чем на человеческое жилище, но удобная и уютная в той мере, как понимал для себя эти определения хозяин.

Узенькие улочки были пусты, редкие прохожие поглядывали на Отца Лу, бодро шагающего им навстречу с довольной миной на лице. Некоторые приветствовали его, пусть и кивком головы, тогда он отвечал:

– Храни вас Бог, и пусть провалятся сквозь землю проклятые иноземцы.

Если кто-то вдруг вопрошал:

– Не со стен ли вы, Святой Отец? Как там?

Монах беззаботно взмахивал рукой:

– Все спокойно, любезнейший, стоит ли волноваться, пока за стенами идет благословенный черепичный дождь.

– Что вы имеете в виду, падре? – удивлялся прохожий.

– Вы же знаете, посуда бьется к счастью, – еще более загадочно ответствовал Отец Лу и следовал дальше.

Приблизительно на полпути, поворачивая за угол пекарни, украшенной огромным висячим замком, тем не менее продолжающей благоухать ржаной мукой и спельтой, он, по привычке широко размахивать руками, задел женщину, стоящую у самой стены.

– Прошу извинить меня, горожанка, за неотесанность и невнимательность, – произнес монах, помогая подняться бедной женщине, отлетевшей в сторону, как отскакивает заглядевшаяся ворона от деревянного крыла ветряной мельницы, оглушенная и с переломанными крыльями.

– Бог извинит, Святой Отец ,– спокойно ответила, отряхивая от пыли свои лохмотья, случайная жертва.

 

Монах, уже собравшийся продолжить путь, задержался:

– Не святой я, и просил извинений твоих, а не Бога.

– Коли не нужны извинения Бога, чем помогут мои? – женщина пристально посмотрела на обидчика.

– Да кто ты, простолюдинка, чтобы богослову указывать, где Бог, а где нет Его вовсе. Передо мной человек в женском обличье, и извинений я прошу у человека, но не Бога, – раздраженно возразил Отец Лу, глаза его сверкали праведным гневом, а рука судорожно нащупывала под складками рясы крест, спрятанный подальше во время ратных подвигов монаха.

Тем временем женщина завернула за угол, успев при этом бросить фразу:

– В богословских речах частенько Бог только в названии, а содержание наполнено человеком.

Сумев наконец извлечь из глубин грубой материи символ христианства, Отец Лу со словами: – Не зря святая римская церковь называет женщину поместилищем греха, – рванулся вослед богохульствующей (по его мнению) особе, дабы наказать если не «испанским сапогом» и костром, то уж хотя бы прилюдной поркой, в назидание всем, ступающим на скользкий путь порицания церкви и публичной дискуссии с ее служителями. Улица, на которой должна была находиться ведьма, а в оба эти факта монах уже уверовал, оказалась пуста. Рядом ни проулков, ни дверей. Точно, ведьма, решил Отец Лу и перекрестился. Узнал бы Святой Бенедикт, что дьявольское отродье было у меня в руках и я так глупо просмотрел ее, предал бы остракизму и лишил сана, дай ему Господь долгие лета и не затемняй ум, как затемнил мой. С сердцем, полным саморазочарования, монах отправился домой.

Крепость молчанием встречала неприятеля, те же, в свою очередь, не торопились разбавлять тревожную тишину звуками труб, лязганьем стали, ржанием лошадей и криками тявкающих, словно взбудораженные собаки, командиров. Все вокруг напоминало скорее раннее воскресное утро, нежели осадное положение и готовящуюся войну. Отец Лу в раздумьях не заметил, как вышел на площадь Роз, уставленную столами оружейников, заваленных приготовленными заранее атрибутами ближнего боя и прочей смертоносной утварью. Стрелы, связанные в снопы, придавали пространству вид осеннего поля, длинные копья, собранные в шатры и круглые щиты, сваленные горками, завершали этот унылый, в своем ожидании тяжелых перемен, пейзаж. Пробравшись через арсенал под открытым небом, монах уже готов был ввалиться в свое обиталище, но одним глазом заметил приоткрытые ворота винных погребов. Охранника, обычно стоявшего возле них, не было.

Солдат всегда солдат, решил Отец Лу, война на пороге, а он в подвалах. Монах хорошо знал коменданта, если проведает о подобной беспечности подчиненного, того ждет жестокое наказание.

Прости Господи наши слабости, перекрестился Отец Лу, пойду, отведу от лукавого. И он вошел в погреба. Сразу за воротами зияла вырубленная прямо в скале полукруглая шахта, оборудованная механизмом для подъема и опускания винных бочек. Справа от нее вниз уходили узкие каменные ступени винтовой лестницы – вход в святая святых Бахуса местного значения. Факелы на пристенных державках были потушены, но на втором или третьем ярусе подвалов, куда не доставал дневной свет через открытые ворота, горел какой-то светоч и, прижимаясь к холодным стенам, ступая осторожно, можно было добраться до него. Монах секунду колебался, но представив спину солдата после пяти десятков ударов палкой, а именно такая судьба уготована комендантом оставившему пост любителю веселящих напитков, начал спуск. Чем ниже оказывался Отец Лу, тем яснее слышались глухие удары и шорохи, доносившиеся из дальнего конца подвала.

«Уже успел вкусить, и изрядно», – думал монах, прикидывая, как поволочет бедолагу наверх.

С трудом протискиваясь сквозь стройные, но узкие ряды бочек, один вид которых будоражил то нечистое внутри, что отвечает за грехопадение, борясь с желанием выдернуть пробку и подставить рот хлынувшему потоку наслаждения вкусом и забытьем, монах ускорился и уперся в каменную стену, обезображенную дырой выломанного прохода, видимо, в преисподнюю. Именно оттуда доносились странные звуки, напоминающие урчание в утробе после обильного угощения бобовыми, сдобренными золотистым напитком из солода. Казавшееся далеким бурление стало приближаться ко входу в дьявольскую нору. Отец Лу суетливо перекрестился и занял выжидательную позицию за ближайшей бочкой, сняв с поясного шнура небольшую, но весьма увесистую дубинку.

Через некоторое время звуковое сопровождение неизвестного процесса достигло апогея, и на свет Божий (если позволительно отнести это выражение к винному погребу) вывалился сперва мешок, туго набитый землей, а за ним человек, чертыхаясь, как и положено всякому посетителю чертогов Аида, и отплевываясь, что тоже понятно, от остатков своего путешествия. Отец Лу, не покидая укрытия, рявкнул:

– Кто ты, назовись? – отчего незнакомец, перепачканный землей и мокрый от пота, чихнул, безумно озираясь по сторонам, а затем, выхватив из сапога нож, еле слышно прошептал: – Назовись сам, кто бы ты ни был.

Монах, оценив размеры оружия и габариты своего визави (скромным было и то, и то), покинул засаду:

– Отец Лу, защитник крепостных стен и людских душ.

Прозвучало неплохо, подумал он, и для усиления эффекта начал помахивать дубинкой в воздухе, разгоняя заодно винные пары, густым облаком окутавшие место предстоящей схватки. Человек из черной дыры поднялся с четверенек и горделиво произнес:

– Местный пекарь, защитник крепостных стен и людских желудков, – после чего засунул свой нож обратно в голенище сапога.

Да он смеется надо мной, возмутился про себя монах, и в ответ едко заметил:

– Что-то я не заметил вас на стенах.

– Вы защищаете их сверху, а я снизу, – ответил пекарь, глядя прямо в глаза монаху.

– Извольте объяснить сию параболу, – не меняя язвительного тона, продолжил допрос Отец Лу.

– Неприятель делает подкоп под стены с целью натащить в сами галереи и в полости, что будут отрыты под башнями, пороху столько, что вместе с каменьями, скрепляющими наши бастионы и надежды, вверх возлетят и души тех, кто столь ретиво защищаем вами, Святой Отец.

– Я не святой, – недовольно сказал Отец Лу и подумал, с чего это сегодня всем видится надо мною нимб святости.

– Я же, – продолжал пекарь, – рою свою галерею им навстречу.

– Не вижу запасов пороха, или ты, мучная душа, зальешь их кротовьи старания добрым старым вином, – монах заржал от собственной шутки, едва не погасив остывающий факел.

Пекарь серьезно посмотрел на Отца Лу и удивленно сказал:

– Негоже священнику вести такие речи. Вино хоть и не вода, но жидкая субстанция, впусти я ее в галереи, люди, находящиеся там, захлебнутся и погибнут. Убивая человеков, идешь против Бога.

Возмущенный монах, потрясая дубинкой над головой, возопил:

– Ты идешь убивать врага, пришедшего лишать жизни тебя и твоих близких, значит, ты идешь с Богом.

Пекарь несогласно покачал головой:

– Война не богоугодное дело, какой стороной ни участвуй в ней, взял оружие в руки – стал против Бога, направил его на Него.

Отец Лу не верил своим ушам:

– Так зачем ты роешь контрпроход, безумец?

– Сказать людям в штольне то, что сказал тебе.

– То есть врагам.

– Пока зажженный фитиль не поднесен к пороховой дорожке, они люди, а не враги.

– Я доложу коменданту о твоем предательстве, ты пустым словом пускаешь врага в город, без взятия укрепленных стен, – монах задыхался от возмущения.

Пекарь улыбнулся как ни в чем ни бывало:

– Не утруждайте себя, Отец Лу, лишними хлопотами. Я уже закончил работу, уходя навстречу людям с той стороны, а их голоса уже слышны, я уберу подпорки и завалю проход за собой.

Он прощально помахал рукой и исчез в своей норе, из которой послышались торопливые удары дерева о дерево и шум падающих камней и земли.

– Храни тебя Господь, – монах перекрестился и развернулся к выходу из подвалов.

Тяжело поднимаясь по узким ступеням, жмущимся к скале, Отец Лу, пребывая под впечатлением от встречи с пекарем, размышлял о Подвиге. Человек приносит себя в жертву ради других людей или идеи, разница, по сути, не велика, только в измененном состоянии сознания, рассуждал монах, подвиг – это, прежде всего, сдвиг восприятия себя в действительности и действительности вокруг себя. Хочет ли Господь, чтобы человек сотворил подвиг? Желает ли Он, Вселюбящий, чтобы сыны Его многочисленные и многострадальные, восходили на «голгофы» через боль? Не намеренно ли Он (тут Отец Лу остановился отдышаться и перекрестился) посылает нам испытания, дабы узреть в нас жертву и получить ее?

Света, идущего сверху через распахнутые ворота, стало хватать, и монах погасил факел. Быть может, мы сами загоняем себя в горнило войн и распрей, заставляя Его, видя все это, страдать, те же из нас, кто, испытав сдвиг, решаются на подвиг, делают Ему еще больнее, ибо сокращают дни свои без Его на то веления?

Отец Лу чувствовал, что запутывается. Богословские догматы, заученные, зазубренные, вбитые (без особого рассматривания их сути) в голову, со звоном рассыпались в его сознании. Этот процесс запустила случайно (а возможно и нет) встреченная ведьма (монах перекрестился трижды), а завершил падение нравственно-церковных устоев пекарь, нацепивший на себя венок мученика и героя. И самое главное, кто же я сам в этой истории? Отец Лу выбрался на улицу и с удовольствием прищурился от яркого солнца. Его убежденность в правоте собственных взглядов на мир растворилась под теплыми лучами и развеялась легким ветром, гуляющим по пустынным крепостным улочкам, ждущим начала и одновременно пугаясь, грядущих перемен.

Раздался знакомый скрип петель, гимн встречи и прощания с родным жилищем. Неужели уходя не запер, начал вспоминать монах (основным замком его неприступной цитадели служил небольшой камень, придвигаемый к створке снаружи), он прикрыл глаза ладонью от солнца, в открытом проеме каморки стояла… ведьма, та самая женщина, с которой он столкнулся у пекарни.

– Теперь тебе не уйти от костра, – злорадно прошипел Отец Лу.

Женщина (вот истинная ведьма) не испугалась и не смутилась:

– Не-святой Отец, – сказала она и сделала приглашающий жест, – входите.

Монах потерял дар речи от такой наглости, ему на миг почудилось, что все кошки мира поменялись местами с мышами. Ведьма же, не желая разделить с ним минуту отчаянного разочарования и ментального дискомфорта, вошла внутрь, не дожидаясь его реакции. Отец Лу стоял как вкопанный, раздумывая, не сбегать ли на площадь за копьем, или к коменданту за солдатами, а возможно, сделать вылазку за крепостные стены в лес, к осиннику, срубить кол, да потолще, но, взяв себя в руки, снял с пояса дубинку и все еще в смятении толкнул собственную дверь.

Ведьма сидела на его кровати, смиренно сложив руки на коленях, с кротким взором и милой улыбкой на лице.

– Зачем пришла? – задал вопрос хозяин жилища, недовольно осознавая свое смешное положение.

– Я принесла свои извинения, раз извинений Бога тебе не надобно, – проворковала женщина.

«Влепить дубиной в висок и оттащить к коменданту, пока не очухалась, а там высокая инквизиция, «железная леди» и… костер, язви сколько хочешь», – подумал Отец Лу, но вслух сказал:

– Принимаю, теперь уходи.

Ведьма поднялась с кровати:

– Я несла яблоко своему больному сыну, когда повстречала тебя. Наш разговор задержал меня, я не успела, мой сын умер, не дождавшись меня.

– Я не знал, – прошептал монах.

– Он умер бы все равно, – продолжила женщина, – ни яблоко, ни курица, ни бычья нога не спасли бы его, только Бог. Он не захотел, но извинился передо мной, поэтому я не умерла от горя и пришла сюда со своими извинениями, ибо этот поток прерывать нельзя, иначе мир отправится в ад.

Она порылась в своих лохмотьях и достала яблоко:

– Возьми, оно должно быть вкушено хоть кем-нибудь.

С этими словами женщина вышла, солнце заглянуло на миг внутрь и спряталось опять под знакомый скрип петель.

Отец Лу не ел с прошлого вечера. Занятие бомбардированием неприятельской конницы оказалось столь увлекательным, особенно в части прицеливания и расчета дальности обстрела, что монах пропустил завтрак на стенах крепости, а время обеда (не говоря уже о молитве) он провел, как вы знаете, в винных погребах за разговорами с сумасшедшим пекарем. Отец Лу взял яблоко, оставленное ведьмой на столе, и покрутил его в руках – сморщенное, червивое, наверняка кислятина, думал он, разглядывая плод с историей. На секунду представив себе, как умирающий мальчик, дождавшись наконец давно отсутствующую мать, берет слабой, бледной рукой непритязательное на вид яблоко и подносит к сухим, потрескавшимся губам… Монах вытер глаза, внутри, под сердцем, заныло, горло перехватило. Сейчас он понял, за что Бог извинился перед женщиной и какова была сила этого извинения, если позволила матери, закрыв глаза ушедшему от нее в небытие сыну, принести часть этого извинения ему, неотесанному, машущему руками и мечущему слова о Боге бездумно. Отец Лу сжал яблоко в ладони, и… из-за стен крепости прозвучал сигнал «готовься», он сунул плод в карман и, опрокинув стол и стул, помчался на позиции.

 

Труба неприятеля взбодрила не только нашего героя, но и весь город. Спящие доселе улицы ожили, мужчины выбегали из домов, растаскивали собранные на площади «шатры» и «снопы» и отправлялись к своим боевым местам, заранее определенным, их домочадцы наглухо запирали ставни окон и баррикадировали двери своих жилищ изнутри. С комендантской башни противнику ответили сигналом «готовься к бою» и в подтверждение своей готовности дали залп из четырех катапульт, расположенных у главных ворот.

Когда монах, потный, запыхавшийся, с синяком на правом бедре от неудачно зацепленной дубинки, всю дорогу беспощадно колотившей своего хозяина, появился на стене возле «Святой Катарины», она была уже взведена и нацелена. В корзину, заполненную черепками, ржавыми наконечниками стрел и остатками чугунных заготовок из литейных мастерских, Отец Лу положил яблоко. Длинный, как жердь, юнец из катапультной прислуги, заметив это, усмехнулся:

– Хотите подкормить нечестивых, Отец Лу?

– Это мое извинение перед ними, – грозно ответил монах.

– За что же? – не унимался долговязый.

– А вот за что.

Отец Лу, поплевал на руки, поднял свою колотушку и уж готов был выбить клин, отправив на головы несчастных все перечисленное выше смертоносное ассорти, но снова за стенами прозвучал сигнал «перестроение», и конница развернула боевые ряды к восточной стене.

– Какого черта? – высказался неподобающим его сану манером монах, опуская колотушку. – Они уходят?

Осажденные свесились со стен, удивленно разглядывая неожиданный парад вражеских войск, происходящий на их глазах. С комендантской башни прозвучало «всем оставаться на своих местах», и в этот момент грянул гром, нет, сотни, тысячи громов. По каменным стенам пробежала волна, словно кладка была связана меж собой не толченой скорлупой, замешанной на овечьей крови, а честным словом городского блаженного, вопиющего по утрам – «покайтеся», а среди ночи – «очищайтеся».

Восточная стена, окутанная клубами черного дыма, провалилась в адскую пасть разверзнутой под ней земли.

Не уговорил, понял Отец Лу, вспомнив пекаря, пропал зазря. Он перекрестился, отцепил дубинку и повернулся к «жердине»:

– Следи за подходами, увидишь шевеление, пусть даже полевая мышь захочет проветриться, выбивай клин. Остальные за мной.

И монах, широко размахивая руками, направился к восточной части города, где вместо стены зияла огромная дыра, ставшая теперь главными воротами города, причем открытыми. Внизу, спустившись во двор цитадели, Отец Лу вдруг остановился и крикнул оттуда:

– Эй, длинный, а яблоко не отдавай, лучше съешь его.

Рейтинг@Mail.ru