«Наследник графа Цеппелина»

Петр Альшевский
«Наследник графа Цеппелина»

© Петр Альшевский, 2021

ISBN 978-5-0055-2332-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На протяжении трех лет я заезжал к нему в Париж, и он, укрывшись в своем особняке, рассказывал мне о себе, отвечая на мои вопросы и усмехаясь над охватившей меня идеей составить из наших бесед небольшую книгу.

Он говорил, что это не нужно, но, если хочешь, работай и не отступай.

Я использовал предоставленную мне возможность и практически не выключал диктофон, вылавливая услышанные, а после и переработанные мною слова, столь долго удерживавшие меня в притяжении этого отстраненно державшегося человека.

По неведомой мне причине войдя к нему в доверие, я пытался быть раскованным и свободным, поражаясь проявляемой по отношению ко мне терпимости, не позволившей ему посоветовать мне больше у него не появляться.

Намеченное я довел почти до конца. За допущенные ошибки с меня, пожалуй, не спросят. Да здравствует рок-н-ролл и буддизм большой колесницы.

Кофе я выпил, большое спасибо, особенно за коньяк, подлитый тобой до краев в мою чашку, где кофе было на дне. Если не возражаешь, давай сначала о детстве. Великом этапе бытия, когда все еще впереди, и ты об этом не задумываешься, с наслаждением довольствуясь настоящим.

Я родился в Москве в 1967-м году, и лет с четырех, уже начиная что-то осознавать, жил в двухкомнатной квартире на Ленинском проспекте. В детский сад я не ходил, сидя дома – родители уходили на работу, оставляя меня сначала не помню с кем, а затем одного, бродящего по комнатам, думая о своем. Я смотрел в окно и играл во взрослого, ставшего лилипутом, в силу чего желающего выброситься из окна; выходя на балкон, я дышал, передо мной открывался привычный вид, и я не обращал на него никакого внимания.

В окно – из окна – мама с папой задерживаются – я не терялся, расставленных мною на балконных перилах игрушечных индейцев не сталкивал, их сдувал ветер.

Они падали, я выскальзывал из квартиры, дверь я не закрывал. Подобрав их с газона, нес обратно, включал музыку, мне очень нравилась одна отцовская пластинка. Кстати, к этому времени отец перешел на службу в МИД, и у папы появились возможности доставать недоступное остальным. В числе прочего и средства для принятия реальности, расширяющейся в моем случае вверх и вкось из-за наличия в ней той самой, кажется польской, пластинки «Rolling Stones».

Я ее ставил и ставил наравне с замечательными историями о Златовласке, бароне Мюнхгаузене, шестая перемена блюд… седьмая перемена блюд… барон наелся, и я поднимаю иглу, вынимаю из конверта наиболее значимое, песня начинается с хорового зачина, затем они расходятся, следует западающий в душу припев… You can’t always get what you want.

Что, папа, это значит?

Ты не всегда можешь получить то, что ты хочешь.

Я в курсе, совсем мало жил, но в курсе, перебегая через дорогу, стремлюсь в Нескучный Сад слушать невидимых птиц, мне хочется обнять каждое дерево, пожелав ему быть не срубленным, я расту, вскоре пора идти в школу. До страшного дня еще месяцев пять.

Мы плывем с отцом на речном трамвае, внимая шуму нашего родного единственного города, за нами с той же скоростью плывут утки. Мне так представляется, спойте и вы, ваши голоса заглушаются двигателем, непроверенные данные об идеальной погоде на завтра не препятствуют мне улыбаться сегодняшнему дождю. Отец не взял зонт. И не уводит с палубы под навес.

Взирай, говорит, промокай, у меня выходной, вернувшись на берег, зайдем в магазин и я куплю тебе лимонада.

Продрогнув под апрельским дождем, я радостно соглашаюсь. В пустынном проулке пьем, передавая, из горлышка, выбравшись на проспект, сталкиваемся с отдыхающими массами, отец не слишком восторгался людьми. Не соприкасаясь с ними, он относился к ним с уважением, но при необходимости контактировать не спешил раскрывать объятия, умело держа дистанцию. Вы сами по себе, я сам по себе, копите деньги, ловите мух, и всего вам наилучшего. На работе его ценили – спокойный, исполнительный, в политическом своемыслии не замечен, плюс крепкая семья, моя мама и я.

Какая ты красивая, любимая! Какой же ты странный, сынок! Первого сентября 1974-го я стоял на залитом бетоном плацу на муторной школьной линейке, куда они привели меня вместе – придя домой, я просил меня больше туда не посылать, но мама сказала, что это обязательно.

Став умным и образованным, добавила она, ты пойдешь по стопам отца, который тогда выбьется в серьезные начальники и посодействует тебе в карьерном продвижении.

Какая-то чушь, пробурчал я.

Ты бы желала видеть его членом Политбюро? – смущенно поинтересовался отец.

Я рожала его не просто так, веско ответила мама, готовя праздничный ужин в ознаменование моего вступления в контролируемую жизнь.

Из под контроля теперь было не выйти. На уроки ходи, уроки делай, задобренный подарками классный руководитель постоянно на проводе – как у него успехи? Негативные сдвиги не наблюдаются? Вы с ним, Ольга Ивановна, без сантиментов, обрабатывайте пожестче, в дошкольные годы мы избаловали его свободой и одиночеством, и я бы порекомендовала вам спрашивать с него поактивнее: ради исправления допущенных нами ошибок.

Душите меня, безжалостно ломайте, я с ранцем в толпе галдящих детей в одинаковой форме, возвышенный настрой пропадает, со мной покончено – не дури, Пашенька. Гляди вон туда. Чей это портрет?

Это Ленин.

Я не сомневалась, что ты знаешь. Да, это Владимир Ильич. А чем он известен?

Он, вероятно, в чем-то знаменитый хороший человек. Но я не настаиваю. Отец мне о нем не рассказывал, а телевизор я почти не смотрю.

В твоем случае смотреть телевизор довольно полезно. Полезнее, чем вести беседы с твоим отцом, не просвещающим тебя истинной роли нашего вождя и учителя. Придется позвонить в его министерство и сказать все как есть.

Не надо, не звоните. Он мне говорил – я только забыл по глупости.

Ну, это другое дело. В субботу после занятий уборка территории – не смей увиливать. Второй раз не прощу.

Бежать от диктата, прятаться в раздевалке, из куртки старшеклассника пропала мелочь, я не брал, деньгами на карманные расходы меня обеспечивали, и я проносил их обратно, у меня все есть. Небо, пластинки, луна – за луной я наблюдал украдкой, поскольку спать меня клали рано. Отоспись и наберись новых сил, в учебе без них никуда, но чему мне учиться, если по правде? Очень многому. Но в школе этого не преподают, там пресс приземленных предметов, я бы не сказал, что мне хотелось летать, однако тупо ползать меня тоже не прельщало.

You cant always get what you want… Я и не получаю. Меня давят и утрамбовывают. Ребята из нашего первого, второго, третьего, четвертого «Б» считают меня сильно задающимся, ставящим себя выше всех, гнилым надменным товарище – это не так. Когда мне не натягивали разум чем-то обязательным, я не чурался общества, с великим удовольствием выходя во двор поиграть в футбол. Без дела с рогаткой я не бродил, у подъезда со скуки не засиживался, но погонять мяч обожал, и достаточно неплохо, парни лет по пятнадцать спорили до хрипоты за право взять меня в свою команду, а над всем стоял дядя Гриша.

Ему было под пятьдесят, он лысел и неопрятно одевался, руководя на нашей площадке всем футболом. Зимой хоккеем: без коньков на расчищенным снегу в крайне редких тогда дутых сапогах или валенках, черная шайба зарывалась в сугроб, на ее поиски бросалась вся участвующая в игре детвора – швыряй точней! мы ее не найдем! будешь сам покупать! По-хозяйски улыбаясь, дядя Гриша нас успокаивал: не волнуйтесь. Я куплю. Не о чем говорить.

Часов в шесть мы собирались у поля в ожидании не идет ли он с работы. И вот слышится крик: дядя Гриша! Где?! Я здесь, чуваки. Сейчас переоденусь и выхожу.

Будучи нашим кумиром он являлся довольно самодовольным мужиком. Забьет метров с двух в пустые ворота и, возвращаясь, твердит: вы видели? Голик-то, а? Нет, вы видели? Такой супер голик.

Приехав из Штатов в Москву, я повстречался у памятника Гагарину с одним моим прежним приятелем, выросшим в том же дворе, и спросил у него насчет дяди Гриши.

Дядя Гриша зарвался, сказал он. Мы все повзрослели, а он относился к нам словно бы играющему с ним по старой памяти народу как прежде от семи до девяти. Однажды он вышел и начал по привычке нас строить – ты за меня, ты за другую команду, ты вообще отдохни… Короче, его послали. Он понурившись ушел и больше никогда не приходил.

Некрасиво сложилось. Я рад, что меня тогда уже увезли.

В Амстердам. Твой отец получил должность культурного атташе, и вы уехали: отец – трудиться в посольстве на благо родины, ты – начинать вершить путь психоделической личности. По приезду в свободный мир тебя сразу проняло? Наркоманы попадаются чаще пьяниц, на железной кровати позевывают с шариком сиреневого мороженого, продвинутому режиссеру для любовной сцены требуются 80-летний и 9-летняя, ты и моложе, и старше.

Мне тринадцать, несчастливое число и возраст под стать, Нескучный Сад мне не увидеть, какой-то я нудный, я себе неприятен. В комфортабельном лайнере меня угнетали злые предчувствия, куда я лечу? Отец знает голландский, но мне же не с кем поговорить, с кем мне говорить? зачем? я и дома предпочитал молчать, в соседнем кресле счастливая мама, она наконец-то вырвалась, папа хмур и остекленевшими глазами взирает в иллюминатор, мы пребываем с ним в схожем расположении духа, пристегните ремни. Объявляется посадка.

Папа, сынок, сынок, папа, я тебя спросил и ты мне ответь, ты и ответь, не я тебя сюда завез, а ты меня, мне, сынок, приказали отправляться в дорогу, не мог же я оставить тебя, я, папа, не напрашивался, не настаивал и ты.

Нам, сынок, завидуют миллионы сограждан.

У них, папа, наверное плохо с головой.

Давай не скажем встречающим, что и у нас с ней беда, если приземлившись, мы не восхищаемся потрясающей ухоженностью аэропорта, скривившись от приятного запаха тюльпанов, они здесь везде, а где одуванчики? В Нескучном Саду я втыкался носом в их желтизну, сдувал на тебя их старость, я громко смеялся, сынок, в ближайшем время, увы, не придется, за нами из посольства прислали автомобиль, мы бы, папа, добрели и пешком.

 

Мама бы, сынок, возмутилась. Она рвалась к этой жизни и я не сумел ее удержать, в моем отделе МИДа мне доверяли как непьющему семейному человеку с необходимым знанием политической обстановки, повсюду, сынок, враги.

В Москве, папа, врагов у меня не было. И у тебя я их не замечал.

Ты еще молод, абсолютно не подкован в вопросах строительства коммунизма или социализма, я что-то, сынок, запутался, мое дело выставки и музеи, организация выступлений ансамблей народного танца и прочие скромные мероприятия. В комитете госбезопасности мне наказали не влезать в насущные проблемы обороноспособности, проявляя инициативу исключительно в гуманитарной сфере.

Отлично, папа, чудесно, болтай на вернисажах, гуляй на банкетах, будь другом нетрезво галдящей элите, и я себе кого-нибудь найду.

В Амстердаме я впервые близко увидел черного. Остановившись, разглядывал, наверное, он достойный и неожиданный, у него есть сын, мой сверстник, в этом могут быть сомнения, он несколько оборван и столь же внимательно смотрит на меня, не отводя глаз, как и я от него, затем он что-то говорит, я не понимаю, но запоминаю. Произнесенные слова сложились в музыкальную фразу, поддавшуюся переводу через два месяца моей жизни в Голландии. Я ни к кому не обращался за помощью, старался перевести ее сам, и мне удалось. Тогда он сказал: «Детям не продаю».

Вероятно, он торговал наркотой. Судя по оранжевой кепке являлся патриотом. Мое праздное любопытство показалось ему заинтересованностью в срочной дозе, у него все с собой, но у него и принципы, его моральный каркас в прекрасном состоянии; почесав плечом ухо, он первым развернулся, я первым ушел. Направившись к посольству, водил пальцем по витринам дорогих магазинов, не представляя, что мой палец – стеклорез. Не представляя себе этого с громадным безразличием, я, заложив руки за спину, высоко поднимал правую ногу, протаскивал, шаркая, левую, из кофеен сочился тошнотворный сладковатый аромат, прохожие мягко отодвигали меня со своего пути, я им органически чужд, они хотят меня уничтожить. С ледяным спокойствием в чужой стране пожрут русского мальчика; да это нелепо, им не обломится, на моей стороне генетическая закалка и здоровая кровь, я маленький, но уже человек – с развитым мышлением и слабым голосом, готовым окрепнуть и не молить о пощаде, распевая в пламени костра оберегающие блюзы.

Познакомив меня с творчеством Мадди Уотерса, отец говорил: это существенно. Можешь мне доверять. Тебя зацепит и тебе повезет.

Скучая по Москве, я плохо спал, бросал тело в рывках с бока на бок, мое самообладание оставляло меня, художественные открытия оказывали посильную поддержку – в соленом, непригодном для жизни океане существования я бороздил каналы на льдине из пресной воды, попутно откусывая от нее спасительные куски, рядом восседали Мадди Уотерс с Би Би Кингом: сядьте на корточки. Не отморозьте себе ничего. Вы – супермены, я – супермен, вы чуть безумны, я чуть безумен, взобравшись на нижний этаж перевернутой башни я заснул раньше, чем думал и уже вижу сны в несерьезной позе трясущегося зародыша, добиваясь ощутимого результата, у меня такой информации нет. Задранный ковер сойдет за откинутое одеяло, лежащий на полу ребенок заслуживает уважения, ему тривиально легко совладать с накалившейся обстановкой в его юных мозгах, механики починят самолет и я полечу. Не просыпаясь. В Москву.

Ты летал, сынок?

Скоро, папа, полечу.

Мы слышали, как ты кричал прошлой ночью.

Не разобрали о чем? Для планирования дальнейших путешествий это были бы ценные сведения.

Даже так, сынок?

Если ты мне приснишься, я непременно уговорю тебя отправиться со мной.

С ним я бы пошел куда угодно, надеюсь, и он со мной, но отец постоянно занят, и я его понимаю, я не пристаю; довольствуясь малым в весенние пасмурные дни, общаюсь с улыбчивыми ребятами из посольства, привыкшими к загранице и оторванности от дома, равняясь на своих родителей, как правило людей с низменными интересами. Получше одеться, создать впечатление, побольше накупить – такими мне виделись и они, и моя собственная мама, не знаю каким образом пробившая отцу назначение а Амстердам, абсолютно не догадываясь, что там он вконец превратится в колоритного индивида.

Мне ясно. Элементарная логическая цепочка: высокодуховный человек – Амстердам – марихуана. Обнаруженный на балконе медведь. С крыльями? А иначе как бы он смог. Держа над головой газету от палящего солнца. Она загорелась, начал падать снег, болезненная неуверенность в достаточности самодостаточности растворилась в гуле танковых учений, проводимых на полигоне покинутой родины: твоего отца заела ностальгия?

Его и в Москве изводила тревога. Тот ли я, кто не сегодня-завтра помудреет? Удержусь ли я в рамках, избавляя от неудобств зависящую от меня семью? Проигрывая в уме гипотетические комбинации, папа безостановочно прогрессировал в известном только ему направлении: я сорвусь – меня осудят – поймать меня у них не выйдет; я отважусь на поступок – меня скрутят и поместят в клинику – пострадают близкие; предпочтительней на все наплевать, но не в Голландии, а заранее, никуда не уезжая, ты чего, сынок? спасибо за заботу, я с тобой, не беспокойся, воспитывая в себе готовность к борьбе, тебе не помочь мне в поднятии тяжестей, имея взволнованный вид, я говорю: давайте жить по-настоящему. Будет немного больно. Круг обязанностей строго обозначен, дело не должно пострадать, посол вызывает на разговор и стучит кулаком по столу, указывая на недостатки, наверное, это хорошо.

На отца жалко смотреть. По определенным причинам он редко мог соответствовать предъявляемым требованиям, и, мама, закусив губу, продолжала в нем разочаровываться; запланированный выезд на природу отменяется ею ради посещения нетрадиционного специалиста: подконтрольного конторе араба, занимающегося снятием порчи – отец, поругавшись, не пошел. Упрямо спорил с ней пока не сдался.

Взяв меня за руку, поехал к этому мутному целителю, но того не оказалось на месте, и мы сели в автобус, закрыли глаза, ушли в себя, отец заметно нервничал, бормоча о неслучайных ошибках, упоминал и о находящейся в опасности Кубе, подбирающейся к пупку электродрели, принесенной в посольство крысе; зачем же, сынок, ты ее припер?

Она сама подошла и, вцепившись зубами, повисла на моих брюках.

Люстры, крысы, бриллианты – сколько интересного мусора. Упакованные дамы чокаются казенным хрусталем, заглатывая фуа-гра со свежим манго, пожирают осетрину под крабовым соусом, где-то там в кастрюле дозревала крыса, конкретно на меня повар не показывал, и это не ты, это не я, я бы не подбросил: для повышения твоего престижа, я бы осмелился, а так нет, осмысленно нет, тебя не арестуют по подозрению в шпионаже?

Нет. Какой из меня шпион. Кто мне доверит секреты и поставит себя под удар… втайне от мамы я сгораю изнутри, примеряя подаренную удавку.

Сними ее, папа. Используй ее, как лассо.

Крутая мысль, сынок, но кого же арканить, кому вещать тягучим шепотом: я выпадаю из обоймы, даю запоминающиеся осечки, недели на две меня еще хватит, выбежать бы из бани на мороз – не для закалки. Мне просто жарко, ужасно душно, не затевай, сынок, мою игру и ты станешь значительнее меня. И твоей мамы. Я же любил твою маму. Попав, как сказано у Ростана в «Амура хитрую засаду», с первого взгляда понял, что у меня с ней не пойдет, однако возобладали чувства вырубающие голову, потворство маминым понятиям о счастье занесло меня на чужбину, где не нужно проявлять особых способностей, если ты в штате и на зарплате. Ничего… все путем… и в животе колики.

Я не прерывал его выступление. Дослушав, сочувственно хлопал по плечу и выходил прогуляться перед сном, с удивлением натыкаясь в парке на нашего кэгэбиста, напряженно сидевшего под фонарем, разложив на коленях рисунки с животными. У Евгения Петровича коала, бизон, альпийский козел… Вас заводят зоо-картинки? – спросил я. – Это не беда. Мы в свободной стране.

Ступай откуда пришел, Павел, – недобро прошипел он. – Уже поздно, и тебе нечего здесь расхаживать, провоцируя различных извращенцев, которых полно в капиталистическом мире. И побеседуй с отцом. Окажи на него влияние, втолковав ему истинное положение вещей; наши с ним разговоры ни к чему не приводят, и мне надоело его вялое рукопожатие и расходящийся по всему посольству запах марихуаны. Это же беспредел! Он говорит: это не я – это беспредел, но я не виноват, я выясню кто этим занимается, не надо! не берите на себя мою работу. Учти, Павел – если вас отправят обратно, приличной работы ему не найти, придется идти трудиться на какой-нибудь мопедный завод, в общей, ты на него повлияй. Твой батя дурит по-крупному, и мы будем вынуждены принять меры.

Пожалуйста, принимайте, я с удовольствием вернусь в Москву; находясь здесь я ничего не выигрываю, нет смысла отрицать, что близится голодная пора, но мама закончила институт торговли, она нас прокормит, позорный голландский эпизод не простит; из крана навязчиво капает – сочти за весеннюю капель и возрадуйся случаю порадоваться, отпихивая ногой водолазов с Лубянки, плыви и надейся, я вырос из очередных ботинок, которые мне нравятся, и хожу в них поджав пальцы. Не требуя новых, привыкаю к экономии. У Дома Рембрандта покупаю диковинные хот-доги, готовясь отказывать себе и в мелочах. Я крепкий парень. Мне это понадобится.

В Голландии принято с малолетства скрашивать обед легким алкоголем, но я не пью, табак не курю, о траве в деталях не знаю и не прошу дать попробовать, у отца и без меня море неприятностей, а обращаться к посторонним людям мне нежелательно. Общение с наркодилерами ослабляет: максимум можно спросить дорогу; тебе, мальчик, куда? Ты по виду такой молодой и увядающий, стоя на месте, тяжело дышишь, у тебя выбор между смирением и рывком, пересечь в одиночку границу ты не рискнешь.

Я бы попер, продравшись через лес с заграждениями, успокоился и разочаровался – я шел не сюда. Моя земля дальше. В посольстве о ней никто не вспоминал: мужчины в костюмах, женщины в длинных платьях, задаренные дети забыли и помнить, где они вылезли на поверхность из могил своих предков, рассказывавших им сказки; я люблю русские сказки. Я боюсь повзрослеть и запутаться, научившись открывать банку «кока-колы» с сопутствующим хрустом в висках. И вопрос не в людях. Людей я и здесь избегаю, и в Москве к ним излишне не стремился, важна некая атмосфера… наполнение воздуха… когда есть на что опереться. В Амстердаме у меня с этим худо. Не влезаю на деревья, не подхожу к оврагам, из проезжающих машин ревет популярная мерзость, глубокая музыка тоже звучит, но ее не слышно – слушающие ее ценители интеллигенты, и делают это тихо. В будущем мне бы хотелось быть как-нибудь связанным с музыкой. Уяснять сущность духа под тенью перебитого крыла.

Мысли, определившие мою дальнейшую судьбу, зародились именно в Амстердаме среди тотального засилия сытости и энергетики назревающего скандала.

Теплая, теплая, в царапинах неразгаданность, парящая неподалеку от небес, не мешай мне говорить тебе правду, обвивающуюся вокруг нас тонкими кольцами: в рукопашной схватке с пряничными человечками не обошлось без гитары, зачем-то приобретенной отцом накануне представительного фуршета с участием членов королевской семьи.

На пальцах кровь, на пальцах рук, стриг ногти на ногах, ножницы соскальзывали и протыкали пальцы, приведите аргумент, отключите защитное поле; потребовав внимания, папа выбрался на середину и ударил по струнам. Не умея играть, ударил во второй раз гораздо сильнее. Принялся лупить и лупить, негромко приговаривая: вы пришли. Вы реальны. У нас куча общего, куча фантастически большого проходит мимо над вами и нами. Вы реальны. Сатана вами доволен. Почистите мне яблоко, я опасаюсь брать нож – могу не сдержаться. Вы гости. Вы у нас, но все мы тут, тут мы гости, гости все мы, и вносим дисгармонию, полагаясь на видимость, собравшихся господ роднит неприглядная окостенелость в отношении к незримому, чуждому любой проводимой политике…

Лилась сумбурная русская речь. Голландцы изводились в попытках тактично улыбаться, наши ответственные лица захлебывались безмолвной яростью; на следующей неделе предстоит высылка. Отец примет их решение без единого вздоха. Я собираю пожитки, предвкушая долгожданную встречу с Нескучным Садом – в те дни я не мог и подумать, что окажусь в Москве только спустя одиннадцать лет.

Твой путь лежал в Париж. В небезызвестный город, куда вы прибыли в совсем ином статусе – проклинаемыми невозвращенцами. Родина на вас взъярилась и «плевала на Каина с Иудой синими болотными огнями». Цитата из Горького. Пущенный по следу комитет. Через щель в заборе собака смотрит на козла: капитан подлодки не так уж и глуп – сидит и плачет над мужской фотографией; когда же из воды появится его голова? Побег был подготовлен?

 

Полагаю, да. План разрабатывала мама, а она сторонится непродуманных экспромтов. Ей не свойственно смятение души: поведение отца лишь ускорило воплощение досконально просчитанного варианта расставания с советским паспортом, и мы пошли у нее на поводу – меня не спросили, папа не посмел возражать. Ему до лампы. Хотите в Москву, поедем в Москву, предлагаешь порвать с прошлым и связаться с западными спецслужбами, ладно, я с тобой, но мне нечего им сообщить, мало-мальски секретной информацией я не располагаю, в пахнущей валидолом приемной все оттенки танцующих языков пламени, мы проветривается над железнодорожным плотном, раздельно добравшись до вокзала, как с хвостом? Мне дали четкие указания. Трое плотных мужчин в шляпах беседуют на смеси голландского и французского, отец, накинув на руку легкое пальто, выразительно смотрит в никуда, мама подталкивает меня в вагон. Мы едем в пригород на всю субботу?

Мы, Паша, уезжаем навсегда.

Навсегда из Амстердама?

Я бы так не сказала. Как раз в Амстердам мы еще сможем вернуться.

А куда не сможем?

Туда, Павел, туда… Ты скоро поймешь.

Я несомненно, я вникну, нас доставляют под охраной в столицу Франции, везут по ярко освещенному Парижу, рекомендуя воодушевиться и не выглядеть столь утомленными, и ты, мальчик, не хнычь. Идиоты… Разве я когда-нибудь хныкал. Опасений в достатке, но я ношу это в себе, только и делаю, что бодрюсь, по лестнице на гору, по лестнице с горы, трусливое убожество, мне не освободиться из-под опеки, я на иждивении у отца, он теперь безработный отщепенец, едва ли нас привезли сюда нищенствовать, мама должна была все просчитать, тянущиеся из приемника мелодии вызывают во мне разноцветные вспышки, лиловый и зеленый описывают дугу над подголовником водительского кресла, коричневый и серый относятся к насупленному папе, завтра мне исполняется четырнадцать. Никаких подарков я не жду.

Мы подъезжаем к воротам, открывающимся без малейшего скрипа, кривоватая аллея идеально выстрижена, в особняка организована встреча, прислуга кланяется и сует отцу поднос с шампанским, чем мы расплатимся? Кто снял для нас подобный замок? Входи же, Паша, сказала мама. Вытри ноги, ну ты вытрешь, слава богу, ты воспитанный парень и не опозоришь меня перед твоим прадедом. Перед кем?

Вот перед ним.

Подтянутый невероятно древний старик в пушистом свитере протягивает мне морщинистую ладонь, глухо рассмеявшись, придвигает к себе и крепко целует в щеку. Я пребываю в сомнениях. Я весь обмяк. Ловлю взгляд отца, но он, почесывая подбородок, отвернулся к стене.

Добрый вечер, Павел.

Здравствуйте. Здравствуйте. Вы меня извините, однако если вы хотите начать беседу, начинайте ее сами.

Складно говоришь, мне нравится. Мы найдем с тобой контакт, я убежден. Никуда, ха-ха, не денемся. Ты заколдован совковой действительностью, но жажда свободы в тебе жива, за потуги воспрепятствовать тебе в ее обретении ты удушишь, правильно, Павел, ты пришелся мне по сердцу.

Тебя касается губами неизвестный тебе дед, ты не ропщешь и не бьешь ему в пах, родная кровь. Ее влияние всегда ощущается. Но неужели ты не знал к кому едешь? За все время тебе никто не рассказал, что в Париже доживает свой век такой родственник? С особняками, счетами в банке, с неизбывной тоской по Родине. Она вас объединяла?

Все полтора года, которые я провел в Париже, почти ежедневно ведя затяжные разговоры с моим славным прадедом Андреем Николаевичем Серковским, удивительным человеком, сохранившим и русскую удаль, и юношескую придурь, мама лгала не мне – всем.

Мой дед, писала она в анкетах, был истинным пролетарием, заслуживающим доверия выходцем из рабочей семьи. Идейным токарем, погибшим на Гражданской войне в боях с армиями генерала Юденича.

Не говоришь же ей правду: мой дед, князь Андрей Серковский, не приняв вашу революцию, отплыл из Крыма в Константинополь; поклявшись на верность царю и отечеству, не складывал оружия до осознания полной безысходности дальнейшего сопротивления; обосновавшись в Париже, поддерживал связь с дочерью, а затем со внучкой, обещая способствовать побегу – изыскивайте лазейку. Ищите возможности. Мама искала. За отца она вышла по любви, но, увидев его перспективы, подпихивала и пододвигала: уважай нужных людей, активизируйся на собраниях, почаще приглашай с нам второго секретаря райкома. Отчаянный алкоголик. Я его отлично помню.

Низкий лоб, обвислые щеки, молодая жена, бессмысленно бормотавшая: благодарю за обед. Вы мои друзья. Обретя друзей, я осуществила давнюю мечту. Могу сказать определенно. Теперь в это уже можно поверить.

А я в Париже, я не верю, слыша шаги тяжело ступающих голубей, не питаю иллюзий по поводу дружбы с престарелым князем; оледенев от непонимания происходящего, нарочито диким голосом вопрошаю: вам девяносто?

Зови меня на «ты».

Тебе сто?

Всего восемьдесят шесть. Закончив с материальной деятельностью, я покину землю отретушированной птичкой предположительно в районе «Комеди Франсез».

Вам… твой юмор по мне.

Кто поставил на мой стул блюдце с абрикосами?

Надо смотреть, куда садишься. Но тобой овладевает всесторонняя слабость. Старческие слезы капают в пустой таз, неприятным звуки раздражают дворецкого Лорана; он настолько деловой и холодный – у него бы классно получилось сыграть в кино наркомана.

Ха-ха, я ему передам, ну ты и шутишь, кхе-кхе, как же ты меня радуешь, моя суть! моя порода.

Не тот был не там, не приспособившись к переменам, пил с утра жидкий какао, от пролитого кипятка на ляжке волдырь – это не только нервы. В бездонном бассейне разные состояния мозга. Плескайся, Павел, поблескивай краснеющими глазами, князь берет на себя заботу о нашем пропитании, не сразу найдя взаимопонимание с моим осунувшимся отцом, соблюдающим особую осторожность, шаря по Латинскому кварталу в поисках травы.

Отныне ему надлежит опасаться и полиции, и агентов КГБ, еловые иголки ассоциируются с отравленными шипами, редкие ели проходят этап развоплощения, индивидуальная реакция на их исчезновение выражается в пугающей парижан тряске плечевого пояса, я хожу за ним и смотрю на небо. С моста Инвалидов на Сену. Мгновенно останавливаясь, пытаюсь догнать, мне есть чему у него поучиться, большинство цепей сорвано, но некоторые еще держат, как бы я мечтал сорваться в Москву, под персиковым деревом ни шороха.

Персиковое, папа – не ель. Персиковая ель, сынок – я въехал. Шумы и вопли, резкие перепады настроения, манящие ароматы, где-то жарят мясо или пожар и горят люди, какие быстрые светящиеся комары. Во множественном числе и они, и я, потому что со мной ты, дай мне полтора часа и я вспомню кто спровоцировал меня порвать с Родиной, эй, женщина! Вы чуть не сбили меня с ног! Прет и не глядит на кого… А мы глядим, мы осмотрительны, ты доволен, сынок?

Я давно доволен.

Будущее для тебя, прошлое для меня, я оглядываюсь назад и учащенно моргая, фокусируясь на подернутых туманом видах с набережной Нескучного Сада, тут же выступает пот, слежащиеся воспоминания кладутся на конвейер забвения, я и на следующей неделе буду в Париже.

Хозяйничающие в эфире шансонье угнетают по-черному.

Князь заказывает из ресторана филе оленя с грушей и жирного тунца в противном чае; пожуем, господа, и в преферанс: о правилах вы осведомлены, моя манера падать на мизер сулит вас немалые перспективы; что у тебя, Павел? Шесть вторых. А у твоего отца Владимира? Он снова пас.

Ты пас, Владимир? Я пас, князь.

А ты, Павел?

У меня шесть вторых.

Не повторяй – я помню. Идя на шесть третьих всего с четырьмя бубнами без туза, я совершаю опрометчивый поступок… имеется прикуп… семерка пик и восьмерка червей… вы меня, разумеется, завистуете, и я решительно подсяду, за семьдесят лет я привык. Свою дебютную пулю я расписал еще до революции в богемном салоне на Ордынке, чья хозяйка мадам Гастон носила мужское имя и предпочитала привлекать молоденьких аристократов для занятий любовью с истинно мужской безжалостностью… Тебе, Павел, знать об этом рано. Ты уже узнал, и твое время придет с той же очевидность, как ушло мое. Я тебе не лгу. Я чувствую и верю.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru