Флаг

Роман Витальевич Шабанов
Флаг

5
Малышка как будто знала

Малышка как будто знала, что я ухожу во второй половине дня, и с утра, уже в 6:30 прилипла. Вечером я взял с первого этажа оставленные «в дар» игрушки – домик с дверками, паззл, балетные костюмы, собачку, которая, по всей видимости, должна была что-то говорить (или петь…), если ее дернешь-поведешь-покатишь за веревочку и как бывает, когда есть что-то интересное, неисследованное, необыгранное, то не спишь в предвкушении. Маленькая однако же мало-мальски спала, но с утра началось…

Я сделал ройбуш и пусть я его не сильно жаловал из-за ядовито цветочного вкуса, который пришел из самого детства (если есть что-то неприятное, то вот оно), пил урывками. Малышка погрузилась в ноу-хау, время от времени отрывая меня от «Записок на манжетах», которые я начал читать накануне. Умение читать урывками, как и пить чай пришло с появлением малышковской. Книга была сделана в виде блокнота – вытянутая, с закладочной тесьмой. Герой книги употреблял морфий, и ему виделась старуха с вилами. Откуда пришла смерть в виде бабки именно с косой? Это мог быть и старик с топором, ковбой с Кольтом или фриц на Т-4. Мне кажется, что современность не устрашится какой-то пенсионного вида старушенции с лезвием. Тут нужен какой-нить гаджет. Бить, как говориться, сегодняшним, а не вчерашним. А потом возмущаются, что наши детки Библию вместо подставки под пиво используют. Перепишите. Сделайте из нее ВЕЩЬ, а потом поговорим.

От такой жизни в глубинке, когда не вздохнуть кроме тошнотворного болезненного воздуха, когда все тебя чтят Айболитом, а ты хочешь единственно спать и выругаться, я, наверное бы, сошел с ума или не сошел, но точно с превращениями… если я ни к чему подобному не пристрастился, значит, все не так уже и плохо «на сегодняшний день». Первые две минуты лафанция, а потом что… Жить из-за двух минут? Пробуя вспомнить вчерашние две минуты, когда мне было так хорошо, что можно было сравнить с приемом морфия… не успел. Она как будто чувствует когда мне хорошо, обязательно вставляет палки в мои быстрые как вихрь колеса. Просыпается, одевает костюм кенгуру, и начинает прыгать по дому по встречке.

Если мы не говорили вечером, то обязательно говорим утром. Мой опыт вождения встречается с ее нахрапистостью.

– Ты хорошо устроился – захотел, пошел. Я тоже так хочу. Знаешь, я даже придумала, что у меня есть сестра-близняшка, и она иногда заменяет меня.

Придумала? Что значит придумала? Она что блин пойдет в центр клонирования семьи и сделает себе копию. А может быть и мою заодно. Внесет некоторые коррективы, чтобы копия была податлива как масло, носила деньги и выносила использованные памперсы. Мне было бы сложнее в двойном размере, но вторая могла быть и на моей стороне. Если я вовремя успею рекрутировать ее.

И чтобы уж наверняка, жена решила поехать со мной. Мол, так труднее только на пятьдесят процентов. А я, думающий, что смогу за час настроиться, сбросить все домашние мысли, переключиться на театр, снова скис. Они поехали дальше до Чеховской, я вышел на Менделеевской, помахав малышке. Она растеряно хлопала глазками, до конца не веря, что я сейчас просто так выйду и пойду сам по себе.

У ЦИМа было людно. Собрались курящие и те, кто не курил, но вдыхающие дым, верящие, что и никотин здесь с духовной начинкой. Девушка с вытянутым лицом указательным провела по планшету, нашла меня в списке и продекламировала парню, которого я заметил не сразу (мимикрия бархата): «Второй ряд, двадцать второе место». Втиснувшись девятым в лифт, уверенный, что тот заверещит от негодования, мы поехали. Странно, но я не услышал никакого запаха – неужели восемь человек забыли про гигиену, но вскоре понял, что дело в носе, который время от времени закладывает. У кого – в полете, у меня – в метро лифте, в комнате без окон. Тесно, все категории 16+. Стараются не смотреть друг на друга – если прочертить линии от глаз, то вряд ли те станут пересекаться, как лазерная сигнализация в дорогом особняке.

Оставалось пятнадцать минут, два звонка, я заказал американо и «Твикс». Шоколад растекся, точно лежал у горячего (чайник, бутер, сердце). Рядом через стол на венских стульях сидела пара – девушка с оспиной на лице и парень, похожий на Яшку-цыганка из «Неуловимых». Ей было холодно – она вздрагивала, ей богу, я смог заметить гусиную кожу, но спутник как будто не замечал этого, вертя ложкой в тарелке с куском шоколадного торта. Но сделать я ничего не мог, кроме того, как повернуться и сменить объект. Но ничего интересного я не нашел… восковые фигуры, лица, почти не двигались, не дыша и рядом стоящие чашки с бутербродами не для употребления, а скорее для антуража.

«Тихий дон» Шолохов написал в 22 года. Двадцать два. Усики, бессонницы, спишь в одежде, забываешь про время. Голодный до секса, до знаний, мечтаешь перечитать всю мировую литературу, заучить максимум у Бродского, Маяковского и Есенина и при каждом удобном случае вспоминать… говорить только на языке поэзии – это закон. Нет других тем, кроме искусства. Картины, кино, Современник, путешествия вокруг света, на Луну, мечты, попытки суицида. Двадцать и два. Бог ты мой, сколько безумств крылись под волосами, и попыток их совершить. Сколько человек на твоих глазах обрели мечту только на кладбище. И слезы были, но почему была некоторая зависть, как будто они совершали вояж с приятными вытекающими. Смерть – это вояж с приятными вытекающими? Два тома, серьезных, со знанием жизни… способен ли парень на такое? По мне, только молодой и способен. Если бы мне ручку и шепнуть «Ты должен написать… о том, что тебя волнует», да я бы за эту подсказку… в этот вояж…. Я бы ничего не пожалел. Главное найти того, кто прошепчет.

Позади первое действие. Кашель, вздохи, чихи и все, что допустимо из физиологии, желание встать, поторопить актеров, крикнуть «Гей-гей!» дольше смотреть сцену у реки, когда девушки полощут белье. Не знаю, отчего меня так зацепила эта сцена. В этом была такая искренность.

– Извините меня, – сказала девушка с оспинкой. Дело в том, что с самого начала спектакля, она сидела беспокойно (то снимала пиджак, то одевала, то просто вертелась), и оказалась сознательной.

– Не стоит, – плечи вверх-вниз, вверх-вниз. – Половина зала чувствовали себя также.

– Нет, спектакль великолепен, все дело в физиологии.

– Согласен, – голова вниз-вверх, вниз-вверх, – лучше сидеть на ступеньках, чем в этих кроватях.

Яшка что-то крякнул. Она снова мерзла. Почему рядом со мной человеку снова некомфортно – он или мерзнет, или вспоминает о том, что у него есть желудок. Или это начало паранойи? Может быть, мне нужен морфий?

Все второе действие я пытался настроиться на спектакль – Степан бил Аксинью, как живописно застывал опрокинутый кувшин с разлитым озерцом молока. Уходящие в борозды земли люди лепили комок на груди. Я даже сжал кулаки, когда раздались аплодисменты и не сразу смог разжать их.

До третьего акта было сорок минут. На Новослободской десяток кафе. Воздух был слаще сахарной ваты. В Макдаке я взял бигмак и латте. Кассир два раза переспросил – он услышал, что я хочу картошку по-деревенски и молочный коктейль… конечно, может быть, он поспорил, что продаст картошку даже если клиент заказал что-то другое. Сел на единственно свободное место рядом с мальчиком лет 13. Он ел роял де люкс параллельно с картошкой фри. Подошла женщина, по всей видимости, его мама.

– Принесла?

– Ты видел там очередь, – оправдывалась она, развесив сумки на спинки стульев, – Из-за пепси стоять?!

– Здесь есть магазины? – спросил он.

– «Перекресток». А что?

– Пить хочу. Зайдем?

– Ты зайдешь. Я постою.

– Почему?

– Не хочу. Я работала здесь.

– Ну и что.

– Не хочу.

После спектакля я бежал по эскалатору и понимал, что мои парализованные от долгой недвижимости ноги могут где-то подвести, я оступлюсь и я полечу вниз, а вслед мне будет доноситься: «Уважаемые пассажиры, будьте предельно осторожны».

Поздно. Где-то 23.07. Лифт. Лениво открывается, скрипит, арома пива и псины. Надписи про Ленку-неплательщицу из 97-й «Верни деньги, шлю…», «Поймаем, зажмем! Не бойся, свое возьмем!» Лицо ханурика маркером в три черты, реклама «Алло, пиццы» на стене, как обои и сквозь шахту лифта «What is love?» группы «Haddaway». Я не стал сдерживаться. Сказалось все – утренние трели, восьмичасовое действо, космические ингредиенты в фаст-фуде… хохотал я, как полоумный. Я слышал, как лифт проносился по этажам, и стоящие на площадке люди затихали, прислушиваясь.

6
Чтобы не растить зверя

– Хочешь кормить злого волка, давай, – говорит мне мама. – Но есть еще такой миленький и пушистый добрый. Не будет лучше, если порция мясного рагу достанется ему.

Я бы рад потчевать доброго зверя, а на злого просто внимания не обращать, пока он не скинет шкуру и не превратится в мечту зоофила. Но что сделать, если злой – твоя семья, вы с ним встречаетесь и вынуждены даже спать вместе. Если его не кормить, то привет мартышкам, что кидаются собственными фекалиями. Не от хорошей жизни, думаю.

Чтобы не растить зверя, я пополнил семейный бюджет, продав часть ненужных вещей. Старый стол, что хотел сбагрить жене, но та легко обходилась без оного (отсутствие стола, как собственного места, по-моему, одна из причин ее «серой шкуры»), два старых ноутбука (у одного реально отлетала крышка) и зеркалку (почти новый, исключая две-три царапины). Однажды, в дикой молодости, я хотел снять кино, и купил фотик, думая снять малобюджетный фильм под названием «Ненавижу, но люблю», отправить на фестиваль, получить деньги и жить припеваючи. Жить с припевом, по тем меркам – безотказное бухло, девушки, даже не собственная машина, а возможность поймать среди ночи и сказать «Вези на край Луны, в страны гномов и лесбиянок». И чтобы все это получить – раз в два года заниматься съемками, быть режиссером и всей съемочной группой. Я был молод, и вероятность заработать деньги была настолько реальной, что я практически был уверен, что у меня получится, и не нужно будет резюмировать себя в «Суперджобе» и «Хедхантере», чтобы найти свой хлеб и масло.

 

Жена временно успокоилась и разве что ежедневно меня донимала своими несуществующими проблемами. На неделе она неожиданно поехала к маме в Новую Москву. На дня три. Там посмотрим. Малышка так грустно смотрела на меня, когда они садились в автобус. Вези на край… земли, луны, марса, чего-нибудь, только не смотри на меня так.

Целых три дня я могу сидеть дома. Входить и выходить из него, когда мне вздумается. Открывать холодильник, хлопать дверцей с любым усилием. Без угрызений, что я ничего не делаю, лежать, стоять, ходить, жарить картошку и петь про рок-н-рол, который не цель и даже не средство. Только малышковича все это время не услышу и не увижу, но насколько это меня успокоит, по крайней мере, такая передышка даст возможность прожить еще. Три дня? Хватит, чтобы сделать паузу, настроить сердце, вернуть глубину дыхательной системе… все, для того чтобы жить.

Я проснулся. Плавно перешел из сна в явь. Вполз в тапочки, дополз до кухни, сделал кофе. Вышел на балкон, поздоровался с 82-летним соседом, который никогда со мной не разговаривал, довольствуясь ранее кивком и мычанием. Спросил про его кота Рожика (никогда не понимал, за что он так его) – в ответ нечленораздельное мычание. Вот и поговорили. Сказав «Спасибо, до встречи», подумав, что ближе к зиме наши встречи станут еще более редки, я вернулся к угловому дивану и последним новостям на бумажном носителе. Газете. Шуршание, кофейные пары… благодатно… «Неработающие рецепты красоты в глянце… Энистон вышла замуж… что за вредитель нарисовал велодорожки на Большой Никитской?» Через три-четыре новости, начинает гудеть голова. Принял контрастный душ, не побоялся подольше постоять под холодной водой (если даже и заболею, есть время), выпил холодное пиво (нашлось время и для этого) и вышел (выплыл, согласно сохранению плавности) в город.

Манекены у площади Ильича… тихо, не шумите, это спят притомившиеся от бесконечной свободы бомжи. Тропинка к п-образному хай-теку. «Мы проводим, вам повезло, жизнь прекрасна, а небо бывает зеленым…» Бальзаковская дама, хлопая руками, как при ловле насекомого, поймала одно, меня, в две руки, и повела в ближайший центр тестирования, где проходил опрос по пиву «Козел». Выбор этикетки, муляж-витрина и в подарок тянучки «К 70-летию Победы!» Сегодня нехороший колючий ветер. Солнце то садилось, то появлялось. У метро солидный дядечка покупал винил с Тухмановым у какого-то хипстера. Парень с красным телефоном кричал «Я тебя не слышу. Ты где? В жопе?»

Пошел град. Я забежал под козырек на остановке. Мимо прошла девушка с листом формата А4, на которым была выведена какая-то информация для кого-то (кого? – все бежали мимо), кто должен бы увидеть и по этой самой инфе узнать ее. Она стояла под самым эпицентром непогоды, жалкая, теряющая вид и цвет, пока этот листок превращался в комок никчемности.

Я заметил, что в последнее время меня мало что трогает. Раньше бывало, самое мизерное общение, буквально в два слова-три что-то уже дает. «Будете выходить?» «Да» или «Нет, я вас пропущу» и все ты заряжен на минут пять точно, пока снова не услышишь: «Вам помочь?» «Спасибо, сынок» – целый час ты полнехонек всего самого необходимого. А теперь – я около часа говорил с этой «охотницей за людьми» и ничего. Когда все дни как один, когда бегаешь от суеты и у тебя в принципе ничего из этого не получается, то оставшись наедине с воздухом, ты не глотаешь кислород, получая удовольствие, а скорее задыхаешься.

– Але, Настя. Здравствуй. Как ты? Давно не слышались. Ты молчишь… – гудки. Еще раз – занято, еще – занято, еще – не берет. Еще – отключен. Отключен. Блин, блин. Хватит, тут дети. У меня дети.

Я стоял у «Райка» и не знал, что делать. Я продолжал массировать кнопки телефона, пытаясь достучаться. «Как это может называться?» Лень подойти. Ах, этот тот… подождет. Ох, не хочу слушать его бредни. Я не слышала, была в душе. Да мало ли, где я была». Проехала потная тетка на самокате – каждое движение она делала с трудом. Зачем нужен самокат, если делает жизнь труднее. Зачем телефон, если на него не отвечать. Бросив телефон во внутренний карман пиджака, я вошел в кафе, едва не опрокинув стойку с визитками и анонсами городских неформатных мероприятий. Желто-ядовитый цвет внутреннего убранства сейчас подчеркнул мое внутреннее состояние неопределенности Я сел за столик в углу, заказал пиво и луковых колечек.

Почему она так со мной? Еще недавно мы были очень дружны. Ходили на теннис в Нескучный сад, пили водку в кафе-студии Артемия Лебедева, кричали в спальных районах Котельников, как мы «любим» всех, бродили до полуночи, обсуждая ее двухголового парня из интеллигентных кругов.

– Ты странный.

– Нет.

– Странный!

– Не-а.

– Если я говорю, что ты странный, значит, ты странный и вообще всем странным людям, кажется, что они нормальны.

– Я нормален.

– У нормальных все по-другому. Они сейчас не здесь и не этим занимаются.

– Где? Чем занимаются?

– Не этим.

– Чем же?

– В кино сидят. Или книгу покупают. Комиксы рисуют. Суп вторую тарелку наливают. Они занимаются нормальными делами.

– Я тоже в кино бываю. И книги едва ли не каждый месяц покупаю. С чего ты решила, что я вторую тарелку супа не захочу?

– В кино ты пропускаешь половину фильма, разглядывая соседа, Книги у тебя тоже не на русском. Скажи мне, кто читает пособие по ловле рыбы, если ты и не собираешься этим заниматься. Суп ты, конечно, захочешь, только накрошишь туда хлеба и сметаны три столовых ложки…

Она любила меня анализировать. Я ненавидел, когда меня распекали перед классом или однажды в Синтоне – на горячем стуле. «Он как растение, которому всегда нужно солнце», «С ним невозможно разговаривать. Он оправдывается». «Он странный, только не как все».

– Сколько тебе?

– За тридцать.

– Почему когда тебе 32, 33, 34, 39, вы все говорите, что вам за тридцать?

– Хорошо, мне еще нет сорока.

Мы были не похожи, но разве должны быть похожи друзья? Есть же что-то одно, что нас собирает в этом месте, заставляет нажимать на требовательное «позвонить» на трубке. Умение слушать или говорить захлебываясь от слюны. Желание не есть одному или вспомнить школу, не прибегая к альбомам и звонку родителям. Есть же вещи, которые как со шведского стола, хоть что-то из всего ассортимента подходит нам обоим. Непременно. Одно кафе, одни темы, хотя нет, в этом у нас полная противоположность… тогда… да ладно, и если даже только кафе объединяет, разве этого мало? Кафе – это целая вселенная для нас. Там мы точно можем забыть или вспомнить. Или еще что-то про кого-то. Про себя, конечно. Мне уже много, позади детство, розовые мысли и желание ходить распахнутым при 30 ниже нуля. Мы как все, и в то же время другие. Как пары, что говорят одновременно, спешащие к метро, летящие по бульвару или думающие, что только им трудно дышать этим воздухом. Мы герои из «Посвящается Стеле», где умирающая девушка ходит хвостом за неудачным художником. Он алкоголик или просто не талант, но факт, что его жизнь бродячая и завтра он не знает, где будет ночевать и на что купить хлеб. Да, я будто умираю, а ты только начинаешь жить. И я тянусь, а ты почему-то тоже. Мы герои из «Назад в будущее». Я путешественник во времени, а она спрашивает «Ты в порядке?», когда я, пережив все три части, наконец, обнимаю ее. Мы герои из «Стартрека», «Побега», «Города грехов»… Мы все и в то же время в корне отличные от того, что нам навязывает зрение.

Я не знал, где она жила. Точнее, знал станцию метро. Марьино. Но где там? Дом, квартира… Был еще один чувак в Выхино, где я как-то был, и он точно мог мне хоть как-то помочь с адресом, но зачем переться в такую даль, когда есть Ксюша?

Ксения работала в ИЖЛТ в библиотеке. Познакомились случайно. Я обратил внимание, что у «Художественного» стоит девушка в вязанном кардигане и зябнет. Я предложил ей куртку, и она, конечно, отказалась (навязчивый незнакомец, чего-то хочет, ну его). Тогда я предложил ей зайти в «Кофеин», но она снова отказалась, ссылаясь на то, что кого-то ждет (в кафе с этой липучкой – побежала). Я смирился с тем, что тот, кого она ждет, сможет дать ей все, что у меня не вышло – тепло, кофе, еще что-то, но этот теплоход все не приходил. Я продолжал стоять, у меня было время, но весенняя погода была не ахти (мокрый снег, лужи, ветер, пронизывающий до косточек) и дрожь передалась в ноги, и движения стали чаще, и я снова не выдержал и подошел. Она согласилась на кофе, хоть и заказала себе горячий шоколад. Я взял какао и целую гору мини-круасанов, как помню. Не помню, сколько прошло времени, чашки пустели, горы таяли, человек передо мной обрастал все новыми подробностями – закончила институт, работала журналистом, получила литературную премию, на эти деньги пожила в Европе и привезла оттуда мужа, от которого родила чадо с редким даром видеть будущее, и наконец осела в родных стенах, где когда-то слушала лекции парня, по которому сохла Настя Ф.

Перешел на Никитский бульвар, дошел до быстрого перехода, перебежал к «Жан-Жаку», обошел вечную стройку, выбрал направление на дом с граффити парня, в корне имеющего то ли «маяк», то ли «чрезмерное я», и через минуты две уже открывал дверь для низкорослых.

В последний раз я приходил сюда на выставку Флаг. Она совершила поездку по подмосковным храмам, сфотографировала церковь с погнутым крестовьем, идущих в храм, летающих ворон над луковками. Декан не был против этой социальной вывески. Тема бога, все дела. Целый год висели эти фотографии, я дважды был здесь, отметив для себя поток идущих в Софринский храм – черно-белые, размазанные (мыльница!), словно покрытые грязью, как животные, как часть дороги, тем не менее люди. Социальное заменили детские рисунки на семейную тему. Среди них выделялся «Мой друг» – мальчик с зелеными волосами и широченной улыбкой.

Ксюша не ожидала меня увидеть.

– Ты? Не может этого быть. Зачем ты здесь?

Что делать – она привыкла сперва договариваться по телефону. Будь то вопрос-консультация «А стоит ли пытаться?!.» до признания совсем не телефонного характера. Вы помните, что мне пришлось пережить, чтобы сесть за один стол с ней. На большее я, конечно, не претендовал, но почему-то подумал: вот она съездила в Европу за мужем, а что сделал он, чтобы завоевать ее руку и горячее сердце. Стоял под снегом и дождем? Напоил ее самым вкусным шоколадом.

– Ты давно видела Настю?

– Позавчера с ней разговаривала. Как она? – опередила она меня. – Ничего, живет, стажируется в «Комсомольце». Говорит, что это куда проще, чем вставать по утрам и озираться: «А чего это ничего не происходит?»

На нее это похоже. Вот как она теперь… в газете. Прощай, кризис. Теперь, понятно, миновал кризис, и я на свалку. Об этом я не сказал, но Ксения понимала, зачем я здесь и дала мне возможность просто понимать непонятное.

– У нее другая жизнь. Ты же ее знаешь. Она как будто шкуру поменяла. Одела новую и ходит сейчас в ней, привыкает. А ту, что было до этого, скинула. Ты думаешь только тебе такая «радость» общения достается? Меня, конечно, она в игнор не определила, но мы-то с ней столько лет, я ее в стольких шкурах повидала, даже сама для нее несколько шила.

Эта метафора со шкурами мне не очень понравилась – она все больше погружала Настю в сундук, который на дереве, а дерево… ну вы понимаете.

– Человек по своей сути хамелеон. Если он конечно не в джунглях живет. В городе приходится надевать маски, говорить на разных языках, подстраиваться под ситуацию. Он не может все время ходит в одной и той же леопардовой шкуре – если на улице ничего, то в театре, будь добра, сними, на концерте «Зеппелинов» шико, в собор Петра и Павла просто не пустят.

Леопард ей точно не идет, скорее вязаный костюм или платье с британской клеткой.

– Я все о себе. Ты-то как?

– Растем. Нам почти два.

– На двоих побольше будет.

– Да, но иногда мне кажется, что в чем-то она меня опережает.

– В том, что увидит больше, чем мы. Что у нее все впереди.

А у нас, у меня… Она работает в библиотеке в свои 33, и наверняка довольна. Что ждет меня. Я ищу пропавшую Настю, пока жена с ребенком гостят у тещи, и понимаю, что та никуда не делась – просто пришел момент, так сказать, все дела.

Ксения убегала, мы попрощались, обнялись, раз-два, как будто навсегда. Хотя кто знает. Эти девушки… Я зашел в кафе при институте, спросил баристку, что она посоветует «сочетание – цвет, вкус, свежесть» – та пожала плечами и тихо сказала «кофе, трубочки с кремом», я согласился, заказал и последующие пятнадцать минут в четырех квадратах наблюдал, как девушка смотрит на неработающую кофемашину и трогает нос, как будто что-то в нем искала. Мои руки держали бумажный стаканчик и трубочку, в обратном случае – я бы тоже что-то ковырял, царапал. Не можешь пристроить куда надо руки – прощай нос, здравствуй неприятности с кожей.

 

В метро на полу сидели студни, пили пиво. Из полуоткрытой сумки «Фила» торчали три уголка книг. Может быть те самые, что берут книги у Ксении – она им выдает, улыбается, просит вернуть в целости, а они идут в метро и пьют пиво. Потом приходят домой, хлопают дверью своей комнаты и ночью читают то, что взяли. А может быть через несколько дней возвращают или нет, забыв, что обещали.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru