«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

– Они ко мне приставали, – ответила Анфиса. – А он проходил мимо и вмешался. Надавал им по мордам.

– Домогались? – процедил Сагдеев. – До моей тепленькой девочки? А ты, мужик, за нее заступился?

– Дело чести, – сказал Макеев.

– Они успели подгрести и приступить, – недоверчиво промолвил Сагдеев, – затем пошла драка, и все за какую-то минуту…

– Ты пробыл в магазине гораздо дольше, – сказала Анфиса. – С силами собирался?

– Кассу искал. Ну а вы чего остановились? Прохожие! Быдло любопытное… Идите! Дрянь прохожая… двух лежащих товарищей я не криками от нас отошлю.

– Я наказал их соразмерно, – обеспокоенно сказал Макеев.

– Ага! – воскликнул Сагдеев. – Нет. Вот теперь они огребут по заслугам.

Алексей Сагдеев выхватывает пистолет и стреляет в лежащих. Анфису Баеву охватывает ужас. Подобного рода ощущение продирает и Дмитрия Макеева.

– Вы их убили, – пробормотал Макеев.

– Я этого и желал, – сказал Сагдеев. – Двигаем отсюда, нечего тут торчать.

Засеменивший Сагдеев и потянувшиеся за ним Макеев с Анфисой покидают место преступления.

В СЕГОДНЯШНЕЕ время Макеев и Тепляков продолжают в том же кабинете ту же беседу.

– Твое сближение с Сагдеевым, – сказал Тепляков, – стоило нам двух жизней наших офицеров. Ну, никак мы не могли вообразить, что он будет стрелять!

– План с приставанием и незамедлительным появлением постороннего рыцаря принадлежал исключительно вам, – напомнил Макеев.

– Не скажи мне Анфиса, что он дельный, я бы на него не поставил.

– Анфису Сагдеев обожал, – промолвил Макеев.

– Боготворил, – кивнул Тепляков. – Но четыре месяца назад она пропала совершенно бесследно. Вычислил ее Сагдеев, проявил-таки ум… тебя-то он не подозревает?

– Зачем ему тогда с Шервинским меня сводить? – осведомился Макеев. – Давно бы замочил и никаких кафе.

– Встреча назначена в поганой забегаловке, – констатировал Тепляков. – Почему не в шикарном ресторане?

– Мне надо было спросить?

– Не думаю. Нам за тобой присмотреть?

– Посадить своих людей в кафе, расставить их вокруг… спугнете! Шервинский ко мне даже не подсядет.

– А если вообще придет не он? – спросил Тепляков.

– Если кто-нибудь возьмется выдавать себя за Шервинского, я вряд ли его раскушу.

– Мундштук, – сказал Тепляков. – Из старого, уже иссякшего источника я когда-то получил информацию, что Шервинский как будто бы через мундштук курит. Ты погляди. Особенность видная!

СТЫЛЫМ зимним вечером возле кафе, промерзая, стоит фактурный финансист Федор Зуев.

К нему подходит случайный мужчина.

– Сигаретой не угостите? – спросил он.

– Не курю, – ответил Зуев.

В ОККУПИРОВАННОМ неотчетливо бубнящими посетителями кафе полностью отмобилизованный Дмитрий Макеев делит стол с расплывчатым сорокалетним господином, пользующимся среди прочего и фамилией Шервинский. На Макееве куртка, на Шервинском пальто, перед мужчинами формально заказанные салаты, через несколько столиков от них притягательная и одиноко сидящая Евгения Никонова разговаривает по мобильному телефону.

– В куртке не жарко? – поинтересовался Шервинский.

– Но ведь и вы пальто не снимаете, – сказал Макеев.

– Я пришел позже вас и еще не согрелся.

– Что-нибудь для согрева возьмем?

– Пожалуй, обойдемся, – сказал Шервинский. – Для сухой беседы данное, не очень уютное кафе – заведение приемлемое, но для задушевных возлияний удачным местом оно мне не кажется. Да и контакт у нас пока не тот.

– Покурим? – спросил Макеев.

– У меня с этим трудности.

– Хотите бросить?

– В тупой форме, – ответил Шервинский. – Вся острота хотений оставлена мною там…

– Где?

– В прошлом. А вы не сообразили? Сагдеев мне докладывал, что разум у вас ничего.

– Это его мнение, – сказал Макеев. – А к его мнению вы, по словам Сагдеева, прислушиваетесь.

– Блестящее дополнение, – усмехнулся Шервинский. – Мнение. Дополнение. Мышление.

– Да, – кивнул Макеев.

– Ваше мышление не прямолинейно и его подобный склад вам неоднократно поможет. При условии, что вы в его изгибах не заплутаете. Неадекватного подручного я подле себя держать не стану. Вы в армии служили?

– Не привелось.

– Сразу в милицию пошли?

– Я абсолютно не понимаю, о чем вы говорите, – пробормотал Макеев. – Откуда у вас такие… от Сагдеева?

– Я бы покурил, – сказал Шервинский.

– Ну, курите.

– Мне будет непривычно. Я использую мундштук, а он куда-то запропал – идя в кафе, я за ним полез и не нашел. Тут в кафе мундштук мне не пропадут?

– Я спрошу.

– Заодно их отношением к ирландскому Албею поинтересуйтесь.

– Сорту пива? – спросил Макеев.

– Святому Албею из страны Ирландии, отдавшему на съедение львам табун небесных лошадей. Вы его поступок приветствуете?

– Всех обстоятельств дела я не знаю, а без этого рассуждать о виновности или невиновности не пристало.

– Кому? – осведомился Шервинский.

– Гражданину. Любому – не обязательно из органов.

– Я уразумел, – сказал Шервинский. – Поглядите, что у вас за спиной.

Обернувшийся Макеев не замечает ничего необычного; повернувшись назад, он видит направленный на него Шервинским ствол.

– Посмотрели? – спросил Шервинский.

– Всмотрелся, – пробормотал Макеев.

Шервинский, одобрительно подморгнув обеими глазами, стреляет, Макеев хватается за разодранную пулей грудь, услышавший выстрел народ разделяется на тех, кто волнуется и тех, кто от еды и общения не отвлечен; разговаривавшая по телефону Евгения Никонова окоченело сидит с открытым ртом. Шервинский прячет руку с пистолетом под пальто, оглядывает пространство кафе и степенно встает из-за стола.

– Вы, – простонал Макеев, – вы…

– Я, – промолвил Шервинский.

– Вы… вы Шервинский?

– Нет.

Шервинский поднимает воротник, выходит на улицу, проходит мимо подозрительно покосившегося на него Федора Зуева; смертельно раненый Макеев находит силы нащупать за пазухой пистолет и последовать за Шервинским; шатаясь, вывалившись за порог, Макеев падает у ног Федора Зуева. При ударе тела об асфальт пистолет из руки Макеева вылетает. После непродолжительных размышлений и озираний его подбирает Федор Зуев. Пистолет засовывается им за пояс, Зуев спешно движется прочь от кафе; у себя в квартире, поискав глазами подходящее место для тайника, Федор Зуев вперивается в экран выключенного и стоящего в нише мебельной стенки телевизора.

Изогнувшийся Зуев запихивает пистолет за телевизор.

ЗА РАБОЧИМ столом в обставленном и раскрашенном с буйной фантазией помещении финансового отдела Федор Зуев сидит с ссутулившейся спиной и устремленным в документы взором; рассерженная Елена Никонова, занимающаяся финансами усиливающегося модельного дома совместно с Федором, недовольна как сегодняшним поведением Зуева, так и вчерашним.

– Эту тему мы молчанием не обойдем, – заявила Никонова. – Я думала, ты заготовишь в свое оправдание целую речь, а ты, видите ли, настроился сделать вид, будто бы ты не убегал и не бросал меня в кафе, где стреляли.

– Всего однажды, – сказал Зуев. – И не в тебя – тот, кому досталась пуля, упал прямо у моих ног. Ты-то полиции дождалась?

– С чего мне это? – фыркнула Никонова.

– А мне с чего? Шастать по повестке свидетелем не больше твоего я стремлюсь.

– Я поспешила уйти не поэтому. Меня потащило наружу чисто эмоционально… из-за испуга.

– Ну, а я головой сработал, – сказал Зуев. – Привлек ее по необходимости, чтобы усилить свои позиции, которые были куда сомнительнее ваших. Вы-то все, когда кто-то стрелял, сидели внутри, а я отчего-то стоял на улице… суровый следователь меня бы вволю помытарил, выспрашивая, почему же я столь особенный.

– В двух словах, разумеется, не объяснишь, – усмехнулась Никонова.

– Конкретно про вчера я бы сказал, что из кафе я вышел один, потому что мы с тобой уже поели… и ты захотела поговорить по телефону. С мужчиной?

– Тебя не касается, с кем.

– Вот я и вышел. Зачем мне тебя смущать? Мерзнуть на морозе и теряться в раздумиях, с кем же ты в обход меня крутишь, с моей стороны культурнее. М-да… одному думается мощнее.

ВЫСТАВЛЯЯ вперед себя левое плечо, Федор Зуев наедине со своими мыслями протискивается сквозь создавшееся у станции метрополитена людское сборище; раздвигаемые Зуевым люди на него не смотрят, каждый из них, как и он, поглощен собой, Федор Зуев залезает в маршрутное такси, проходит вглубь салона и садиться рядом с протянувшим ему руку знакомым – приветливым наладчиком Максимом Кирюшиным.

– Хай, – сказал Кирюшин.

– Хэй-хэй, – пробормотал Зуев.

– Почему не на машине?

– Не успел зимнюю резину поставить.

– А теперь что, поздно? – спросил Кирюшин.

– Куплю новую и тогда… Горпакова из восемьдесят восьмой квартиры знаешь?

– У него вроде синяя «хонда».

– Ни хрена у него нет, – сказал Зуев. – Моя резина лежала у Горпакова в гараже, и когда гараж обокрали, мою резину единым махом с его «хондой» сперли. Этакой вишенкой на торт… сами того не ведая, воры пересадили на общественный транспорт сразу двоих.

– Но тебя-то ненадолго. Твое «рено» сегодня с утра я видел.

– У подъезда или где-нибудь на трассе? – осведомился Зуев. – Если на трассе, то его угнали.

– По дорогам прочие похожие ездят, но твой неподвижен. Настолько завален снегом, что выглядит, как ничей. Крут ты с ним. У тебя на работе ты, вероятно, белой вороной считаешься. У вас в модельном доме приветствуется мягкость, обходительность – люди же у вас утонченные. С повышенной ранимостью из-за некоторых особенностей и надобностей… творить. Изобретать фасоны.

– Я занимаюсь финансами, – промолвил Зуев. – Их творчество мне по барабану.

НА ОСНОВАТЕЛЬНОМ столе разложены плотные листы со схематичными набросками будущих одежд – в обоюдной заинтересованности над ними склонились чопорный директор модельного дома Роман Доловинин и цветасто разодетый модельер Афанасий Костенко; директор волнисто проводит пальцем по одному из листов, модельер, задействуя авторучку, тут же придает творению новые контуры, на стоящего в дверях директорского кабинета Федора Зуева директор и модельер не глядят. Терпение Зуева истощается.

 

– Вы будете меня слушать? – поинтересовался Зуев.

– Ты, Федя, нам не мешай, – откликнулся Костенко. – У нас тут образовалась срочность… ты погоди.

– Чего погоди? – возмутился Зуев. – Моим временем не тебе распоряжаться! Меня звал не ты, а директор, и я подозреваю, что вы, Роман Васильевич, желаете выслушать мое взвешенное суждение относительно вашей идеи сменить банк. Поданную вами мысль я обдумал. Соотнеся рейтинг надежности с предлагаемыми выгодами, я в порядке очередности вам перечислю. Надо?

– Банков мы коснемся в свой час, – сказал Доловинин. – Сейчас я позвал тебя насчет Будды.

– Кого? – не понял Зуев.

– Заказ у нас! – воскликнул Костенко. – От театрального сообщества, пожелавшего, чтобы мы для яркой мистерии о Будде костюмы смоделировали и пошили. Из-за важности данной персоны наш директор поручил проект мне, ведущему модельеру, и кое-что на суд Романа Васильевича я уже принес. Есть интерес – подойди и оцени. Роскошные намечаются наряды!

– У меня Будда с ними не ассоциируется, – пробормотал Зуев. – Он же вроде отшельника… в расползающихся лохмотьях. Не в фирменных же тряпках.

– До того, как уйти из мира, – сказал Костенко, – Будда был богатым царевичем, жившим во дворце со всеми вытекающими – девицами, тусовками, эксклюзивными одеждами, бесконечными пирами и развлечениями, об этом Будде постановка и будет. Будда будет… будто Будда… хмм. Будду—отшельника современная публика бы проигнорировала. Он бы даже на премьеру зал не собрал.

– Может быть, – кивнул Зуев.

– Я отвечаю! – заявил Костенко.

– Твоя убежденность тебе не уродует, – проворчал Зуев. – Меня-то, Роман Васильевич, вы зачем вызвали? Что я поведать вам должен?

– Тебе, – сказал Доловинин, – следует проанализировать, не оскорбит ли этот спектакль чувства верующих. Втихую пусть возмущаются сколько хотят, но активная форма чревата – помимо актеров и режиссера, гнев ведь и на нас падет. Возвращайся, Федор, к себе и поразмысли о том, какая у нас вероятность увидеть из окон разъяренных буддистов, офис нашей конторы шагающих громить.

Федор Зуев задумался. Совершив переход из директорского кабинета в финансовый отдел, он сел за стол и сковал себя столь сильным умственным напряжением, что Евгении Никоновой стало за него боязно.

– Ты бы носорогов по извилинам не слишком гонял, – сказала Никонова. – Они с топотом и хрипом там у тебя носятся, а чего-нибудь отыскать не по ним – не тот они вид. Не собаки. Тебе сказано подумать, но если ты совершенно не в теме, то что ты надумаешь? Да ноль. Что о Будде, что о… квазарах.

– Это кто? – спросил Зуев. – О квакерах я слышал, а о квазарах… с религией связано?

– Кажется, с астрономией. Я уточню в Интернете. О Будде поглядеть?

– Взять и набить «Будда»?

– Все так делают, – сказала Никонова.

– Но тут же случай особый. Все-таки Будда… имя громкое, а кто под ним скрывается я, к моему стыду, почти не знаю.

– Он – основатель буддизма.

– А что есть буддизм? – поинтересовался Зуев.

– Мне припоминается, что буддисты бережно относятся ко всем живым существам. Забравшегося в огород зайца на вилы они не поднимут. И в скачущего мимо участка павиана копье не бросят.

– Хоть я и не буддист, но и я бы не метнул.

– Ты по доброте душевной, а буддисты из-за веры в переселение душ. Разница между вами огромна. Перед тобой просто павиан бы пронесся, а буддист бы увидел перед собой своего сколовшегося героином кузена или умершего от старости прадедушку. Он мог их при жизни ненавидеть, но когда они переродились, убивать их для него непозволительно. И кстати, чертовски опасно – перерождения-то на этом убийстве не закончатся. Павиан переродится в человеческого младенца, разовьется в усатого, порочного кабальеро и придет мстить. Не посмотрит, что перед ним родственник. Как и тот не посмотрел.

– В сути буддизма, – пробормотал Зуев, – ты, по-моему, что-то напутала. Я пойду в книжный и серьезную книжку о Будде куплю – с описанием его личности и учения, им внедрявшегося. Я в него углублюсь. До отпущенных мне пределов. А они….

Вскинувший подбородок Федор Зуев оценивает собственные познавательные возможности нисколько не пренебрежительно.

В КНИЖНОМ магазине он вертит высоко поднятой головой и, углядев сплюснутую, ничем не занятую девушку в форменном одеянии, вальяжно движется к ней.

– Будда у вас в каком отделе? – спросил Зуев.

– Книги в философии, – ответила Маша. – Настенный календарь, если такой имеется, там же, где и остальные календари – развернитесь, пройдите и слева.

– И на календаре я самого Будду узрею?

– А что вас удивляет?

– То и удивляет, – промолвил Зуев.

– Не понимаю, чему тут удивлятся. Календари с православной тематикой поступают в наш магазин абсолютно точно, а страна у нас, как ее… многоконфессиональная. Глядишь, и Будду для кого-нибудь размножили. Я не в курсе. Идите к календарям и спросите у той девушки, которая при них.

– Да не нужен мне календарь, – резко заявил Зуев. – У меня и в голове его не было, пока вы мне о нем не сказали. За язык я вас не тянул.

– Вы что, скандалите? – выдохнула Маша. – За книгой о Будде он пришел!

– Именно что за книгой, а не за календарем. Календарь всплыл из-за вас!

– И из-за какого паршивого календаря вы тут на меня орете?!

– Ни к чему тебе так, – процедил Зуев. – Советую обратно на меня перевести. Календарь не трожь! Календарь с Буддой никакой не паршивый!

– Вы верите в Будду? Ну тогда, простите. И чего мы кричим… когда этот хренов календарь в продаже, может, вообще отсутствует!

– Выходит, ты продолжаешь, – грозно промолвил Зуев.

– Сам угомонись! – крикнула Маша.

– Я найду на тебя управу. Сучка! Девка магазинная с задатками вокзальными. Молчи!

– Не промолчу! Я тебе столько наговорю… столько ужасного тебе сделаю…

НА ПОЛУ уютного магазинчика эксклюзивной одежды лежат четыре трупа. Магазинчик заполнен милицией: проводится осмотр, составляется протокол, выискиваются и находятся гильзы; проницательный подполковник Севостьянов и безусый лейтенант Баляйкин уныло взирают на полковника Теплякова.

Иван Сергеевич Тепляков, наглядевшись на общую картину, склоняется над покойником, находящимся к нему ближе всех.

– Я подзабыл его фамилию, – пробормотал Тепляков.

– Старший лейтенант Зубачев, – подсказал Севостьянов. – Из группы майора Свиблова.

– Майор вон он… лежит, – кивнув на труп, сказал Тепляков. – Свиблов мне частенько с ухмылочкой говорил, что до полковника-то он по-любому дослужится и за большими звездами дальше двинет… честолюбивый был мужик. Следил за собой. Шмотки носит не с рынка.

– Его и пуля нашла в бутике, – сказал Баляйкин.

– Это, мне кажется, совпадение, – промолвил Тепляков. – Записью камеры наблюдения мы располагаем?

– Ее изъяли, – ответил Севостьянов.

– На наши?

– Полагаю, Шервинский. Видевшая перестрелку девица утверждает, что стрельба велась трое на двоих.

– Я с показаниями девицы ознакомлен, – сказал Тепляков. – Ушедшего бандита она готова опознать, но как до этого дойдет, у нее и глаза от ужаса опустятся, и еще чего-то чисто женское. Нам необходимо опираться лишь на собственные силы.

– Мы, – сказал Севостьянов, – на них и… на Свиблова мы рассчитывали.

– Совсем провально группа майора не выступила, – сказал Тепляков. – Сагдеева-то завалили. Лейтенант! Сколько они сумели дырок в нем понаделать?

– Четыре, товарищ майор, – ответил Баляйкин.

– Немало, – сказал Тепляков.

– Тем паче, если стрелять начали не они, – сказал Севостьянов.

– На мой взгляд, не они, – сказал Тепляков. – А по-твоему?

– Полагаю, Шервинский, – ответил Севостьянов.

– Склоняюсь к тому же. К следующему развитию: контролируя передвижения Сагдеева, группа Свиблова шла за ним. Безусловно врассыпную, сугубо умело – Сагдеев зашел в этот магазинчик, кто-то из группы вошел следом, а в магазинчике Шервинский. Он нашего парня и распознал. На выстрелы вбежали двое наших других, за дверью стоявших – сначала на одного больше было у Шервинского с Сагдеевым, потом стало у наших. За наших мне очень горько…

В ФИНАНСОВОМ отделе модельного дома и веселье, и вдумчивость; Евгения Никонова кокетливо смеется, сказавший ей нечто, вероятно, забавное Афанасий Костенко гротескно покручивает бедрами и поводит плечами, Федор Зуев читает за столом книгу «Жизнь Будды». Она его интригует. Внешние раздражители значительны, но Федору Зуеву удается их от себя отсекать. Кое-как.

– Притомил ты меня, все, пропади с моих глаз, – сказала сквозь смех Никонова. – Нашел, что заладить… ну куда мне на подиум?

– Подайся ты в модельки, – сказал Костенко, – я бы соорудил под тебя утреннее платье светской женщины аля французский стиль полонез. С низким декольте, пышными драпировочками, и не в обтяг, неплотностью облегания я передам ту воздушность, что…

– Не распыляйся, – перебил его Зуев. – О прикиде для Будды думай.

– Да я вижу, о ком ты читаешь, – сказал Костенко. – Увлекательно написано?

– «Всё, монахи, объято пламенем, – зачитал Зуев. – Что же это всё, монахи? Что объято пламенем? Глаз, монахи, объят пламенем, воспринимаемые предметы объяты пламенем, духовные впечатления, вызванные зрением, объяты пламенем, телесное соприкосновение, вызываемое зрением, объято пламенем, возникающее от этого впечатление объято пламенем….

– Где ты раздобыл эту книгу? – перебил Зуева модельер.

– Хо-хо, – глубокомысленно усмехнулся Зуев. – Она досталась мне едва ли не с боем.

– Ты меня обескураживаешь, – пробормотал Костенко.

– То ли еще будет, – заявил Зуев. – Страшись меня, модельер. Не заигрывай при мне с моей девушкой.

– Кто тебе сказал, что я твоя? – поинтересовалась Никонова.

– А я не о тебе говорил. Предупреждал его на будущее – применительно к девушке, которая появится у меня в те далекие от нынешних дни. За шаловливое обхождение с тобой я модельеру не наваляю. И почему я к нему столь уважителен…

– Ко мне? – поразился Костенко. – И в чем же уважение?

– В том, что я угрожаю тебя побить, если ты станешь к моей девушке подбираться. Зная твою ориентацию, я мог бы на это наплевать и подумать, что, мол, ладно, пускай себе пококетничает и поблещет своей обходительной голубизной, однако я отвел тебе роль помужественнее. Соперника в тебе усмотрел.

– Теперь я у тебя в долгу? – процедил Костенко.

– Я пожму плечами. Что реально, а что нет, не мне определять. Вот Женя не моя девушка, а сегодня вечером мы с ней… ты мне обещала.

– Обещание я не нарушу, – промолвила Никонова.

– Ясно тебе, модельер? Не думаю… после работы мы пойдем посидеть к моему другу – вернейшему, многолетнему… а кто его разберет? Я не удивлюсь, если и наша с ним дружба откроется передо мной чистой видимостью и обманом. Что-то я все-таки уяснил… и на меня, как говорил Будда, нашло познание и понимание.

В ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЙ черной машине едут полковник Тепляков, подполковник Севостьянов и лейтенант Баляйкин.

Игорь Баляйкин, вцепившись в доверенный ему руль, сосредоточен на рискованном маневрировании в плотном потоке. Сидящий рядом с водителем Виталий Севостьянов всем сердцем переживает случившееся в бутике. Иван Сергеевич Тепляков порождает на свой собственный взгляд выдающуюся мысль и расплывается в соразмерной ей улыбке.

– Не сможет он, – пробормотал Тепляков. – Ни под каким видом не сможет… как же здорово, что вспомнил о похоронах. Он не сможет… не сможет! Заплывет на погост опасливой жирной пираньей. Я не о генерале Борисове и его присутствии на похоронах наших ребят. Я о Шервинском. Когда хоронят Сагдеева?

– На третий день, – ответил Баляйкин. – Вам число высчитать?

– Я неверно спросил, – пробурчал Тепляков. – Мне нужно было спросить: где его хоронят? И?

– Данных нет, – ответил Баляйкин. – Если вы так заинтересованы, я добуду вам их часов за пять. Какую мне избрать последовательность действий?

– Своими мозгами ее составь. Без привлечения моих – они заняты… планированием захвата. Шервинский ведь объявится! Не сможет не проводить Сагдеева в последний путь. Они же кореша… преступно направленные амиго, столько времени вне закона бок о бок проведшие. Шервинский переоденется в бомжа, прикинется клонящейся к земле богомолкой – главное, он придет. И мы его сцапаем!

– С вашего позволения, я бы вам возразил, – сказал Севостьянов. – Со всеми нашими средствами и возможностями мы бы одного Шервинского, наверное, обезвредили, но ваш план имеет тот недостаток, что Шервинский-то не придурок. А чтобы сунуться туда, где тебя будут непременно вычислять и окружать, необходимо им, то бишь придурком, быть.

 

– А дружба? – спросил Тепляков.

– Она несколько ни при чем, – ответил Севостьянов.

– Ты, подполковник, мне не… ты… на ней построен весь мой расчет!

– Вы, Иван Сергеевич, идеалист, – промолвил Севостьянов. – Существование мужской дружбы и я не отрицаю, и я согласен – ради живого Сагдеева Шервинский бы на безумство решился, но рисковать головой из-за мертвого…

– Не круто, а глупо, – влез Баляйкин.

– Так точно, – кивнул Севостьянов.

– Шервинский, – пробормотал Тепляков, – не нарисуется, носа не покажет, дружба на покойников не распространяется… немного о дружбе вы знаете! Мои черствые деловые товарищи! Что бы вы мне ни доказывали, западню Шервинскому мы устроим.

ФЕДОР Зуев и Евгения Никонова у Петра Беркутова и его женщины Ирины Вязьмикиной; идет застолье, десяток преимущественно странных гостей без рвения отдают дань небогатому угощению, крупноголовый Петр Беркутов с сумасшедшим выражением лица отсматривает события, происходящие где-то в параллельных мирах. Пришибленная Ирина Вязьмикина, выпивая, смотрит в свою тарелку. Расстояние, отделяющее Елену Никонову от хозяина дома, позволяет ей говорить, не будучи им услышанным.

– Твой друг немногословен, – прошептала она.

– Тебе-то что? – осведомился Зуев.

– Как-то дико и неестественно. Со мной он даже не поздоровался.

– И к чему ты сейчас об этом вспомнила?

– В прихожей он был такой напряженный, – промолвила Никонова. – Я думала, он выпьет и ему полегчает, но он не налегает.

– Он непростой человек, – пояснил Зуев.

– Сидящая с ним женщина пьет активней его.

– Я же тебе сказал – он непростой человек.

– Он ее что, доводит? – спросила Никонова. – Она поэтому пьянствует?

– С ним сложно. Он, не прими за бред, возмущался тем, почему планетарий закрыт.

– На улице митинговал? – уточнила Никонова.

– Выступал с проклятиями в узком кругу.

– Отпусти я бороду, – процедил на другом конце стола Петр Беркутов, – по ней бы у меня кровь стекала. Разбей мне кто-нибудь физиономию, я бы свалился и закричал: стой, кто идет?! Спросил бы не у того, кто ударил, а у приближающегося меня пинать… словно бы я пыльный куль с грязными тряпками. Я себя не переоцениваю. Проходящая мать не моя… у нее свой завернутый в одеяло детеныш – она бы его со мной, чтобы я его наставлял, не оставила. Ужаснулась бы, курвочка. Прикрыла бы меня с головой одеялом, тепло младенца хранящим. Кто умер? Я не умер. Ветром перемен жизнетворный ресурс в меня занесло. Возрождение! В унылости разломанности… я возрождаюсь? Смогу ли я… вставшим членом это одеяло приподнять. Верблюжье – да, ватное – нет…

– Ты бы постеснялся, – жалобно сказала Ирина Вязьмикина.

– Уродина! – проорал Беркутов. – Не смей разевать пасть, когда я не закончил! Скотина… безмозглая курица!

Взбешенный Петр Беркутов отвешивает Ирине Вязьмикиной увесистую затрещину. В ожидании дальнейших ударов покачнувшаяся на стуле Ирина безропотно сжимается.

Гостей, помимо Елены Никоновой, случившееся не удивляет. Евгения поражена.

В ПОЛУПУСТОМ вагоне метро Евгения проникнута неприкрытой удрученностью. К Евгении придвигает голову заискивающе заботливый Федор Зуев.

– Из-за чего пригорюнилась? – спросил он.

– Я в негодовании, – ответила Никонова.

– Злиться, оно, конечно, вернее, чем грустить. Куражнее. Допек тебя мой друг?

– Я зарекаюсь с тобой к кому-либо ездить.

– А в общественное место пойдем? – поинтересовался Зуев. – Туда, где фильмы крутят или фокусы показывают. Хочешь – пообедать в якиторию сходим.

– Отстань, – процедила Никонова.

Поезд останавливается между станциями.

– Пойдем в якиторию? – повторно спросил Зуев.

– В обычном кафе, куда мы с тобой ходили, стрелял бандит. Такой обыкновенный, контролирующий свои действия – в якитории я нарвусь на заезжего обкуренного якудзу. Если с тобой в нее пойду.

– Ты на меня-то все шишки не сыпь, – сказал Зуев. – К моему другу я мог бы тебя и не водить, но за тот выстрел в кафе ответственность я не несу. До нашего похода в кафе около тебя что, никогда не стреляли?

– Удивительно, да? – криво усмехнулась Никонова. – А в гостях до сегодняшнего дня я когда-нибудь столь невыносимо себя чувствовала? Ответ отрицательный.

Поезд трогается.

– Ко мне сейчас не зайдем? – спросил Зуев.

– Ты прикалываешься? – расширила зрачки Никонова.

– Иду ва-банк. Хватит уже с нас недоговоренностей. Был у тебя кто-то, я бы и не заикался… или у тебя, или у меня.

Поезд останавливается и трогается.

– К моему приходу постель никем не греется, – промолвил Зуев. – Мы с тобой оба одиноки. Где нам найти себе пару? На нашей работе? Выбор у нас там небогатый – из людей, нормально сексуально ориентированных, только я, да ты.

– И директор, – добавила Никонова.

– Роман Васильевич для тебя потерян. Он женат.

– Но он директор.

– Ты намекаешь на… у тебя с ним что-то есть?

– Соблазнить меня он не пытался, – ответила Никонова.

– В Романа Васильевича я верил! – радостно воскликнул Зуев. – Уважаемый человек, семьянин, к чему ему эти жалкие служебные интрижки. Ты, Женя, не беспокойся – возникшая между нами будет называться совсем по-иному.

– Само собой, – пробормотала Никонова.

– Ты проведешь со мной ночь?

– Ох…

Поезд остановился.

– Твою мать! – вскричала Никонова. – Чего же он все время встает-то, сколько можно над нами измываться! Окаянное метро! Эх… машинист не виноват.

– Я машинистов не люблю.

– Сильно?

– Однажды я ехал по филевской линии, и машинист на каждой станции кричал: «Посадка окончена! Не держите двери! Посадка окончена!». Орал на людей, как на собак. Народ усталый, с работы, лица у всех понурые, печальные, вымотавшиеся женщины, умаявшиеся мужчины, с ними надлежит обходиться поделикатнее, а он, сука, чуть ли не до хрипа из своей кабины визжит. Я прикинул, что она от меня вагонах в семи. А проехать мне еще следовало станций восемь.

– И что?

– У меня, – сказал Зуев, – промелькнула мысль переходить на каждой последующей станции в следующий вагон и постепенно достичь кабины. Добраться до машиниста и прибить падлу.

В ВЕЛИЧЕСТВЕННОМ храме происходит отпевание уложенного в гроб Алексея Сагдеева; благообразный священник густо дымит кадилом, расположившиеся в два ряда мужчины и женщины держат в руках тонко дымящие свечи; в храме не протолкнуться. Совершающийся в углу обряд отпевания составляет лишь малую часть кипящей в нем жизни: народ ходит, болтает, кладет поклоны, делает покупки, подполковник Севостьянов, украдкой посмотрев из-за несущей опоры на пришедших к Сагдееву людей, направляется к стоящему лицом к иконе Ивану Сергеевичу Теплякову.

– Крестись, – сказал Тепляков.

– Понял, – кивнул перекрестившийся Севостьянов. -Мы здесь, как будто, чтобы помолиться.

– Кого-то, кого можно принять за Шервинского, не замечено? – крестясь, спросил Тепляков.

– Наши люди высматривают.

– Священник-то наш?

– По отзывам перемолвившейся со мной уборщицы, он чистейшей души человек, – ответил Севостьянов.

– Из этого я вывожу, что он не наш, – промолвил Тепляков. – Попа понадежнее нельзя было сыскать?

– Для чего?

– Ну… для порядка.

– Нам, – сказал Севостьянов, – неизвестно, есть ли среди пришедших к Сагдееву постоянные прихожане данного храма. Поменяв отца Иллариона на какого-нибудь своего, мы бы их встревожили.

– Твоему отцу Иллариону, похоже, все равно, кого отпевать, – пробормотал Тепляков. – На что уж Сагдеев бесовское отродье, а он и над ним кадилом потряхивает. И бесстыдно говорит о нем сердечно… как о герое войны. Как о полярнике.

– Вы подходили послушать? – спросил Севостьянов.

– Похлопал ушами там, неподалеку. Неужели, если правильно исполнить весь ритуал, в рай попадет даже такая гнида, как Сагдеев?

– А вы в истории христианства совершенно ни бум-бум?

– Потише, любезный, – процедил Тепляков. – Что ты себе позволяешь?

– Минутным ликбезом я бы вам пояснил, что и почему здесь стыкуется. Когда распинали Иисуса Христа, ну того в христианстве наиболее центрового, рядом с ним на кресте отъявленный разбойник и кровопийца висел. Они по-соседски о чем-то побеседовали, и Спаситель – тот же Христос, известный среди его почитателей под данным почетным наименованием, – сказал бандиту, что он сегодня же окажется на небесах. Вместе с Ним. С Самим.

– При попадании туда Сагдеева небеса, выходит, на землю не рухнут, – заключил Тепляков.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru