«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

– Я… хмм… порой женщинами овладевает возбуждение и они стонут: о-е, о-е.

– «О» и «Е», – улыбнулся Карпунин. – Огромная Елда.

– Ты не впустую смолол, – кивнул Желтков. – К этому, Михаил Геннадьич, я и подведу. От нашей сексуальной жизни Лидия наполучала удовольствие куда значительней, чем я, и мне требуется компенсация. Вещественная. Вещи продам – станет денежной. С каким-нибудь заслуживающим доверия барыгой ты меня не сведешь?

– Толкнуть ювелирный предмет я бы тебе помог, но ширпотреб… а чего бы вместе с прочим и ее драгоценностями не поживиться? Камень преткновения тут в чем?

– В ее сестре, – ответил Желтков. – Квартира перейдет от сестры к сестре – не ко мне же… сестра Ольга сюда обязательно придет. И в засаду не попадет! Я бесконфликтно отдам ей ключи и мы друг с другом навсегда раскланяемся. Но если Ольга полезет в шкатулку и никаких драгоценностей в ней не обнаружит, она начнет встречи со мной искать – через мою бывшую жену, через сына… она меня разыщет и, вероятно, упечет. Она бы и без кражи в тюрьме меня сгноила. За сестру. Как будто я ей смерти желал.

Глаза Лидии закрыты и польстивший бы ей взгляд Виктора Желткова она не видит.

ОЛЕГ Аринин на скамейке с Хароновским – глаза у Олега открыты, но в них оледенение.

Хароновский постукивает Олега по щеке. Лед в глазах Аринина тает.

– Я спал? – спросил Олег.

– Вы не храпели, – ответил Хароновский. – Объективней будет сказать, что вас поглотил не сон, а видение.

– С акцентом на пустыню, – пробормотал Аринин.

– Вы в ней не тосковали?

– В кресле под навесом жизнью я был доволен. Когда меня из-под него уводили, в моем счастье появлялись червоточины. Солнце… густой налетающий песок…

– Легко представить.

– Я шел не за кем-то пес знает кем – за своим отцом, за девушкой, которую я любил: прошелся и убедился, что мне с ними лучше быть врозь. Без них и без всех сидеть под моим навесом с апельсином и впечатлением, что я состоялся… мне бы впечатление закрепить. Для закрепления применяется цементация, битумизация, силикатизация… для меня наиболее подходяще вынырнуть там, в пустыне, повторно. Под моим навесом я еще побываю?

– Похожий навес несложно и в реальности соорудить, – сказал Хароновский.

– Верный ориентир я ухватил, – кивнул Аринин. – Удобно обособиться я постараюсь и здесь, но пока мне бы в пустыню. Она меня, знаешь, на мажорный лад настраивает – я бы в нее и под артобстрелом со всех ног припустил. Ты меня в нее отошлешь?

– Сообща мы что-нибудь придумаем, – промолвил Хароновский. – Тебе кажется, что пустыню выбрал для тебя я? Отправить я тебя отправил, но выбор, куда отправиться, он твой. Ты мог бы очнуться на дворцовой балюстраде, на карнавале, в центре управления полетами, на ледоколе в спасательной экспедиции, на пышногрудой боярыне в полном экстазе… ты склонился к пустыне.

– К навесу в пустыне, – поправил Аринин.

– К нему, да. Жевать под навесом апельсины для разумной личности не мелковато?

– За жар-птицей я больше не гонюсь, – ответил Олег.

– Что умно, то умно, – вздохнул Хароновский. – «На море, на окияне, на острове на Буяне, сидит птица, птица жар-птица. Она хвалится-выхваляется, что все видела, всего много едала: и царя в Москве, короля в Литве, старца в келье, дитя в колыбели…».

ОЛЕГ Аринин под навесом. Рассевшимся, постепенно набирает радужность чувств. И разом ее утрачивает – к навесу скачут олени. В упряжке Дмитрий Судачев и некто полуодетый, сердитый, духовный; слегка не доехав, Судачев оставляет упряжку и доходит до Олега пешком.

– Человеку под навесом мое здравия желаем! – воскликнул Судачев. – Ну и что тут у тебя? Лишений не терпишь?

– Не бедствую, – процедил Олег.

– А чего хмури в глаза нагнал?

– Из-за тебя, – ответил Аринин.

– Насколько у меня отложилось, наведывания к тебе под навес не под запретом, – сказал Судачев. – Кому нужно к тебе, тот по работе или из спортивного азарта направляется как раз к тебе. С визитом.

– Твоим правом на визиты ты, Дима, злоупотребляешь, – промолвил Аринин.

– Повод представился, и я приехал. Доставку святого Николая тебе произвел.

– Репореза?

– Свою плоть он умертвлял, но резал ли и что резал, я не осведомлен, – пробормотал Судачев. – О подробностях его самоистязаний ты у него самого вопросами повыпытывай. Но помни – он товарищ твоего склада… не компанейский.

– Если он такой замкнутый, что же он ездит ко всем кому ни попадя? – поинтересовался Аринин. – В упряжку ты посадил его силой?

– Запрыгнул он в нее сам. И сказал, что вези-ка ты меня, ямщик, к Олегу. Я сказал, что Олег то там, то не там, его местопребывание переменчиво, но он рявкнул: «Ты тень на плетень не наводи! Олег под навесом! Сдергивай оленей твоих горячих и к Олегу!».

– Он говорил эмоционально, – промолвил Аринин. – Чтобы ко мне подойти, ему особое приглашение необходимо?

– Кто его разберет. Со мной он был без комплексов, а тебя стесняется что ли… я к нему подскочу и уточню.

Судачев вышагивает к святому Николаю и, удостоившись от него каких-то слов и назидательных покачиваний указательного перста, шагает назад к Олегу.

– И что тебе передали? – спросил Аринин.

– То, что не он к тебе, а ты к нему, – ответил Судачев. – Идти к нему должен ты.

– Из-под навеса я не выйду.

– В какую бы позу ты ни вставал, по ранжиру святой Николай тебя превосходит, – сказал Судачев. – Как более низшему, проявить уступчивость тебе не зазорно. Ты, Олег, пораскинь, кому ты уступишь – не дьяволу, а святому! Мне ему сказать, что ты сейчас подойдешь?

– Я дал обет из-под навеса не выходить. Он для меня сдерживающий фактор, что ты святому и скажи. Святой обязан меня понять. Заявит, что на обеты он клал – свою репутацию уничтожит.

– Святой Николай способен сказать, что у тебя не обет, а уловка, – промолвил Судачев. – Обет – это религиозная клятва. А в твоем сидении под навесом какая религиозность?

– Нисколько меня не выматывающая. Святым, конечно, себя помучить – хлебом не корми. Морят себя, корежат, хлестают, Богу и приблизиться к ним боязно. Ко мне под навес Он бы и то вошел охотнее.

– Вошел бы или уже входил?

– Увидеться с Богом было бы хорошим опытом, – усмехнулся Аринин.

– Но ты-то… ты-то с Богом пока не виделся?

– Ты, Дмитрий, на меня слишком давишь, – сказал Олег. – Отвечать я тебе не желаю. В Москве я тебя и о женщинах-то, которые к тебе приходили, не спрашивал, а ты меня о Боге… такта в тебе с мышиный хер. Чего ты не уходишь? Для передачи святому Николаю я достаточно тебе сказал.

По-военному крутанувшись на пятках, Судачев марширует к тому, кто его выслушивает, отрицательно мотает головой и, не прекращая мотаний, извлекает свое тело из упряжки.

Дмитрий Судачев садится и уезжает.

Святой Николай без любезности и охоты подгребает к навесу.

– Ты его не морочил? – спросил он у Аринина.

– В эту игру могут играть и семеро, – промолвил Олег.

– Семеро лгунов? Тягающиеся в составлении вранья о том, где каждый из них видел Бога? Лгун Виссарион скажет, что в харчевне, а лгун Олег, что под навесом! И на лжи никого из вас не поймаешь! Только самому Богу под силу вас в ней изобличить – не показывался Я перед ними, трубно из-за туч воскликнуть, не достойны они этого! Миряне греховодные!

– Вы, святой Николай, взгляд-то смените, – порекомендовал Аринин.

– А чем он тебе не в масть?

– Если вы будете на меня смотреть, как армейский дед на салагу, мы с вами не поладим.

– Ума не приложу, с чего бы мне с тобой ладить, – проворчал святой Николай. – С тем, с кем случилось непредвиденное – Бога он узрел! Обтирал об штаны липкие после апельсина руки, а тут Бог… на последнем издыхании за витаминами приковылявший! Он, да не он! Базы, чтобы увидеть Творца, в тебе, Олег, нет. Чем она создается? Молитвами. Постами. Еженощными убиениями начала плотского. На всем этом я много здоровья оставил… а Его так и не увидел.

– А вы убедите себя, что видели, – сказал Олег. – Примите нестандартное решение. Когда вас везли ко мне на оленях, ваши глаза что-нибудь углядели?

– Зебру, – ответил святой Николай.

– Не в стаде?

– Она от него, наверное, отбилась.

– А возможно, она нестадной и живет, – сказал Аринин. – Равно, как и Он… Бог.

– Бог в звериной шкуре? Я, Олег, чисто случайно знаю, что это полный бред.

– О-ооо, не скажите, – протянул Аринин. – Шкура у зебры такова, что сходство прослеживается четко. Шкура у нее черно-белая. Его цвета. В Боге же есть и белое, и черное.

– Черное от дьявола! – вскричал святой Николай.

– Не думаю. На двойственной божественной природе до меня никто не настаивал?

– Имели глупость, имели… и в количестве, зашкаливающем за миллионное. Он еще спрашивает! Надеется, что никто… да полно кто!

– Братский им от меня привет, – промолвил Аринин.

– Проклятия им, а не привет, – процедил святой Николай. – Стружку с них Господь снимет!

– По-злому?

– Ну уж понятно, что не цацкаясь!

– Причинение боли, – сказал Олег. – Дарование удовольствий. Светлое и темное. Его неотъемлемые черты.

– Зебра и ее уподобление Создателю, – пробормотал святой Николай, – в моей памяти свежи… но зебру и Творца я, не взирая ни что, разграничиваю! Она – не Он, Он… не она, я всеми правдами и неправдами буду доказывать, что Он – не она.

– А я возражу, – заявил Аринин. – Если Он – это все, то Он – это и она.

– Да как же Он – это она, ну… не она… та зебра была какая-то чудаковатая! От нашей упряжки до нее полверсты, ближе нас к ней никого, ей ничего не грозит, а она, будто бы от кого-то обороняясь, копытами взбрыкивает. Удары плотны настолько, что воздух и за сотни метры от зебры шевелением шел… удар и пошел поток.

– Продувка.

– Моих мозгов? – спросил святой Николай.

– Их самых. Что, помешает?

– Нет.

 

– И кем же, вы полагаете, ваши мозги продуты? Зеброй обыкновенной или зеброй-богом?

– Почетнее, чтобы Богом… если она – Бог, ты, Олег, мне ответь, с чего она психует. Кого ей опасаться? От кого обороняться? Почему бы в добронравии и умудренности ангельски не пастись. Чего она копытами размахалась?

– Богатырские забавы, – промолвил Аринин. – Устраивает же Бог тайфуны, смерчи, землетрясения.

– С незапамятных времен, – кивнул святой Николай. – Это нам за наше непослушание и отступление от заповедей.

– А по мне, на Него просто находит, – сказал Олег. – Как бы идеально мы себя ни вели, запускать цунами Он продолжит, ох, продолжит. Да, святой Николай? Для признания очевидного духу вам не хватает. Я вижу, что оленями правит Димитрий, а вы кого видите?

– Его же, – заметив возвращающуюся упряжку, промолвил святой Николай. – Нового седока он взял.

– Посещение моего навеса на убыль не идет.

Высадив около навеса безбрового атлета в перетянутом веревкой сюртуке, Судачев отъехал, но не уехал.

Атлет пошел к людям.

– Подпорхну к тебе в избушку, захвачу с собой чекушку, – промолвил он. – Это из того редкого, что я зарифмовал. Из басни «Странник и брадобрей».

– А я догадываюсь, кто вы есть, – сказал Аринин.

– Жена вас поднатаскала. Про «Замоскворецкий кружок гуманистов» она вам не говорила?

– Она жужжала мне лишь о Вермищеве.

– О ком? – спросил святой Николай.

– О нем, – указав на атлета, сказал Олег. – Вас я определил безошибочно?

– Способности для данного рода определений у вас налицо, – ответил атлет. – Перед вами действительно Игорь Иванович Вермищев, передовые басни писавший и членов означенного кружка у себя принимавший.

– На правах председателя? – поинтересовался Олег.

– Разговорным процессом рулил я, – кивнул Вермищев. – Заложив для беседы magistralis, магистральное направление, я его удерживал – при моем намерении побеседовать о Шарле Монтескье соскока на Прудона не происходило. Переустройство общества путем получения кредита… прудонова мыслишка. В нашем кружке проводились дни Пьера Абеляра или Пьетро Помпонацци, но не Пьера Жозефа Прудона. Как владелец помещения и хранитель традиций, я разговора о нем не допускал, а о Данте, Фичино, Джордано Бруно пожалуйста беседуйте. Но когда это в тему! Если нет, то ни-ни, а не то состоится перебранка, а за ней и исключение. Вылететь из «Замоскворецкого кружка гуманистов» желающих не находилось. Восемь входивших в него интеллигентов со мной, девятым, не пререкались и беседовали о том, о чем им скажут. Нередко я беседовал один… беседовал с ними.

– Умолкнувшими в знак протеста против вашего гнета? – спросил святой Николай.

– Не углубляйтесь, – пробормотал Вермищев.

– А я говорю, что хочу, – сказал святой Николай. – В вашем кружке вы надо всеми довлели, но мы не в нем, и я вам не ваши мозгляки. В отношениях со мной тебе гайки не закрутить!

– Вам бы погрезить что ли, – промолвил Вермищев. – «Золотой сон до обеда, а после обеда серебряный»… ходовая в нашем кружке пословица. Запоминайте! Из беседы со мной моих товарищей выводили не протестные настроения, а введенное ими в обычай употребление камфарной настойки опия. Они внутрь принимали и грезили. Просто и удобно.

– А вы, Вермищев? – спросил Аринин. – И вы своего не упускали?

– Мои басенки-побасенки написаны без стимулирующих воображение веществ, – ответил Вермищев. – Как и книги духовного писателя Николая, бывшего в миру господином Адоратским. Вы, святой Николай, что-нибудь из Николая читали?

– Ты знаешь, кто я? – удивился святой Николай.

– Кто же вас, святой Николай, не знает!

– Среди нынешней поросли землян моя популярность не столь однозначна… ну и чего он накропал? Ваш духовный собрат по писательской ниве.

– Ему принадлежит труд «Настоящее положение и современная деятельность православной миссии в Китае», – ответил Вермищев.

– А чего-то более известное? – спросил святой Николай.

– «Православная миссия в Китае за двести лет ее существования». Вы и эту работу пропустили?

– К Китаю у меня интерес вялый…

– Но он же писал не о танъцзинях и чжудзянях, а о православии, – сказал Вермищев. – Оно-то вам близко.

– Окончательно я пока во всем не разобрался, – пробормотал святой Николай. – Духовность в нем проснулась до Китая или уже в Китае? Не от тамошнего ли Дао она у него? Он наверняка был под Дао… как поддатый. Всяческим китайским до изнеможения восторгался, а православие для отвода глаз приплел.

– Вы говорите, словно бы пасквиль на него сочиняете, – промолвил Аринин.

– Корю я его с натугой, – сказал святой Николай. – Ну Дао у него, у отступника, ну да, у меня, святого, нет, а у него да, Дао… к Богу и кривыми путями приходят. Я к тебе, Олег, что прикатил-то? К Богу тебя обращать! А с тобой переговорил, о зебре от тебя наслушался, и симметричность моих воззрений у меня перекосилась… бумажные колокольчики скомкались. Но чугунный колокол не сомнешь! Над устранением перекоса я под его звон потружусь… попытка будет не робкой. Ты-то, Вермищев, здесь для чего? Генеалогия твого приезда к Олегу под навес, она какова?

– Я у Олега, чтобы сказать ему, что моя квартира, преобразованная его супругой в музей, провоняла мошенничеством. Ты, Олег, там бывал?

– Заходил, – кивнул Аринин.

– На жену поглядеть или в музее побывать? – осведомился Вермищев.

– На вас и ваш музей мне…

– А на жену?

– В определенном смысле и на нее, – ответил Олег.

– И на жену ему, и на музей – для культурного семейного человека недурно!

– А что с мошенничеством? – спросил святой Николай. – Под его жену ты, Вермищев, никак копаешь?

– Смотрительница же она. Моего музея, храма моих муз, но его меблировка, картины, гардины – это все не мое. Той же эпохи, но не мое.

– Хуже, чем у вас? – поинтересовался Олег.

– Интерьер она подменила для меня лестно. Мою потертую, невзрачную мебель куда-то дела, а взамен нее поднатаскала словно бы из княжеского особняка. Из хранилищ других музеев при запросе или знакомстве перевод мебели осуществим – ее ко мне, мою на свалку, относительно этого я к твоей жене не острокритичен, но почему со стены «Фрукты и попугаи» исчезли? Картина фламанца Фейта!

– Натюрморт? – спросил святой Николай.

– Без попугаев был бы он, – ответил Вермищев. – Натюрмортом является изображение неодушевленных предметов. Новослободский художник Илья Сергеевич Блушин мне так говорил. Рисуя при мне зардевшуюся молочницу… что вила веревки из немолодых искателей плоти. Если откровенно, «Фруктами и попугаями» я владел не фейтовскими, а блушинскими – его копией с Фейта. Но мне-то и копия глаз услаждала! Зачем твоя жена ее из комнаты унесла?

– Масляные краски со временем темнеют, – промолвил Олег. – Через столько лет ночь, которой ни конца и ни края, накрыла и фрукты, и попугая… реставраторы с потемнением борются, но моей жене что, вашу никчемную копию на реставрацию нести?

– Восстановлению она подлежала, – процедил Вермищев. – За что ее в утиль?!

– Да не трещите вы, – сказал Аринин. – Взирайте, куда все взирают.

К навесу едет чернокожий.

Он на зебре, на нем белая теннисная форма; проезжая мимо оленей, он и его зебра вызывают у них волнение.

– А правда, что церковь в старину утверждала, что негры почернели от грехов? – спросил Олег.

– Угу, – кивнул святой Николай.

– А этот чернокожий субъект на зебре, – промолвил Олег. – На той, что, возможно, Бог.

– Это всякое понимание превосходит, – пробормотал святой Николай.

– Если он нам чем-то не покажется, – сказал Аринин, – назад в пустыню его вышвырнем. Как вам мое предложение?

– Конструктивное, – ответил святой Николай.

– На за ним отсюда и вы с Вермищевым уберетесь. Мои надоедливые компанейро, занесенные сюда тем же ветром, что и он.

– А мы-то обедню тебе чем портим? – спросил Вермищев.

– Под моим навесом, на стоянке моей якорной, одиночество и удовольствие для меня нераздельны. Какие бы премилые люди ко мне ни приезжали, это мне не изжить. Вам, господин из Магриба, чего от меня возжелалось? – поинтересовался Олег у слезшего с зебры негра. – По состоянию мышления вы у нас кто? Из рабов или из вольнодумцев?

– На могилу свиньи желудь следует класть, – веско сказал чернокожий.

– Хмм, – хмыкнул Олег.

– А на мою теннисный мячик.

– Так вы теннисист, – протянул Аринин.

– Я – Артур Эш.

– Теннисист? – спросил Олег.

– Именитый теннисист! – воскликнул Эш. – Ваш родной брат занимается теннисом, а вы к теннису столь равнодушны, что и об Артуре Эше не слышали?

– Марс от Солнца планета по расстоянию четвертая, – промолвил Аринин. – Устройством нашей солнечной системы я не интересуюсь, но кое-что кое-где слухом подцепил.

– О раскидистых галактиках и прочем мега-внушительном услышишь, конечно, скорее, чем обо мне, – проворчал Артур Эш.

– Вас это задевает? – спросил святой Николай.

– По величине я себя с космосом не сопоставляю, – ответил Артур Эш.

– Иной ваш ответ мог бы на лопатки меня положить, – сказал святой Николай. – Но я бы, вероятно, вывернулся. И бросил бы вас через бедро.

– А я бы вскочил и швырнул вас через плечо, – сказал Артур Эш. – После моего шикарного броска вы ушибетесь. Выражение для вашего лица выберете мрачное… за мою резкость я здесь у вас под самосуд не попаду?

– Брать ответственность на себя мы любим, – ответил святой Николай. – Что истинно, то истинно, да, Вермищев?

– Я бы его не кончал, – сказал Вермищев.

– Но какая-нибудь кара должна же последовать! – вскричал святой Николай.

– Мне подумалось о писателе Мопассане, – промолвил Вермищев.

– О фривольном Ги? – нахмурил брови святой Николай.

– Убедившись в том, что он неадекватен, Ги Мопассан попросил своего слугу смирительную рубашку ему принести, – сказал Вермищев.

– Упаковывать меня я не позволю, – сказал Артур Эш. – О чем собирался, вас проинформирую и отвалю. С планами я определился. Мотивацию, чтобы не задерживаться, отыскал. Не растормоши меня вам братик Паша, я бы возле вас не замаячил. Его кто-то научил выйти по мою душу в астрал и начать меня уговаривать перенести в него, в бесперспективного белого мальчика, мой теннисный гений. Скажите вашему брату, что я ему отказываю.

– Вы расист? – поинтересовался Аринин.

– Все цвета кожи для меня одинаковы! Если я хоть на дюйм приврал, пусть меня рыбам скормят!

– В пустыне? – спросил святой Николай.

– Ну замените рыб на… на кого вам вздумается. Я не придам Паше сил не из-за его белизны, а из-за отсутствия в нем трудолюбия. Тому, кто шланг, тому, кто только о девках и мыслит, поддержки от величайшего трудяги Артура Эша не последует! А теперь я на зебру. Я и зебра, мы с ней вам, сеньоры, откланиваемся.

– Что до зебры, – пробормотал святой Николай, – то вы ее… к рукам-то как прибрали?

– Она ко мне приблизилась и передние копыта передо мной склонила.

– Навроде цирковой лошади? – спросил святой Николай.

– В точности, да, – ответил Артур Эш. – Ничего не прикладывая, я ее каким-то образом к себе расположил.

– Не тем ли, что грозились ее на мясо пустить? – осведомился святой Николай.

– Я не мясник! – вскричал Артур Эш. – Я даже не мясоед! Я куроед! Ем не мясо, а курицу… а он мне, мясник! Рискнувшему на меня это навешивать, я не просто навешаю, а на клочки разорву!

– Вы, Артур, полегче, – промолвил Вермищев. – Что вы из-за мясника-то? При подходящих обстоятельствах мясник способен быть героем.

– Кто, мясник? – удивился святой Николай.

– Кузьма Минин был мясником, – сказал Вермищев. – Тот Кузьма. Вдохновитель.

– Освободительного движения русского народа против польских интервентов, – дополнил Артур Эш.

– Ну наш Артур и подкован, – протянул святой Николай. – Ты, Олег, слышал, что он отколол?

– Подоплеку его исторических познаний вы выясните без меня, – сказал Аринин. – В параллельной езде на оленях и зебре повыспрашиваете, попризнаетесь, целевую аудиторию для его сокровенных выбалтываний он обретет и в святом, и в баснописце, а меня извините. Куда вам идти, вы понимаете?

– До свидания, – сказал Вермищев.

– Угу. В гости не жду.

– Грубо, Олег, – промолвил ушагивающий из-под навеса святой Николай.

– Воспитание подкачало, – кивнул Артур Эш.

Артур Эш садится на зебру, Вермищев и святой Николай забираются в упряжку, всеобщий исход вводит Олега Аринина в праздничную умиротворенность.

ТРУП Лидии Шикиной из квартиры увезли, но взамен нее там ее огненная, смотрящая на Желткова кровожадной зверюгой, сестра Дарья.

– Ты это идеально в подкорку врубил? – спросила она. – Дважды я повторять не буду!

– Все вещи я верну, – пробормотал Желтков.

 

– И без затяжек! Чтобы уже до вечера все здесь были!

– А что ты меня поджимаешь? Я же ни за чьи спины не прячусь. Брал я! И мне же тащить их обратно… ну и памятливая же ты, Дарья. К сестре фактически не ходила, а ни единой пропажи из ее квартиры не упустила. Люди про таких говорят, глаз-алмаз. У разных зараз…

– Ты мне там не бурчи, – разглядывая книжные полки, сказала Дарья. – Проходимец ты исполинский… но верно и то, что ты мелкий. Воришка. У Лиды тут медалька лежала.

– Я ее не уносил. Лишь из любознательности спрошу, что за медаль-то? Из каких металлов?

– Из железо-жестяных, – ответила Дарья. – Она у нас еще от отца. Была вручена ему не как награда, а как сувенир. На одной стороне написано: «Краснознаменная Ленинградская Военно-Морская база». На другой: «Подводная лодка Комсомолец Казахстана». Я подозреваю, что ты ее слизнул.

– Это наглость, – промолвил Желтков. – Предполагать, что я позарюсь на кругляш жестяной. На «Комсомольца Казахстана»! Твоя сестра его куда-то положила, а ты за него уцепилась и для усиления натиска применяешь… когда меня из квартиры изгонишь, сдавать ее станешь?

– Дочь в нее пущу. Девке двадцать два года! Парень у нее постоянный, и я считаю, что хватит им уже любиться, бог знает где. Знание, что они занимаются любовью в квартире, утешение мне принесет.

– А они, как правило, где? – спросил Желтков. – В туалетных кабинках?

– Может, и в них…

– Дочь у тебя до сношений охочая, – протянул Желтков. – Кровь у нее твоя?

– Я гораздо холоднее.

– На слово я женщинам в этих вопросах не верю. Полагаю нужным убедиться в их холодности экспериментально.

– Я тебя, Желтков, к себе не подпущу, – сказала Дарья. – От сестры я слышала, что ты в кровати не промах, но у меня есть приличия… я…

– Ты в состоянии, наиболее для женщин распространенном. В тебе фонтанирует похоть, но этические ограничения придерживают тебя на поводке. Ты разбалансирована. Искривлена. Я твое искривление исправлю.

– Меня ты не… ты не по мне… ты…

– Отвергнешь меня – прогадаешь!

Дарья обмирает, в ее хлопающих глазах сотворяется рождение вожделения…

ОДЕВАЯСЬ после секса, на Виктора Желткова она поглядывает подобострастно.

– В чьем твоя изюминка, я ощутила, – промолвила она. – Из квартиры ты пока не выселяйся.

– Станем встречи в ней проводить?

– Передо мной открылось будущее, которое мне по вкусу. Но других женщин чтобы здесь не было!

– За это я ручаюсь, – сказал Желтков. – Я и медицинскую работницу сюда не впущу – умирать буду, а не впущу. Ни такой, ни какой-то иной вольности себе не позволю. Дочери ты как объяснишь, что квартиры ей не видать? О квартире ты ей уже говорила?

– Она с младых ногтей знает, что если тетя Лида скончается незамужней и бездетной, квартиру займет она.

– И на чем ты построишь стратегию объяснения ей того, что она в пролете?

– У меня нет ответа, – пробормотала Дарья.

– А твоя дочь, она у тебя дрянь или славная девушка? – спросил Желтков. – Пожертвовать своими интересами ради кого-то еще она способна?

– Ради меня? «Ты, доченька, не обижайся, но квартиру для собственных интимных свиданий твоя мамочка забирает». Мне так ей сказать?

– Скажи ей обо мне. О сиром и убогом сожителе сестры твоей, к Богу отошедшей. У него малокровие, трясучка, угла для проживания у него нет, денег для съема жилплощади тоже, мыкаясь бродягой, ему о себе не позаботиться – его убьет воспаление легких, забьют ногами хулиганы… слезящиеся глаза угасают. У меня больное воображение. Но твоей дочери ты должна втереть, что больное у меня все, и выгнать меня из квартиры – значит, меня похоронить. Ей что, это побоку?

– Она у меня не сучка, – промолвила Дарья. – За какие ниточки ее подергать, ты определил выверено.

Виктор Желтков собой крайне доволен.

ПОХОЖУЮ степень самолюбования он удерживает и в квартире своей бывшей жены.

Ксения Романовна к Виктору Ильичу стабильно для нее нерасположена.

– Ты иди, у Паши посиди, – сказала она.

– Да он по телефону с девчонкой треплется. «Цыпочка! Ласточка! Не подремать ли нам в одной кроватке?». Пристрастие к шаблонам у Пашки не от меня. Когда я в юношестве хотел кому-то понравиться, я налегал не на фразы, а на обхватывания и обжимания.

– Лапать – это оригинально, – процедила Ксения Романовна.

– Сына я этому не учу, – пробормотал Желтков. – Я бы с чем только ни расстался, чтобы он стал не трахарем, а адвокатом или бизнесменом.

– Мой старший им стал.

– Олег у тебя удачный, – вздохнул Желтков.

– Ко мне приходила его жена, – промолвила Ксения Романовна. – Женщина в смятении.

– С кем-то его застала?

– Она была не в огорчении – в недоумении гнетущем. Как если бы увидела его что-то вытворяющим с их питбулем… это бы изумило ее где-то в тех же размерах, что муж без собаки, но с речами. О намерении все поменять, от всего отказаться, забыть дорогу в рабочий офис, ни с кем не общаться… себя он превзошел.

– Естественное следствие разыгравшегося слабоумия, – проворчал Желтков. – С такой работой порывать! Я на своих работах, считай, каждый рубль зубами из огня тащу, а у него на работе денег залежи, бери – не хочу, а он… ну он и глупый. Я плету комбинации, вывожу из квартиры чужие вещи, а ему и плывущее к нему не надобно… он глупый. Кто, как не он…

Он ли? Не я ли? Под соответствующим взглядом бывшей супруги Виктор Ильич Желтков против собственного желания допускает и горькое второе.

 
Конец.
 
 
«Костер в дождь»
 

В СПАРТАНСКОЙ простоте своего кабинета любящий, но не очень умеющий думать полковник полиции Иван Сергеевич Тепляков ведет важнейший разговор с одетым в штатское и истомленный работой под прикрытием Дмитрием Макеевым. Отняв от лица прикрывавшую его в момент раздумий ладонь, не надумавший ничего определенного Тепляков наводит на Макеева налитые незнанием глаза.

– Но он ли это? – спросил Тепляков.

– Сагдеев мне сказал, что сегодня в том гадюшнике со мной будет говорить он – так нужный нам Шервинский.

– Он такой же Шервинский, как я Блок, – процедил Тепляков.

– Фамилия, конечно, придуманная, – кивнул Макеев.

– А у Сагдеева?

– За семь месяцев я немного о Сагдееве узнал. Если он окажется не Сагдеевым, меньше мы о нем знать не станем.

– Только на самую малость, которая, согласен, несущественна, – промолвил Тепляков. – Сколько же он, сука, тянул! Меня уже начала глодать мысль, что ты в его глазах не растешь и быть представленным Шервинскому – высота для тебя недосягаемая. Криминального бедлама вы с Сагдеевым навертели, а что на выходе?

– Доверие, – ответил Макеев.

– Сейчас-то понятно, что работал ты не зря. Преступал закон системно… чтобы войти Сагдееву в доверие, ты натворил дел лет на семьдесят тюремного заключения. Без санкции генерала Борисова я бы тебе подобную свободу действий не дал.

– Не могли бы, – кивнул Макеев.

– Нехватка полномочий бы не позволила. С одобрения генерала все задуманное мною воплотилось… ох, как мне хочется к этому так называемому Шервинскому подобраться.

– Вышли на Сагдеева, выйдем и на него.

– Сагдеев, он бандит далеко не столь призрачный и демонический… ты не забыл, через кого ты на Сагдеева вышел?

– Через Анфису, – ответил Макеев.

– Нашу сотрудницу. Она была внедрена нами за три недели до тебя.

ВОЗВРАТ в недавнее весеннее прошлое. Выделяющаяся среди разобщенных одиночек показательно влюбленная пара. Умело скрывая истинные чувства, разыгрывающая из себя саму безотказность Анфиса Баева идет по окраинной улице с горбоносым, кривоногим, паскудно ухмыляющимся и крепко обнимающую Анфису за талию Алексеем Сагдеевым. Они приближаются к аптеке.

– Зайди для меня в аптеку, – сказала Анфиса.

– Ты что, на колесах? – осведомился Сагдеев. – Или по-обычному приболела?

– Я попрошу тебя о неожиданном и для тебя неприятном. Купи мне геморроидальные свечи.

– Чего купить?

– Ради проверки твоего отношения, – сказала Анфиса. – Типа выяснения, будешь ли ты со мной и в радостях, и в горестях. В постели ты нашептывал мне немало такого обнадеживающего.

– Геморроидальные свечи я никому не покупаю, – заявил Сагдеев.

– Не пойдешь?

– Если только себя испытать. Удостовериться, что я и это потяну. По цене они отличаются? Я бы купил тебе самые роскошные.

– Я скажу, какие, – улыбнулась Анфиса.

Зашедший в аптеку Сагдеев, не обращаясь за консультацией и перекосившись от омерзения, самостоятельно высматривает требующийся ему товар. Выйдя из аптеки с пакетом, висящим у него на пальце левой руки, Сагдеев изумленно взирает на троих мужчин: все они возле Анфисы. Двое лежат, третий, он же Дмитрий Макеев, стоит.

– И что тут за событие? – спросил Сагдеев. – Кто это мужик? А эти двое кто?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru