Зов Юкона

Роберт Уильям Сервис
Зов Юкона

Утешение

 
У тебя сплошные беды:
    Ни работы, ни жены,
Никому ты стал не нужен,
    Спину ломит, сны дурны,
Жизнь исчерпана до донца,
    Мог бы – в гроб живьем залез,
Но тебе остались солнце
    И лазурь небес.
 
 
Это небо голубое,
    Словно райские врата,
Жар полуденного зноя,
    Темной ночи немота,
Птичье пенье, пчел гуденье,
    Перелески и ручьи,
Ключ студеный, луг зеленый —
    Не хандри, они твои.
 
 
И никто не в силах это
    У тебя отнять, браток,
Даже если ты измучен,
    Беден, болен, одинок.
Оборванец ты недужный,
    Но зазря не сквернословь:
У тебя есть всё, что нужно —
    Бог с тобой, и Он – любовь.
 
Перевод Ю. Лукача

Песня непосед

 
Не манил нас правоведческий диплом,
Не сиделось нам в конторе за столом,
Кровь кипела в наших жилах – ей противиться не в силах,
Потонули мы в разгуле удалом.
Жизнь катилась и азартна, и лиха,
Подсыпал нам дьявол перцу в потроха,
И отправили семейства, видя эти лиходейства,
Нас подальше от себя и от греха.
 
 
Нам пришлось покинуть наши города,
Погрузиться на заморские суда,
Но нисколько не страшила
Нас далекая могила —
Мы с отчизной распрощались навсегда.
 
 
То по горным кручам тащим свой рюкзак,
То в саванне разбиваем бивуак,
Без труда вы нас найдете и в пустыне, и в болоте,
Всюду там следы оставил наш башмак.
 
 
Мы – свободы вековечные рабы,
Не объезжены, бесстыжи и грубы,
Но найдется много чтящих нас в любых дремучих чащах —
Мы, как воины, готовы для борьбы.
 
 
Мы шагаем в темноту без пышных фраз,
Только горести – морщинами у глаз,
Мы живучи, словно кошки,
Безрассудны, не сторожки,
И со смертью танцевали мы не раз.
 
 
Ищем золото средь северного льда
И пасем на юге тучные стада,
Крепким балуемся ромом и уходим с крепким словом
В час, когда к концу приходит чехарда.
Мы идем по жизни смыслу вопреки,
Мы грешны, но наши плечи широки,
Чтобы вынести укоры, ждут нас прерии и горы,
В городах мы просто сдохнем от тоски.
 
 
Даже время нас не сдвинет ни на пядь,
Наше бремя это, наша благодать;
Мы останемся такими —
Позабудьте наше имя —
Нас не стоит ни любить, ни вспоминать.
 
Перевод Ю. Лукача

Канун Нового года

 
Лютует стужа сегодня в порту, у пирса море ревет,
Во мраке волны ломают мол, свистит и хлещет метель…
По снегу и льду я еле бреду… Кончается старый год…
Я болен и слаб, и мой корабль давно уже сел на мель.
В салуне Мак-Гаффи грохот и звон, там весело и тепло.
Во рту у меня ни крошки с утра, от слабости ноги дрожат!
Зайду в салун, подремлю в углу тоске-печали назло.
Глядишь, нальет глоток от щедрот кто-нибудь из ребят…
Парням забава: «Эй, пьянь-халява, ползи уж, коли ползешь!»
«Выпьешь?» – спросят. «Благодарю. Я выпить, и впрямь, не прочь!»
Кто я? Пропахший ромом урод – для пьяных шуток хорош…
Разбитый бот, потерявший грот в эту веселую ночь.
Мак-Гаффи показывает юнцам, как с правой Фитцсиммонс бил,
Толкует бармен про Таммани-Холл, опять у «ослов» скандал…
Скорей под шумок присесть в закуток… Совсем не осталось сил,
И кружится комнаты карусель… О, Боже, как я устал!
 
* * *
 
Букетик роз у нее на груди… Был сладок их аромат!
Под сенью низко склоненных пальм стояла наша скамья,
Играли Штрауса, и лилась прохлада в наш зимний сад,
Коснувшись тонкой ее руки, в любви ей признался я.
И замер смех у нее на губах, ко мне склонилась она…
В ее огромных темных глазах увидел я райский свет!
Бежали мгновения, я молчал, она была смущена…
И алую розу, сорвав с груди, мне подала в ответ.
И громче вальс зазвучал в ночи, и стало светло, как днем,
Я обнял ее и поцеловал, и мир был для нас одних…
«Она моя, моя навсегда!» – гремели в сердце моем
Все новогодние колокола… Я все еще слышу их!
Ужели забуду последний вальс и скрипки горестный стон?
Ужели не вспомню прощанья час и очи, полные слез?
Ужель не вернется сон золотой, святой беспечальный сон
О долгой-долгой жизни вдвоем в долине счастливых грез?
Я все растерял на своем пути, прости меня, Этель, прости!
Увяла алая роза твоя еще полвека назад…
О, лучше тысячу раз умереть, чем все это вновь пройти.
Я грешен, Этель, я пал на дно… Я плачу, Господи свят!
Но что это? Снова колокола? Иль это гремит прибой?
Ты видишь, Этель? Вот я стою – и будто предан суду…
И строг Судия, и шепчу ему я: «Господь, я чист пред тобой!»
О, Этель, ты слышишь колокола? Встречай меня, я иду!
 
* * *
 
«Вставай, приятель – полночь проспишь! Не дело спать по углам…
Эй, хобо, ты слышишь меня? Очнись! Глаза открой, наконец!
Хлебни глоток за новый годок и двигай себе к дверям…
Возьми вот ломоть… Помилуй, Господь! Эй, парни, да он – мертвец…»
 
Перевод Никиты Винокурова

Гарпия[14]

 
Жила-была женщина. Многих она мудростью превзошла.
Совсем молода, но годы стыда выжгли ей душу дотла.
Насквозь, назубок – сподобил же Бог – ведала Книгу Зла.
 
 
«Ни на земле, ни в небесах надежда мне не дана.
Не узнав любви, проживу и умру – выпью чашу до дна.
Шлюха грешная, тварь кромешная, милости лишена.
 
 
Я щеки румяню – гулящей пьяни не нравится бледный вид.
Глотну винца для цвета лица – и сразу клиент засопит.
Сажусь, как и встарь, под красный фонарь, что у двери висит.
 
 
Нетрезвый народ ко мне так и прёт – поток мужей и сынов.
Все ваши сыны мною презрены: я видела их без штанов.
Злодейка-судьба со мною груба, и промысел мой не нов.
 
 
Жизнь не свернёшь, не подомнёшь, не сладишь наверняка.
Хоть вон из кожи, но будет всё же бабья доля горька:
Влезать в ярмо, подтирать дерьмо, льстить прихотям сопляка.
 
 
Он хочет – ляжешь, и слова не скажешь: глаза у него горят.
Любовью надо бы одарять – я сдаю её напрокат.
И жизни моей любовный наряд забрызган грязью до пят.
 
 
Бывает, он решит, что влюблён: мужчина в любви – дурак.
Ласкай – но в душу к себе не пускай, сердце зажми в кулак.
Остынет – покинет и бровью не двинет. Со мною случилось так.
 
 
От робкой ласки до адской встряски – один воробьиный скок.
В кольце обручальном и звоне венчальном горестный скрыт намёк.
Крепко любить – себя погубить. Усвоен этот урок.
 
 
Не знаю, волчица или тигрица – но я добычей живу.
Русалочьим пеньем, змеиным шипеньем – сполна своё оторву.
Бархатной лапкой, когтистой хваткой, во сне или наяву.
 
 
Знаю с юных лет: истины нет – одна сатанинская ложь.
Людская кровь залила алтари, и тяжек жертвенный нож.
Иначе – никак. Мужчина – слабак. Этим не попрекнёшь.
 
 
Мне – стыд нести, другие – в чести; за что, зачем, почему?
Господь Всех Сил меня заклеймил. Волю Его приму.
Един лишь Он – суд и закон. И я покорюсь Ему».
 
 
Странная пьеса «Людские Сердца» судьбою сочинена.
Сцена – жизнь. Женщине в ней роль шута отдана.
Зал переполнен. Публика ждёт. Суфлирует Сатана.
 
Перевод А. Кроткова

Предупреждение

 
Лишь год миновал с той поры ночной
(О, мне никогда не забыть о том!) —
Мы были вдвоём под полной луной,
Ее голосок звенел серебром.
Но – мрак подступил, луну темня,
Но – страх охватил меня в этот миг:
Я чувствовал: призрак возле меня,
Я видел провалы глазниц пустых.
 
 
То был лишь мираж: любовь моя
Глядела в лицо мне, тепла полна,
Она удивилась, что вздрогнул я,
Что губы белы, рука холодна.
…Да, год миновал. Под ущербной луной —
Угрюмой, как призрак в жестоком сне, —
Стою пред могилой… прощаюсь с тобой…
И всё, что я помню, так странно мне…
 
Перевод С. Шоргина

Бродяги

 
Дружище, помнишь, как с тобой мы тут вдвоем бродили,
Как пели, пили и дрались, и каждый день был нов;
Весь мир лежал у наших ног, и мы топтали мили,
И шли путем Куда-Нибудь, не ведая оков.
 
 
Мы шли путем Куда-Нибудь в предчувствии веселом,
И время было нам слугой, и жизнь была игрой;
Рассвет нам души омывал янтарным ореолом
На том пути Куда-Нибудь – ты помнишь ли, друг мой?
 
 
Увы! был полон этот путь ловушек и капканов:
Там ждали голод и нужда – и все же был я рад
Не знать хозяев над собой, не строить долгих планов,
Шагать мечте своей вослед, упрямо, наугад.
Мы шли путем Куда-Нибудь, чудным путем Куда-Нибудь,
Шальным путем Куда-Нибудь – так много лет назад.
 
Перевод Ю. Лукача

Посылка

 
Те, кто вовек не ныл,
    Те, кто пытал судьбу,
Те, кто вынослив был,
    Те, кто любил борьбу:
    Я вам напомнил вслух
        Прошлых годов мороз —
    Жестче ухмылок шлюх,
        Горше сокрытых слез.
 
 
Не вызываю смех,
    Не веселю души;
Сагу пою о тех,
    Кто погибал в глуши,
    Дергал судьбу за хвост,
        Яростно шел вперед —
    Дети полярных звезд,
        Севера дикий сброд.
 
 
Многих азарт завлек
    В эти края во льдах,
Чтоб преподать урок:
    Даже победа – крах.
    Наст снеговой топчи
        И продолжай шагать,
    Чтобы в глухой ночи
        Верить и побеждать.
 
 
Пустошей плугари,
    Где не собрать зерна,
Сыгравшие на пари,
    Наказанные сполна,
К вам пролагает путь
    Песен моих лыжня.
Я в них не солгал ничуть —
Бог даст вам понять меня.
 
Перевод Ю. Лукача

Второй сборник «Баллады чечако»

Человеку Дальнего Севера

 
Бывает, стих мой – грубый, не жеманный —
    Возьмет и ускользнет в моря мечты,
Волшебный звон эльфийский слышу странный,
    Блеснут в глазах Аркадских рощ цветы.
 
 
Раб Красоты, – любуюсь, видя горы
    В короне снежной, выше – звёзд не счесть;
Но в хижину мою ползут, как воры,
    Все отзвуки Того, Что Рядом Есть.
 
 
Здесь и Сейчас – безбрежно Запустенье;
    Бред золотой, смертельная борьба;
Пороков, злобы цепкое плетенье;
    Рваньем убогим латана судьба.
 
 
Бессчетный люд, по руслам безымянным
    К безвестной смерти средь лощин глухих
Идет навстречу тайнам окаянным
    Страны полярной, поманившей их.
 
 
О вас пою, и если кто над строчкой
    Моей помедлит, сидя в злую Ночь,
И загрубевшим пальцем ставя точку,
    «В десятку, – скажет, – он сумел помочь»;
Ну что ж, решу, не жалко мне труда;
Довольный, помечтать смогу тогда.
 
Перевод Е. Кистеровой

Мужчины Севера

 
Мужчины Севера, над вами островами
    Плывут опалы, серебря моря,
И в искрометной пляске бьется пламя
    Живого золота и янтаря.
Как на совете, гор крутые пики
    Сидят вождями древними кругом,
А далеко внизу Юкон великий
    Живым отсвечивает серебром.
 
 
Мужчины Севера, вам дорог не по слухам
    Суровый край, чей в сердце врезан след.
Он наградил вас непреклонным духом
    И памятью триумфов и побед.
Где ваши беды? Где ваши напасти?
    На свалке, в грязной груде барахла!
Зато в душе – азартных схваток счастье,
    Где вас рука Господня берегла.
 
 
Вас заманил сюда волшебный зов наживы,
    И вы дрались, рискуя и круша.
Вам повезло, и вы остались живы —
    К Вершине Мира вознеслась душа.
На сложенной из лапника постели,
    Вы спали, как в раю, без задних ног
И, обжигая кожу, руки грели,
    Следя, как закипает котелок.
 
 
Несет по насту вас упряжка удалая,
    Чей лай и до сих пор в ушах не смолк,
И вы – как царь заснеженного края,
    Чьи подданные – и медведь, и волк.
Вы властелин земли непокорённой,
    Вам горы – трон, а ваш кортеж – река.
Вам лось трубит, и небосвод бездонный
    Звезду вам дарит вместо ночника.
 
 
Милы вам сумеречные, седые дали.
    Там ваши руки сковывала сталь,
Там вы, ломая карты, банк срывали
    И, всё теряя, шли бесстрашно вдаль.
Так славьте Север, что, щадя и раня,
    Как равного, вас обнимал и бил,
Короной вас венчал и гнул, тираня…
    Достоин власти – кто подвластен был.
 
 
Мужчины Севера, вам благодарны кручи,
    Юкон вас лижет языком струи.
Вас небо укрывает пледом тучи,
    Надев алмазы броские свои.
Свобода научила вас бороться,
    Над слабаками вознеся до звёзд.
Так пусть над миром в честь первопроходца
    Летит свободно этот гордый тост!
 
Перевод Б. Косенкова

Баллада о Северном сиянии

 
Я – банкрот, приятель, я гол, как сокол, а когда-то с лотком и киркой
Я пришел на Юкон и свой миллион добыл вот этой рукой.
С отмороженной рожей, с изъеденной кожей – какие у мертвецов,
Я совсем не похож на тех, кто вхож в узкие двери дворцов.
Рыцарь Полой иглы, мастер тонкой игры, похититель подземных чудес…
Этот мир срыгнул меня как кусок, который в глотку не лез.
Вот он я – оборванец, слепой горбун, мои карты лежат на столе…
Засмеете – пусть, только я клянусь: я богаче всех на земле!
 
 
Я не пьян, приятель, не съехал с тропы, никого не хочу учить,
Просто дайте срок размотать клубок, ну и глотку чуток промочить.
Господи, прости, словно извести я наелся – чего б глотнуть?
Вот спасибо, браток, за этот глоток, а слыхал ты про Северный путь?
Про морозную глушь, про червонный куш, что немало душ погубил,
И про дивную россыпь небесных огней? Эту россыпь я застолбил!
 
 
Помню тот переход, тот дьявольский год – золотой девяносто восьмой:
Мир попер, как чумной, за великой мечтой, запах жизни почуяв самой.
Заиграла кровь старых сорвиголов, свежий ветер ударил в грудь,
И любой, кто мог удержать лоток, поднимался и трогался в путь.
Вот и я был с ними, одним из них, и я знал, что не подведу.
Что глядеть на меня? Я был другим в девяносто восьмом году.
 
 
Шла по льду толпа, и вилась тропа, будто черт торил наугад,
Колея для нарт шириною в ярд и клеймо на ней с именем «Ад».
Бросив жен и кров, мы рвались на зов, наши ставки шли на предел,
Мы плевали на тех, кто садился в снег, и назад никто не глядел.
Кто-то ныл и выл, и молитву творил, ну а кто-то был зол и нем,
И кто был нехорош, стоил трех святош, и мерещилось золото всем.
 
 
Там был Даго-малыш и Олсон-моряк, и при них многогрешный аз.
Нарекли остряки из отпетых бродяг «нечестивой троицей» нас.
Мы не козыри были, скорее – снос, вечно в шрамах и навеселе,
Черти старой закваски, под небом Аляски мы варились в одном котле.
Мы хотели выжить и шли вперед, и сметали все на пути.
Мы играли честно, на жизнь и смерть – нам должно было повезти.
И пришел наш день, мы сорвали банк, отыскав золотое дно,
Но от денег, баб и других забав к той поре мы отвыкли давно.
Одичавшие псы, мы тянули носы, словно звери к теплу из тайги,
И от запаха девок, вина и белья в небеса уносило мозги.
Город это капкан для таких, как мы, ну а золото будит спесь:
Ты не хочешь часть, хочешь все и всласть, это все ты получишь здесь.
По колено в воде копаться в руде – это было уже не про нас,
Лучше золото сыпать на груди блядей и идти с танцорками в пляс.
Промотавшись в пух, потерявши нюх, мы совсем с катушек сошли,
И, продав рудник, еще через миг очутились вконец на мели.
 
 
Тут пришел ко мне Даго-малыш и сказал, что была ему весть в эту ночь…
От двоюродной бабки – она померла, но явилась во сне помочь;
И велела она на север идти, там тропа для диких зверей:
Мы пойдем той тропой за Полярной звездой, и судьба будет к нам добрей…
Я послал его к черту, но тут ко мне Оле Олсон пришел и сказал,
Что племянника мертвого видел во сне, тот в три года жить приказал;
Из толпы мертвецов племянник кричал о пути, что на север ведет
И упрется торцом за полярным кольцом в небывалый брильянтовый грот.
Я погнал его прочь, но в ту же ночь мне приснился двоюродный брат,
Он сказал мне, что вскоре у Полярного моря я найду невиданный клад.
Надо только пойти по лосиной тропе в долину, где правит смерть,
И по склону хребта спуститься туда, где встречаются море и твердь.
Разбудив дружков, я сказал, что готов на серебряном клясться Цепу,
Что это Рок, и пришел нам срок – искать золотую тропу.
 
 
И вновь мы укрылись в родной глуши, звери с душой детей…
Льдины крошились, как карандаши, с хрустом медвежьих костей,
Река тащила нас на горбу, а солнце, как на костре,
Сжигало тьму, и песни ему орали мы на заре.
Мы шли на шесте и на бечеве, и волоком через холмы,
Мы лодку сожгли, чтоб гвозди добыть, и новую сделали мы.
Мы на ощупь путь выбирали свой, в тумане кружа наугад,
Мы видели белым полярным днем нескончаемый солнца закат,
Протоку, где хариус тучей кишел, утеса узкий карниз,
Где бились бараны, и сбитый летел с тропы вертикально вниз,
Затон, где лось охлаждал свой пыл, забравшись по брюхо в грязь,
Скалу, с которой угрюмый медведь глядел на нас, не таясь.
Сквозь пену каньона мы плыли вперед, наш путь был ясен и прост —
Туда, где клыкастые морды гор рычали на стадо звезд.
Весна и лето, и осень прошли, жирный блеск покрыл небеса,
А мы все на север, на север брели, сквозь скалы и сквозь леса.
 
 
Была надежда, как ночь, слепа, и все-таки пробил час,
И нам открылась наша тропа – Господь не оставил нас:
Кровавыми язвами на ногах, душой, уставшей от бед,
Нащупали мы на мшелых камнях неприметный лосиный след.
И солнце блеснуло свинцом из тьмы, и снова сгустилась мгла
Луна, голодная, как и мы, качаясь, над нами плыла.
Стояла мертвая тишина – мы боялись ее спугнуть:
Оглохшему уху была слышна нездешнего мира жуть.
 
 
Придя в себя и отбросив страх, мы стали готовить ночлег,
И вдруг увидели в небесах огней серебряный бег:
Бесшумно они плясали в ночи, блестя сквозь желтый туман,
Как женские ножки, мелькали лучи в тени небесных полян,
И длился, длился их котильон, рождая в душе экстаз,
И мы смотрели, не зная, что он – только для Божьих глаз.
Забыли мы золотой свой сон, задумав иную блажь —
Найти небесный этот огонь, чтобы стал он навеки наш.
 
 
Край тундры палево-золотой был словно кровью облит,
На кочках ягель мерцал седой, как мрамор могильных плит.
По ним, меж ними, вперед, в обход – тропа уводила прочь,
И ужас, будто могильный грот, томил наши души всю ночь.
Дрожало небо живым огнем лиловым и голубым,
Опалом, яхонтом, янтарем с мерцанием золотым,
И вдруг – черта на своде ночном, как будто чей-то клинок,
Блистая сталью и серебром, его пополам рассек;
И словно конный отряд пролетел, знамена пронес во мгле,
Мечи сверкнули, и тучи стрел, горя, понеслись к земле.
На камни в ужасе рухнули мы, узрев, как духи огня,
Сошлись на поле небесной тьмы, друг друга разя и гоня.
 
 
И дальше пошли мы в рассветный час, болота кончились вдруг,
Туман предгорий окутал нас и небо, и лес вокруг.
По дну ущелья меж тесных скал отныне лежал наш путь,
Земля как будто, разинув пасть, забыла ее сомкнуть,
Набрякшие тучи роняли снег, с вершин спустилась зима,
И все на свете смешала вмиг метельная кутерьма.
 
 
Все выше нас уводила тропа по скользким ступеням скал,
И скоро влезли мы на ледник, ведущий на перевал,
Тут Даго-малыш сорвался вниз – лед занесло пургой,
Мы вытащили его живым, но с перебитой ногой.
Он сказал нам: «Парни, ноге – конец, а вместе с ногой и мне,
Но это бред идти на тот свет нам всем по моей вине.
Валите, покуда тропа видна, оставьте меня одного…»
Он злился и бредил, но мы, все равно, выхаживали его.
Однажды вижу, он смотрит в костер, и – мой револьвер у виска:
«Гляди, – усмехнувшись, сказал он мне, – если кишка тонка…»
 
 
Мы зашили его в холщовый мешок и подвесили на суку,
Нам звезды глаза искололи до слез, нагнав на сердце тоску.
Мы шагали молча, и страх и боль зажав глубоко в груди,
И снова северные огни, мерцая, шли впереди,
И снова свой ледяной балет плясали они на снегу
И словно огненный водоворот плескался в черном кругу.
Зеленый, розовый, голубой – как будто веер блистал,
Лучи невиданной красоты струил незримый кристалл,
Шипящие змеи свивались клубком и выгибались мостом,
В горящем небе огромный дракон раздвоенным бил хвостом…
Не в силах глаз от небес оторвать, глядели мы в горний провал:
А там, в пещере вечного зла ужасный дух пировал.
 
 
Когда к седловине по леднику мы вышли, тут на беду
Вступило Олсону что-то в башку – он стал бормотать на ходу.
Он брел и бубнил про родной Орегон, про персики, что зацвели,
Про леса, про топазовые небеса и запах мокрой земли,
Про грехи бездарной жизни своей, что вовек не простит ему Бог…
Как лис за косым, следил я за ним, понимая, что он уже плох.
Однажды, казалось мне, что он спит, а он из палатки исчез,
И свежий след по снегу пробит куда-то под край небес;
И я пошел по его следам и к вечеру отыскал:
На льду, как младенец, он голым лежал – закапывать я не стал.
 
 
Я гнал отчаянье от себя, не чуя, что пью, что ем.
Я цеплялся за жизнь из последних сил, уже не зная – зачем.
Я волок поклажу по миле в день, и к ночи валился с ног,
И мир вокруг был к печалям глух, как вечного льда кусок.
И дни были все, как смерть, черны, но вновь в промерзлой ночи
Я видел сиянье, и каждый раз все ближе были лучи.
 
 
С бесшумным шорохом, словно шелк, когда его гладишь легко,
Разлило небо темным ковшом тягучее молоко.
Из мрака вихрем в полярный круг внеслась череда колесниц,
И разом покрыли небо вокруг лиловые всполохи спиц.
Из темного чрева морей возник сверкающий копий лес,
Как будто всех кораблей огни уставились в купол небес.
И я застыл с разинутым ртом, дойдя до вершин земли:
Пред этим величьем я был никто, пучеглазый краб на мели…
Глаза мне обжег слепящий поток, но я и сквозь капюшон,
Казалось, видел сверкающий сон – и был им заворожен.
 
 
Там есть огромный дырявый холм, как раз, где полярный круг.
Я влез по склону и заглянул в кратер его, как в люк.
А кратер, браток, точно ад глубок, никому на земле незрим,
Я тайну полярного мира узнал, когда склонился над ним.
Моим воспаленным, ослепшим очам открыли недра секрет:
Там всё сверкало – холм излучал тот самый небесный свет.
Я сверху до низу всё застолбил и собрался в обратный путь,
Я счастлив был, хоть не было сил, и глаза застилала муть.
В том белом мире, где небо молчит, где безмолвны и лед, и снег,
Голодный, больной, я напрасно искал пищу себе и ночлег.
Но, видно, Господь не оставил слепца, к морю его гоня:
Со шхуны, вмерзшей в прибрежный лед, заметили парни меня.
Оборванным пугалом, весь дрожа, я выполз из белой глуши,
Оскал мертвеца вместо лица, ужас вместо души,
Мешок с костями… Они меня подкормили и дали приют;
И вот я вернулся в привычный мир, и сохну от жажды тут.
 
 
Одни говорят, что небесный огонь – свеченье арктических льдов,
Другие, что это электроток, только без проводов,
А правда в том (и если я лгу, пусть мне вырвут язык),
Что это – радий… такая руда, и там ее целый рудник.
Цена ей, брат, миллион за фунт, я видел – там сотни тонн.
Этим радием по ночам и светится небосклон…
Так вот, я всё уже там застолбил, но ты мне, приятель – в масть,
Всего за сотню, лови свой шанс, бери четвертую часть.
Не хочешь? Десятка – и по рукам! Я вижу, ты парень – хват…
Опять не пойдет? Дрянной оборот, хоть доллар ссуди мне, брат…
Проклятый доллар поможет мне. Я вижу, ты не изувер…
Спасибо, браток, храни тебя Бог! Спокойной вам ночи, сэр.
 
Перевод Никиты Винокурова
14Гарпии – древнеэллинские божества доолимпийского пантеона, полуженщины-полуптицы с омерзительной наружностью и злобным нравом. Имели обыкновение похищать детей. Английские моралисты-пуритане XVII – первой половины XVIII вв., рассуждавшие о «борьбе с развратом» и «падении нравов» в манере античной риторики, называли гарпиями проституток. Потомки пуритан, т. е. люди из поколения Роберта Сервиса, получившие классическое британское образование, легко расшифровывали коннотацию и понимали намек, вложенный в название стихотворения.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23 
Рейтинг@Mail.ru