«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

– Оно.

– А ограничить их рождаемость кому под силу?

– Ему же, – ответил Олег. – Но само оно на уступки мне не пойдет.

– А ты на него волевым образом поднажми, – сказала Вера. – Расслабься и помедитируй. Или книгу разумную почитай. Платона, Монтеня…

– А Вермищева? – вставил Олег.

– Не стоит пренебрегать и Вермищевым, но не тебе. Ты его и в хорошем настроении не открывал, а в унынии-то что залезать… ты же знаешь, сколь часто я говорила тебе: почитай Вермищева, поинтересуйся, что он за творец, и даже не для себя – для меня, я же отдала ему годы, а тебе совершенно параллельно, как и о чем он пишет. Я тебе говорила, говорила… потом дергать тебя Вермищевым мне приелось.

– Ты устала или нужда исчезла? – осведомился Олег.

– Когда ты зовешь человека, а он, при том, что он в метре от тебя, не отзывается, ты его не понимаешь, но ты за ним замужем, ты вышла за него добровольно… поковырявшись в былом, мы, Олег, расшевелим и распалим угольки не для согрева. Для пожара.

Заполыхавший горячностью взгляд жены защищенного безразличием Олега не обжигает.

НАКРУЧЕННЫЙ за день Желтков с пакетом в руке входит в здание и встает перед сидящим у телевизора охранником Котишевским.

– У меня пакет к директору фирмы «Крепмаш», – пробурчал Желтков.

– Леонид Семенович в отъезде, – промолвил Котишевский.

– В дальнем?

– В черте города. Вы что, курьер?

– А чем курьер ниже охранника? – процедил Желтков.

– Тем, что ты перемещаешься, а я сижу. В ящик гляжу. Сесть около меня негде, но на ногах ты этот фильм посмотри. Тебе же все равно Леонида Семеновича дожидаться.

– А фильм-то про что?

– Боевые единоборства, – ответил Котишевский. – Мне оно в тему.

– Занимался?

– Собирался. До армии подходящей секции не нашел, но служить меня направили в десант, и я думал, что там-то меня поднатаскают. Но и там ничему не выучили. Ты кино смотреть будешь?

– Смотря с середины, я что к чему, не разберусь, – сказал Желтков.

– Оно всего минут семь, как идет. В нем пока лишь завязка. Ты подходи, не тушуйся!

Виктор Желтков идти не хочет, но, покривившись, идет и без желания помещает взгляд на экран.

ЭМОЦИОНАЛЬНО распаленный Виктор распахивает дверь в комнату прилегшего сына.

– Ты фильм «Не отступать и не сдаваться» видел? – спросил он у Паши.

– Чего-то не вспоминается, – ответил сын. – Ты ко мне из-за фильма?

– Он о парне, который страждал стать каратистом, но это ему не давалось. Его избивали! И он воззвал к духу Брюса Ли. О Брюсе Ли ты знаешь?

– Дрался он круто.

– Брюс и учить умел! Давно умерев, он явился к тому парню, как наяву, и натренировал его до того, что парень превратился в кого-то всепобеждающего! Для нас с тобой тут шанса ты не улавливаешь?

– Ты о вызове духа какого-нибудь великого теннисиста? – спросил Паша.

– Угу! – воскликнул Виктор. – И один из них у меня уже на примете. Артур Эш.

– А он…. он великий?

– Он негр.

– Негр-чемпион?

– Нет, обыкновенный негр! Работал в пиццерии, выходил во внутренний двор мячиком об стенку постучать… Артур Эш выигрывал турниры Большого Шлема! Ты осознаешь, через что в прошлом веке надо было пройти негру, чтобы настолько преуспеть? Мне кажется, что если какой дух вызывать, то его. И не заклинаниями. Искренне попроси, и он придет.

– В мою квартиру? – спросил Паша.

– Он проявится исключительно перед тобой, – сказал Виктор. – Твоя мама с ним в твоей комнате не столкнется. Теннисные успехи тебе нужны? Свою жизнь ты без них не представляешь?

– Его имя я запомнил, – кивнул Паша.

– Артур Эш! Когда я покину твою комнату, ты, сынок, не сквозь зубы, а взывающе молви: Артур Эш… приди. Артур Эш… наставь. Артур Эш… ш-шш…

Чуть слышно шипящий Виктор вроде бы уже чувствует чье-то бестелесное присутствие.

НА РАБОТЕ у Олега Аринина базарные крики – в рассчитанном на Аринина и Малетина словоизвержении связки напрягает Петр Петрович Краюшкин.

– И это меня! – крикнул он. – Меня обвинять в нечистоплотности! Говорить, что я в обход компании дела веду! Никто бы не поверил, но наш приболевший шеф в эту клевету вцепился и меня ею третировал, думая, что я весь сникну и себя изобличу. Но я дяденька ершистый! С искаженным лицом я пошел прямо на него.

– А шеф? – спросил Малетин.

– Отпрыгнул от меня, как от змеи лягушка, – ответил Краюшкин. – Других вариантов у шефа не было. Улик, он сказал, у него нет, беседа между нами состоялась профилактическая, на вашем месте, Петр Петрович, мог быть и Олег, и Сергей… а чего же он вызвал не вас, а меня? Он болтает о профилактике, но по-моему ему на меня все же кто-то стукнул. Свистящим шепотом я осведомлюсь – не ты, Сергей?

– Левых делишек я за тобой не подмечал, – промолвил Малетин. – К тому же поймай я тебя на чем-то запретном, я бы двинул не к шефу, а к тебе. Повелительно сказать, чтобы ты мне отстегнул.

– Как бы ты поступил, будь я нечист на руку, мы выяснили, – кивнул Краюшкин. – А если я чист? Тогда-то тебе не ко мне, а к шефу… из расчета меня перед ним очернить и перехватить у меня мои направления – меня он с них снимет, тебя на них поставит, это же сладкий сон! Но сном, Сереженька, кличут и смерть… крепкий сон. Глубокий сон. Непробудный сон.

– Кубинский сон, – промолвил Аринин.

– Кубинский? – удивился Краюшкин.

– Песенно-танцевальный.

– Когда трупы поют и танцуют?

– Я не о том жанре, – сказал Олег. – Жена мне говорила, что на Кубе распространен песенно-танцевальный жанр, имеющий название «Сон». Такие уж языковые особенности.

– Выдал ты, Олег, – промолвил Краюшкин. – Сон! Песни и танцы! Сказав, что ты сидишь здесь сонной мухой, я выскажусь обширнее, чем я думал. Но где бы ты внутри себя ни плясал и ни спивал, ты на работе, и происходящее на ней тебя, куда бы ты ни заныривал, затрагивает. Обо мне ты что полагаешь? Химичу я или нет?

– Мне… да плевать мне. Наплевать и растереть. Растирать я не буду – плевать, что не растерто.

С ОСЛОЖНЕНИЕМ в понимании собственного места в мироздании Олег Аринин заходит в пивной бар.

Привалившаяся к стойке официантка Щеглова кокетливо глядит на бармена Янбаева.

Перейдя взглядом на вставшего рядом с официанткой Олега Аринина, бармен в благодушии не теряет.

– Кружку «Альтмюллера», – промолвил Аринин.

– Зажевать что-нибудь возьмете? – осведомился бармен.

– Я волью чистяком.

– Вы проходите в зал, пиво вам принесут, – любезно сказал Янбаев.

НА ТЕЛЕВИЗИОННОЙ панели, занимающей немалую часть стены, громкий отечественный клип.

Сев к нему спиной, глохнущий Олег не скрывает своего омерзения.

Официантка Щеглова несет Аринину пиво.

– А вырубить это можно? – спросил он.

– Никак, – ответила официантка.

– А переключить на другой канал?

– У нас лишь этот.

– На весь телевизор один канал? Что вы тут говорите? По-вашему, перед вами кто? Чабан?

– Многоканальность у телевизора, конечно, есть, – сказала Щеглова, – но для публики канал у нас один – этот. По нему клипы.

– Пиво под ваши клипы в меня не полезет, – промолвил Аринин. – Приятно было у вас побывать.

ПО УЛИЦЕ Олег Аринин шагом, без спешки, его никто никуда не гонит,

в мозгу Аринина нет ничего из того, что давало бы ему хоть какую-нибудь подсветку, на Олега Аринина смотрит бомжеватый, заросший Хароновский – в драных ботинках и вещмешком за плечом он выдвигается на Аринина.

– Бездомному панку на алкогольное отдохновение не подадите? – спросил Хароновский.

– А что, – пробормотал Аринин. – Сам не пьешь – дай выпить кому-то еще… у меня в баре не пошло, но всех собак я на бар не вешаю. Войди я в него в настроении позитивном, меня бы игравшая в нем музыка назад бы не выдавила. Ты-то на грудь где принять думаешь?

– Ну не в баре же, – сказал Хароновский.

– Тебя из него, и к стойке подойти не успеешь, как попросят, – кивнул Олег. – А под синим небом, если будешь легавых остерегаться, условия для тебя сложатся. «Пью, курю, но предохраняюсь!». Живший в нашем дворе Димка Судачев так говорил. В двадцать три года у него были уже такие тени под глазами, будто бы он подкрашивается… в двадцать шесть он помер. Но ничем венерическим не болел. И женский пол необдуманно не брюхатил. Тебе на выпивку сколько выделить?

– Мне на банку.

– Полбанки – это водки поллитра, а банка, что, литр? Ты, ковбой, не перехлестываешь?

– Да я-то, – пробормотал Хароновский, – я белую-то не жалую – избранница она не моя. Мне бы подкрашенной бурды. Банку коктейля.

– Коктейля? – скривился Аринин. – Не по-ковбойски, дружок…. дохловато.

ЗАПРОКИНУВ голову, Олег Аринин на аллее, на скамейке, в угнетенности, к Аринину подсаживается попивающий коктейль Хароновский.

– Панк, – промолвил Аринин. – Параноидально-привязчивый. Мне уже не сказать, что ты взялся ниоткуда. Сейчас ты оттуда, где выпивку продают. Эту скамейку я застолбил за собой.

– Смазливой девчонке вы бы такое не заявили.

– Я бы и ее возле себя не потерпел. С чего бы мне рядом с ней рассиживать? На неделе я здесь проходил и думал, сяду-ка я, передохну, а скамейки забиты, на каждой по трое и больше, три молодые женщины сидят и о чем-то смешливо воркуют – мне бы подсесть к ним, но я не сел. Прошагав чуть вперед, уселся на скамейку с тремя угрюмыми бабками.

– И вместе с ними охать стали? – поинтересовался Хароновский.

– А какая у меня причина? Моя жизнь наполнена смыслом. У меня жена, работа, любовница, друзья… брат…

– Ну а дети?

– Иметь детей мы с женой не можем, – ответил Аринин. – Кто конкретно из нас неспособен, мы не уточняли. В спокойном ключе, по молчаливому соглашению, тема была закрыта. Жена потребности в детях не испытывает, а я и того пуще. Не кривя душой говорю.

– Супругам без детей свойственно посвящать себя друг другу. У вас с женой так?

 

– Наш брак прогнил.

– А ваша любовная интрижка? – спросил Хароновский. – С любовницей-то вы воодушевляетесь?

– Сердце у меня при ее появлении не екает. Что до возбуждения, то оно… запаздывает… а то и вовсе не приходит. Мы с ней в койку заваливаемся и, обнявшись, кучей хлама лежим. Она для меня никак не луч света в темном царстве. Как и мои друзья, как и мой брат, как и моя работа… мрак на мраке. Черный квадрат на черном квадрате.

– Основа для незамутненного ликования в вас уже создана, – заключил Хароновский. – Да. Да. Да. «Протекала тут речка, да речка огненная, от востока и до запада, от запада и до севера, по той по речке, да по огненной, ездит Михайло-архангел – перевозит он души, души праведных, праведные души, души радуются, песнь эту поют херувимскую, гласы те гласят серафимские…

Под напевное бормотание Олег Аринин, не закрывая глаз, входит в прострацию.

ПО ВЫХОДУ из нее Олег обнаруживает, что он в пустыне – под навесом в кресле сидит. Возле кресла произрастает увешанное плодами апельсиновое дерево.

– И как же меня сюда забросило? – выдохнул Аринин. – Я, наверно, заснул. По здравому размышлению, засыпать было не с чего. Я сидел на скамейке. И не выпив ни глотка, отрубился? Похоже, нужно бить тревогу… и почему пустыня? Она что, для меня какой-то дорогой мне образ? Если она в ближайшие мгновения ни во что не преобразуется, то помутнение у меня стойкое… он говорил о чем-то незамутненном. О ликовании. Я весь в нем, в ликовании, подойдите и поглядите. В зеркало мне тут не поглядеться, но я думаю, что взгляд у меня неживой. Цветочки, полянки или водопады в турпоездках меня не волновали, чувство природы у меня никчемное, однако пустыню я равнодушно не принимаю. Надвигающейся катастрофой она во мне отзывается. Перед тем, как к ужасному исходу готовиться, надо бы к ней прикоснуться. Пощупать, из чего она сделана. Окажись она не пустыней по сути, а трехмерной картинкой пустыни, для меня это будет… информативно.

Выбравшись из-под навеса, нагнувшийся Олег Аринин водит по песку ладонью, мнет его пальцами, поднимает глаза и видит около себя шестнадцатилетнюю девушку в платье ниже колен.

– Постой, – пробормотал Олег, – ты же… ты Женечка Васильева. Но тебя же сбил мотоцикл.

– Мне не воскреснуть, – улыбнулась Женя.

– Ну получается, что остается то, что ты мне снишься.

– Не снюсь.

– Если ты говоришь чистосердечно, я в непонимании… давай голову пока не забивать! Когда мы вновь вместе, чего нам причины доискиваться? Быть в мыслях, как в угрях. Твое славненькое личико угри не обошли… я тебя и с твоими угрями любил. Сейчас я от всего этого далек.

– Ты уже в годах, – промолвила Женя.

– Не в слишком больших, но от того меня, что любил и надеялся, ушагал я далече. Категории любви и надежды во мне теперь в состоянии безнадежном.

– А во мне они цветут, – сказала Женя. – Я же не повзрослела. Ничего не растеряла, ни в чем не изверилась – я и тебя к тому прежнему жизнелюбивому парню приведу.

– Ты сможешь?

– Я все могу, – ответила Женя. – Иди, Олежка, за мной.

Олег Аринин за Женей Васильевой по пустыне с улыбкой.

НА ВТОРОМ этапе своего хождения за девицей Олег уже усталый, перегревшийся, отвернувшийся от бьющего в лицо солнца и движущийся за Женечкой боком.

Смотрит – она исчезла.

– Что же ты меня, Женя, кинула… в жарко натопленном пространстве. Я же вышел в него не побродяжничать – я за тобой пошагал. Твой Олежка шел за тобой… Олежка, с которого сошло семь потов. Соленая жидкость выступала и стекала в песок пустыни… или испарялась. Она и сейчас из меня выделяется. Мне самому для меня самого она нужна позарез, но уходит прочь. И как помешать? Не прикажешь же себе не потеть… ко мне из меня тревожные донесения приходят. О внутриклеточных процессах. Предлагается прилечь и от обезвоживания подыхать тихонько. С душой доведенной… до доминирования в ней миролюбивой предсмертной дремоты. Любовь зла, огонь горяч, девушки не надежны… she smiles sweetly and says: don`t worry… она мило улыбнулась и сказала: не волнуйся… и я за ней потянулся. Не в лимонную рощу – в центр пустыни. Безводной и безвозвратной. Лимонная роща… ага… под навесом у меня были апельсины. Всеми усилиями всего, во мне еще не перегоревшего, мне следует рвать к ним.

СОВЕРШИВ заползание под навес, Олег дотягивается до апельсина. Лежа поедает его вместе с кожурой.

ОЛЕГ Аринин возродился. Сидит в кресле, ест очередной апельсин, справа от Олега материально образуется профессорского вида мужчина.

– В детстве ты свинтусом не был, – процедил Владимир Андреевич.

– Папа?

– Как твой папа, я спрошу тебя без обиняков: что же ты, сынок, шкурки-то нашвырял? Отнес бы их в пустыню и песком бы присыпал. Кто же у себя в доме свинячит?

– Ты, папа, факты не передергивай, – сказал Олег. – Какой это дом? Лет в пять, помнишь, мне от тебя здорово попало, когда я снял с диванов подушки и сложил из них дом, куда забрался и прилег.

– С моей сигарой в зубах, – промолвил Владимир Андреевич.

– Я взял ее у тебя не курить. Она мне потребовалась, чтобы представлять себя взрослым мужчиной… космонавтом.

– Тем космонавтом, что еще на земле? Чей полет отменен? И он, ничуть не огорчившись, лежит и курит сигару?

– Он с собой в гармонии, – прошептал Олег. – Он ведь уже не на нашей планете. Он на той, что его собственная. Он без скафандра. Кислорода на его планете вдосталь, домик у него на ней премилый – намотавшись по Вселенной, он нашел, что искал.

– А что бы он подумал, прилети к нему на планету его папа? Он бы ради отца потеснился?

– Мой навес – твой навес, – сказал Олег. – Кресло для тебя освободить?

– Присутствие твоего отца требуется не возле тебя, – сказал Владимир Андреевич. – Я обязан быть возле Михея… ты о Радонежском знаешь?

– О Сергии?

– И ты о Сергии! – воскликнул Владимир Андреевич. – О Сергии Радонежском наслышан почти любой, а о жившем с ним в одной келье Михее Радонежском осведомленность у народа не та. А он тоже не кто-то, а преподобный – удостоившийся явление Пречистой Девы Марии узреть. Строго говоря, она приходила исключительно к Сергию. Михею выпало на нее посмотреть не по заслугам, а по счастливой случайности, всю благодатность которой он уяснил для себя по-своему: с перепугу повалился на пол и, как мертвый, на нем отлеживался.

– Надо же так Богородицы испугаться.

– А ты прикинь, что стало бы с ним, покажись перед ним не Она, а песчаные демоны с колами и топорами. Кстати, моего Михея, Михея, что никакой не Радонежский, именно демоны-то стороной и не обойдут.

– Михей, это от Михаила? – спросил Олег.

– От Казимира. Естественно, он Михаил – Михаил Зыров. В Москве он работал в торговой компании «Ашан». В отделе по предотвращению внештатных ситуаций. Тут, в пустыне, он около меня обитается. У нас в поселении наши с ним глиняные строения окно в окно. Я к нему в гости не заходил, и он порог моего жилища не переступал, однако, сидя у окна, друг на друга мы пялились.

– Пялились, о чем-то переговариваясь?

– Как воды в рот набрав, – ответил Владимир Андреевич. – Я или он присядем посидеть у окошка, а в окне напротив он… или я… и он от окна, пока часа полтора не высидит, не отойдет, и мне, если в настроении посидеть, менять мое решение претит… и мы сидим. Не плюясь и не гримасничая.

– А демоны? – поинтересовался Олег. – Как твой Михей их допек?

– Юные хулиганистые демонята заскакивают к нам в поселение посвистеть, поухать, на двери у кого-нибудь что-то неприличное написать – ребятня! Пишут они шилом. Михей услышал у себя за дверью чьи-то смешки, вышел и видит, что на ней накарябано слово «Руслан».

– А в чем здесь… хитрость?

– Михей не знал. Но если такое пишут, в чем-то она есть! Михею втемяшилось разузнать. Он схватил подвернувшегося ему бесенка и вытряс из него, что на их арго «Руслан» значит «гомик».

– Остроумно, – промолвил Олег.

– Стой, гляди и усмехайся, – кивнул Владимир Андреевич. – Созерцай! «Для людей самой высокой культуры созерцание всегда было единственно достойным человека занятием». Оскар Уайльд. Тебе написали, что ты гомик, а ты смотри… на предложенную твоему вниманию надпись. Чего тебе с нее? Зачем тебе ее закрашивать, зацарапывать, для чего тебе трудиться? «В трудолюбии таится зародыш всякого уродства». Тот же Уайльд.

– Уайльд был гомиком, – сказал Олег.

– Оскар? Оскар был франтом, щеголем… ну и гомиком. Но того, что в ответ на «Руслана» учинил Михей, он бы не стал творить не потому, что прозвание «гомик» для него справедливо – Уайльда бы удержала его культурность. В Михее ее не с гаком и Михей переборщил. В курточке пойманного бесенка он нащупал шило и в возгласом: «Гомик среди нас не я, а ты!» в задний проход ему шило загнал.

– Бедный малыш, – пробормотал Олег. – Но страшно мне отчего-то за Михея.

– Истерично ревя, бесенок убежал в пустыню, и четверть часа спустя наше поселение зашевелилось. Весть о случившемся дом за домом черным вороном облетала. Предвидя, что демоны вскоре придут вершить свое беспредельное отмщение, люди покидали дома и в спешке удалялись куда-нибудь схорониться, где-нибудь закопаться, Михей засобирался за остальными, но ему сказали: «Сиди! И жди! Козел!». Михей сейчас у себя.

– От меня ты пойдешь к нему? – спросил Олег.

– Надеюсь, что с тобой.

– Из-за садиста Михея мне под палящим солнцем на рубку со свирепыми демонами идти? В добровольцы ты, папочка, пришел записывать не того.

– Михей Зыров мне не друг и не родня, – сказал Владимир Андреевич. – Он человек, попросивший меня о помощи. И я сказал ему, что в трудные, смертельно опасные минуты я буду с ним. С тем, кто мне не брат, не сват… но я ему это сказал.

– И с какой нужды ты ему это сказал?

– Сказал и сказал. Вспять не обернешь. Я, Олег, откликнулся на мольбу постороннего, а к тебе обращается твой отец. Без крепкого сыновьего плеча и его разящей руки ты меня в бою не оставишь?

– Отца надлежит уважить, – промолвил Олег.

– Мне понимать тебя так, что твое согласие получено? – осведомился Владимир Андреевич.

– Только так.

– Отлично, сынок! – крикнул Владимир Андреевич. – Я тобой буквально любуюсь! Твое отношение заслуживает поощрения. Винтовку со штыком мы передадим тебе! Другого оружия у нас нет, и тот, у кого винтовка, тот ясно что, не рядовой и не на подхвате – винтовка, сынок, твоя.

– Она стреляет?

– Штык у нее колет.

– Отсюда следует, что она не стреляет…

– С этими нахрапистыми тварями мы, сынок, без единого выстрела управимся, – заявил Владимир Андреевич. – Нам это проще простого! Да, Олежка… час небывалой разборки пробил!

Владимир Андреевич Аринин со вскинутым кулаком уходит, Олег в сомнениях выступает следом.

ПЕРЕСЕКАЮЩИЙ пустыню Владимир Андреевич к вращающему головой сыну не оборачивается.

Мгновенная песчаная буря.

Олег весь в песке. Отца нигде не видно.

– Разыскивать, папа, я тебя не пойду, – сказал Олег. – Дам себе поблажку. Шагали к песчаным демонам, попали в песчаную бурю, она никем не предполагалась или я объектом злого розыгрыша я стал? Что если демонов вместе с Михеем Зыровым не существует, и отец вытащил меня из-под навеса, чтобы меня всего лишь исхлестало песком? Или он, мой покойный папа, меня пожалел… и ушел драться с демонами без меня. Схватившись с ними, костей не соберешь, а я жив, мне есть, что терять, и папе возжелалось меня уберечь. А зачем было меня с собой звать? Проверить, отправлюсь ли с ним в бой или сыновний долг проигнорирую? Я отправился, и тут буря. И кто же ее поднял? Демоны? Засекли наше приближение и, сообразив, какая мы с ними сила, постановили нас разъединить… их задумка удалась. То поселение, где мне, отцу и Михею предстояло их погонять, мне самостоятельно не отыскать. А к моему навесу мне дорога известна. Он не бог весть что, но меня устраивает. Черта с два я еще когда-нибудь из-под него выйду.

ВЫДАВЛИВАЯ в рот апельсиновый сок, Олег Аринин под навесом. К Олегу скачут три оленя. Они везут в упряжке пышущего здоровьем Дмитрия Судачева – к навесу он подъехал, едва под него не въехав.

– Мой олений транспорт! – воскликнул Судачев. – На них принято гонять в снегах, ну а я в песках! Я Дмитрий Судачев. Тот, что «пью, курю, но предохраняюсь».

– Вид у тебя здоровый, – промолвил Олег.

– Лицо у меня посвежело. В пустыне я преобразовался! В любителя активного отдыха. Не во хмелю на тахте с девкой и цигаркой, а на оленях, а если олени спят, то прохаживания, подпрыгивания, наклоны – придерживайся я прежде такой системы упражнений, я бы в двадцать шесть кони не двинул. Тебе-то разогреть мышцы нужным не кажется?

– Я из кресла не встану.

– Пожалуйста, не вставай, – сказал Судачев. – Тебе бы к твоему креслу журнальный столик. Не заметки на нем строчить – копыта на него положить. Я могу привезти тебе столик из фернамбука.

 

– В Фернамбуке у вас магазин? – спросил Аринин.

– Бук! – взывая к догадливости, улыбнулся Судачев. – Бук!

– Книжный магазин? Воровать для меня столик из книжного магазина тебе не стоит.

– Столик мой, – сказал Судачев. – Он из дерева фернамбук – из ценной бразильской породы. От себя его оторву и тебе привезу. Везти?

– Вези.

– На оленях я обернусь мигом… а поехали со мной. Что тебе, Олег, твой навес? Что ты под ним имеешь?

– Покой, – ответил Аринин.

– А какие удовольствия покой может дать? – удивился Судачев.

– Он сам по себе удовольствие. Несоленый, малокалорийный, растительный покой… блюдо для гурманов. Чем бы ты, Судачев, меня ни прельщал, из-под навеса я ни ногой.

– Столик, как видно, приманка не надлежащая, – пробормотал Судачев. – А девочка? Продрать стройненькую девочку тебе будет в охотку? Семнадцатилетняя милашка у меня для тебя заготовлена! К ней-то ты проедешься?

– Я нет, – ответил Олег. – Я просветленная китайца. Моя никуда не едет.

ЗАБУРЕВШИЙ, вылезший из «кадиллака» Александр Кулагин у перекрывающего въезд во двор бетонного кубика.

Мимо шагает Желтков.

– Ты, дядя, мне не ответишь, откуда он здесь взялся? – поинтересовался у него Кулагин.

– С грузовика, наверно, сгрузили, – молвил Виктор.

– Когда я в том месяце приезжал, его здесь не было, – пробурчал Кулагин. – Домоуправление распорядилось, работяги приняли к исполнению, пешеходы воспряли духом, для задабривания маленького человечка дорожка общего пользования сделана исключительно пешеходной. Кто отдал приказ? Кто-то из домоуправления, но кто?

– Вы хотите с ним разобраться?

– Там у них бабы…

– И что им от вас будет? – спросил Желтков.

– Мою Тамарочку я солдатским ремнем не выпорю, – ответил Кулагин. – Сюда я прикатил к ней на чаек. И трюфелечки… но это уже наше сокровенное, разъяснению не подлежащее. Скажи я тебе, что мы с ней без стеснения выделываем, тебя удар хватит. Я и сам-то едва выдерживаю. Потом такой осадок, что примерно месяц не отпускает чувство, словно бы в помоях извалялся. Месяц пройдет, и я вновь с новыми силами у Тамарочки. У нее омерзение проходит быстрее. Она из домоуправления. Но она там ничего не решает. Бетонный кубик тут установила не она. Из-за него мне к ее подъезду не подъехать!

– К ее подъезду есть другой подъезд, – сказал Желтков.

– Другой подъезд есть и около ее подъезда… у нее второй, а рядом с ним первый. Но у меня-то запланировано войти во второй. А проехать здесь!

– Здесь кубик.

– А мы с тобой его откатим, – сказал Кулагин. – Твою кандидатуру мне в помощники я себе предложил и санкционировал. Без оплаты ты как, впряжешься?

– Все стоит денег, – промолвил Желтков.

– А ты по духу, гляжу, не верх совершенства, – хмыкнул Кулагин. – Деньги, так деньги! Я тебе заплачу.

– Сколько?

– Не обижу! Сколько усилий по моей оценке потратишь, столько и денег загребешь – чтобы не получилось, что ты или с меня многовато содрал, или себе в убыток корячился. Давай ко мне. С моей стороны приподнимать его станем.

Кулагин и подошедший к нему Желтков сгибаются и колено к колену пытаются, надрываются, Александр Кулагин распрямляется. Виктор Желтков не сдается.

– Вдвоем его не спихнуть, – промолвил Кулагин. – Кого-нибудь на подмогу тебе вызвать неоткуда? Твоя квартира в каком доме? Из тех, что рядом?

– Вблизи, – одышливо ответил Желтков.

– И кто у тебя сейчас в квартире? Кого-то навроде бугая в ней нет?

– А что за бугай, скажите мне на милость, может у меня в ней быть? – спросил Желтков.

– Сын хотя бы.

– Паша у меня еще ребенок… и он не в этой квартире. В ней у меня женщина.

– Плечистая здоровущая бабища? – поинтересовался Кулагин. – Грудь до девяноста сантиметров не выросла, а веса в килограммах все сто! Наш камешек она с нами подвигает?

– С ее давлением ей только бетонные кубики ворочать, – пробормотал Желтков. – Мои усилия были тщетны, но сколько-то я ими заработал?

– Половину одного американского доллара я тебе по сегодняшнему курсу мелочишкой отсчитаю.

– Вы прижимистый, – процедил Желтков.

– Это основа моего благополучия.

Александр Кулагин усмехается, Виктор Желтков поворачивается и ушагивает…

НЕДОБРО глядя во двор, Виктор Желтков на кухне – с трубкой у уха.

– Привет, сынок, – сказал Виктор. – Как потренировался? М-мм… ты ответил мне формально. Да, я хочу подробно тебя расспросить. Игру у сетки ты подтягивал? А рывки? Чего? Ты с кем так разговариваешь? Отец тебе всего себя посвящает, а у тебя к нему такое чувство враждебности… тебя что, тренировка чем-то расстроила? А-ааа… а-ааа… с девушкой поругался. Мне грустно это слышать. И не менее грустно говорить. Что говорить? Что с девушками как расстаешься, так и встречаешься – какая-то от тебя отбилась, значит, какая-то к тебе прибьется. Подобное развитие событий я тебе гарантирую. От этого, сынок, не укроешься… на прочих девушек? Ты? Не можешь даже смотреть? Великолепно. Скоро ты опять развяжешь, но пока твой зверь загнан в клетку, вложись-ка ты, мой Пашенька, в теннис! Вработайся в него телом, подчини ему мысли, почитай его будто он твое божество! Ты с духом того чернокожего чемпиона, Артура Эша, контактировать попытался? Угу… угу… ты меня порадовал. Проси его и дальше. Подпусти в голос жалостливости! Сумеешь его растрогать, он тебе в твоей теннисной борьбе верой и правдой послужит. Это почему? Быть честной она не перестанет.

Разговаривающий с сыном Желтков движется в комнату – на диване раскинувшаяся Лидия Шикина.

На подергивание платья глаз она не открывает.

– Чего, сынок? – пробормотал Виктор. – Бесчестно? А твоим соперникам, ты думаешь, никакие субстанции из иных миров одерживать победы не содействуют? То-то они выигрывают, а кто-то, к примеру ты, запах победы и не нюхал. Что они, какие-то сверхдаровитые? Не нашего поля ягоды? Ну и я… я о том же. Теперь ты с ними уравняешься. Слышь, сынок, у меня тут возникла небольшая неотложность – я тебе через часок перезвоню. Завтра? Хочешь завтра, позвоню завтра. Угу… бывай, сынок.

Желтков щупает Лидин лоб, пульс на Лидиной шее ищет; спиной вперед от нее отдаляется, деловито оглядывает комнату и набирает номер.

– Здорово, Михаил, – сказал Виктор. – Желтков говорит. Все свое бросай и мчись ко мне на Красноказарменную. Что случилось, Миша, то случилось – приедешь, тут же поймешь. Приезжай непременно на машине. Без нее твой приезд мне нынче на хрен не сдался! Грублю, потому что психую! Что ты сейчас перед собой видишь? Нет, ты мне расскажи. Хмм… хмм-хмм… смешно сравнивать! А вот то! Сам увидишь! На машине ты подъезжай к дому не там, где до этого проезжал, а в объезд – у магазина свернешь и вниз. Чуток повиляешь. Тот проезд бетонным кубиком перегорожен. Я старался его откатить, но он неподъемный. Для кого старался? Разумеется, не для тебя. Я тогда и предположения не имел, что оно сюда повернется. Что я на дрожащий ногах говорить с тобой буду. С товарищем моим по грибам… что? Отложить до вечера не пойдет. Ботинки на педали, руки на руль и ко мне. Стремглав! Разудалым полудурком, да… давай.

Виктор Желтков тяжело присаживается рядом с Лидией.

ПРИЕХАВШИЙ Карпунин зреет Желткова бродящим по комнате и неподалеко от лежащей Лидии Шикиной размышляющим о том, что бы еще доложить к образовавшемуся на полу скоплению из бытовой техники, одежды, фарфора и всего остального.

– Мышление у тебя продуктивное, – промолвил Карпунин.

– Я в миноре, – пробурчал Желтков.

– Потерю ты понес, но она твою сообразительность не укоротила. Все эти вещи, как мне видится, покойной принадлежали?

– Совместно нажитые, – ответил Желтков.

– Ну и что же из приготовленного к вывозу куплено конкретно тобой?

– Покупала она. Но покупки совершались и на мои деньги.

– Их ты тратишь на сына, – сказал Карпунин. – Транжирить их на обустройство квартиры твоей сожительницы не твой стиль. Ты квартиру ни блюдечком, ни лампочкой не пополнил, но Лидия на тебя взором очарованным. И ты вертел ей, как хотел.

– Я был с ней вежлив.

– Но роман с тобой стал для нее фатальным. Ты куда надо уже сообщил?

– От тебя приеду и позвоню, – сказал Желтков.

– А где ты намерен краденое разместить? – спросил Карпунин. – На мой дом или гараж ты не рассчитывай – туда ты ничего не положишь. Я и отсюда не повезу. Вызову у тебя сожаление, но перед могучим штырем закона зад не отклячу. О-е, о-е… коленкор не по мне. Ты мне мне это «о-е» не раскодируешь?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru