«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

– Отыщем, – кивнул Шуховцов.

«Скорая» с перегазовкой срывается и отъезжает.

– Когда же он упал-то, – пробормотал Макагонов.

– Пыль от его падения уже осела, – сказал Олег.

– Не утром. «Скорые» у нас не настолько неспешны… вечером он полез. День у него был чем-то занят, а вечер убить нечем. И он его убил.

– Жестоко убил.

– Это Воскобойникову за детишек его голодных. Константиныч у нас – алиментов неплательщик злостнейший. В деревне, что рядом с нами, у него трое, а в деревне, что в тридцати верстах от той, еще двое.

– КПД у него высочайший, – промолвил Олег.

– С нынешней он бездетен. Свету жаль, как же жаль… выходила за самца, а жить будет с калекой.

– Ничего, налево походит.

– Да к кому ей здесь…

– К тебе, – сказал Олег.

– Я к ней… не горю. Поинтересоваться и, если понадобится, успокоить, считаю нужным. Ты со мной?

– Знакомство с тем, кто упал с крыши, меня влечет.

АРИНИН и Макагонов, вытерев ноги о вышитый ландышами половик, заходят в дом и обнаруживают на террасе присевшую, просевшую, втоптанную в печаль Светлану Нуйдину.

– Здорово, Светлана, – сказал Макагонов. – Ну как тут твой? Ноги-то работают

– До комнаты мы дошли, – пробормотала Нуйдина.

– Великолепно, – промолвил Макагонов. – Поломайся он совершенно, он бы дожидался врача там, где упал. Чтобы встретить доктора, как полагается, в кровати, Константиныч встал, прошелся… споткнется – жена поддержит. Ты его за талию держала?

– Я его вела, – ответила Нуйдина. – Ноги у него не подгибались, но куда идти, он не понимал. Узковато все передо мной, говорил – словно линия…

– А разрез глаз у вашего мужа какой? – спросил Аринин. – Не корейский?

– Это Олег, – промолвил Макагонов. – Из дома Сергея Малетина. Про Корею он сказал для веселья. Он осведомлен, что твоего супруга зовут Алексеем Константиновичем Воскобойниковым, и корейских глаз у него быть не может.

– В выданном тобой заключение допущен произвол, – заметил Аринин. – Ты отмел влияние матери. При отце Воскобойникове и матери-кореянке выглядеть корейцем ему было бы не противоестественно. С русской мамой он бы на него не смахивал, а с какой-нибудь Дунь Лунь Пак пожалуй.

– Ты адски смышлен, – пробурчала Нуйдина.

– Отсюда и результат, – сказал Олег. – В целом по жизни несомненно мною желанный…

– У вас слова, у нас дела, – промолвила Нуйдина. – Вы сотрясаете воздух, а мы землю… с крыши падая. Прибавляя сложностей к тому, что и без того не в склад и не лад. Всесильна судьба. Для нас с ним общая…

На террасу выходит врач Щуховцов.

– Ну и что же, доктор, как он там? – вопросила у врача Светлана. – Что показал осмотр?

– У него деменция, – ответил Шуховцов.

– Господи Боже мой…

– Shame on you, доктор, – процедил Аринин. – Стыд на вас и позор! Кто вам эту полуграмотную женщину стращать позволил? Низко, доктор, низко… слушайте, Светлана, меня. Деменция – это слабоумие.

– Всего-то? – обрадовалась она.

– Теперь она не причитает, – промолвил Шуховцов.

– Да Господи, подумаешь, – хмыкнула Нуйдина. – Он и до падения умом не поражал. Говорил-то он с вами, доктор, членораздельно?

– От вблизи от смерти побывал, – пробормотал Шуховцов. – Применительно к оному я спросил у него, размышлял ли он хоть чуть-чуть о том, для чего он пришел в этот мир, и он внятно произнес: «киски». Я не смекнул, что он о бабах. Решил, что он, хлопнувшись, лишился рассудка, но он добавил: «бабьи киски», и я понял, что мозг у него не покорежен, а беден. Распроклятые полудурки… у меня к ним давняя неприязнь.

– А что вы скажете о посетителях? – осведомился Макагонов. – Они ему не возбраняются?

– Поинтересуйтесь у его жены, – пробубнил Шуховцов. – Я бы к Алексею Константиновичу и мокрушника пустил. Напутственно по плечу постучав.

– Я бы вас за это заклевала, – процедила Нуйдина. – Чем ни попадя бы вас мордовала…

– Чтобы вы не помешали мокрушнику, я бы потерпел, – сказал Шуховцов.

– И ей бы не вломили? – спросил Аринин.

– Мог бы и вмазать, – кивнул Шуховцов. – Кому из нас, мужчин, когда его лупит женщина, нокаутировать ее не захочется? Она меня охаживает, а мне ее приголубить стараться?

– Мы бы с Олегом, – пробормотал Макагонов, – мы… мы посоветуемся с Константинычем.

Макагонов, а за ним и Аринин, проходят в комнату, где на красном покрывале, сдвинув к переносице зрачки, в расстегнутой рубахе, с ладонью на бугристой груди, лежит Алексей Константинович Воскобойников.

– Вот он Константиныч, – прошептал Макагонов. – Наш многодетный силач. Он и шатаясь, ногами, как конь, топает. Ты, Константиныч, больше с крыши не падай! Гляди, подражатели появятся.

– У них моего хребта нет, – пробормотал Воскобойников. – Кто это с тобой?

– Он москвич, – сказал Макагонов.

– Со «Скорой» что ли приехал?

– Он со мной по деревне шляется. От того, что ему его любовница надоела.

– Мне твоего товарища не понять, – сказал Воскобойников. – У него баба, а он с тобой… наверно, баба у него несносная. Сварливые бабищи и в койке на чем надо не сосредотачиваются! Моя первая жена меня этим давила… я от нее отгреб, без нервотрепки покумекал и в лоно семьи не возвратился.

– У меня и жена, и любовница, женщины не ворчливые, – сказал Аринин. – Прямого повода к разрыву они мне не предоставляют.

– У тебя, москвича, деньжищи, – промолвил Воскобойников. – Когда бабу содержат обильно, она свое нутро может и попридержать. Я такими средствами не обладаю.

– Мне думалось, – сказал Макагонов, – что Светлана-то, он… тебя не доводит.

– Я ее избранник, – кивнул Воскобойников. – Дерьмо из-под меня выносить она будет, но позудеть она тоже мастерица. Твоя любовница на тебя не шипит?

– Не припомню, – ответил Аринин.

– И не гавкает?

– Я ей гавкну…

– А в постели она что выделывает? Что-то из того, что нравится не ей, а тебе, она совершает?

– В постели мне с ней тепло.

– Ну и летел бы к ней, – сказал Воскобойников. – Она в Москве осталась?

– Она в вашей деревне.

– И ты к ней не торопишься… да. Она тебе реально надоела.

В ТЕМНОЙ комнатушке скучный Олег Аринин на кровати с Людмилой Клюгиной – она в лифчике. Клюгина жаждет, чтобы ее приласкали.

– Прослушай мое сердце, – попросила она.

– Необходимого прибора я не привез.

– Он всегда с тобой. Прижмешься к груди ухом, потом туда руку… когда-то это у нас проходило.

– Мы и сегодня переспим.

– Неэмоционально сказал. Волнения в голосе я не требую, но у тебя… предвкушения ты не чувствуешь. Легли и как-то там совокупились? А если кто по ходу дела уснул, то дело житейское? Любовниц не для этого заводят.

– Мы с тобой уже около года, – промолвил Аринин.

– И ты ко мне остыл?

– Доподлинно не знаю, к тебе или вообще. С женой черствею, к тебе холодею… ненастье. Погода чудесная, но я не погодозависимый.

– Пока ты где-то пропадал, Николай общался со мной фривольно, – сказала Клюгина.

– Николашка…

– К другу ты неуважителен.

– Николашка – это по-царски. Так народ последнего из Романовых звал.

– Ну ты и вспомнил, – пробормотала Клюгина.

– У нас на работе сравнения с царями регулярны, – сказал Аринин. – Из-за понтов. У Николая они не зашкаливают, а у господина Петра Петровича, что трудится вместе с нами, они тараканьими усами к солнцу лезут. Тот же Николай никогда не упустит, чтобы его не подколоть. Ты пойдешь к Николаю или все же со мной?

– В кровати мне нужен родной человек, – ответила Клюгина.

– Свой человек, – протянул Аринин. – Я бы не отказался от своего человека на том свете. Он бы мне периодически сообщал, какие у них поветрия, какие новые развлечения… у нас развлечения те же. Моя вишенка сейчас ко мне прильнет.

Людмила Клюгина смотрит на Олега с детским незнанием того, что же ей делать.

ВЕРА Аринина, как завороженная, глядит на Игоря Валентиновича Каурова, борющегося у нее в квартире с зевотой.

Игорь Валентинович скрывает зевок рукой. Вера идентичным жестом прячет усмешку.

– В вашей Верхней Пышме вы за кем-нибудь прихлестываете? – поинтересовалась она.

– След женщины, что создана для меня, я еще не взял, – ответил Кауров.

– Вами что-то замалчивается, – улыбнулась Вера.

– Спина сгорбилась, руки опустились, букет волочится по земле… от той, которую я вроде бы уговорил прийти на свидание, ни ответа ни привета. К телефону она не подошла. При случайной встрече ухмыльнулась и эффектно, враскачку ушагала.

– Для Верхней Пышмы это характерно?

– Подыскать захудалого, но мужичонку, и к нему прибиться – наши девушки этим не живут. Они у нас эмансипированные. Работают на «Уралэлектромеди». Стоят на автомагистрали Екатеринбург – Нижний Тагил. Зарабатывают рубль нелегкий, но свой. Как верно подметил Вермищев: «солнце жарит и закатывается. Восходит луна и наступает черед для происходящих под ее леденящим светом кошмаров». Узнали?

– «Ее косые лучи», – кивнула Вера.

– Басня о преступлении, – промолвил Кауров. – Для того века неслыханная.

– Дедушка Крылов об изнасилованиях не писал.

– А Вермищев посмел. В закручивании сюжетной неординарности он лишь с собой и соревновался. Кролик, крольчиха и зайцы – ну кто, помимо Вермищева, разовьет это во что-нибудь сногсшибательное? У заштатного сочинителя они бы погрызлись из-за морковки, у баснописца потоньше они бы перед сдиранием с них шкурок погрязли в выяснении, у кого из них она шелковистей, а у Вермищева кролик пригласил крольчиху на стаканчик вина, и когда глиняный горшочек она осушила, стал уговаривать ее остаться у него на ночь. Владеющий французским кролик ее куртуазно упрашивал, но она ни в какую – не сегодня, не мечтай, у меня разыгралась мигрень, будь паинькой, и я о тебе на днях, возможно, вспомню… возбуждающе махнув ему хвостиком, крольчиха из его домишки направилась к свой, дорога к которому лежала через поле.

 

– А над полем луна, – пробормотала Вера.

– Она озаряет сцену насилия. На крольчиху накидываются три бродячих зайца, и наша фифочка принужденно с ними сношается. Жалея всей своей сущностью, что с ней сейчас они, а не кролик. Учтивый, знающий галантное обхождение, покинутый ею насмешливо и непредусмотрительно. Без меня он, видимо, в понурости, вздохи у него печальные… зайцы на мне приподнято дышат во всю грудь. Один кричит другому: «По второму разу не лезь, соблюдай очередность!»… качественно они ее отдолбили. Не шаляй-валяй.

– Женщине данная басня утехой не послужит, – промолвила Вера.

– Но она и писалась Вермищевым не для получения читателями удовольствия, – сказал Кауров. – Он в ней назидательно предостерегал.

– Читательниц.

– По большей части они адресована женщинам, – кивнул Кауров. – Ваших подружек вам бы надлежало с ней ознакомить.

ЛЮДМИЛА Клюгина, огибая в ранний утренний час угол деревенского дома, подходит к «хонде» и «опелю» – у машин Аринин и Малетин. Лица мужчин сведены напряжением.

– Про вас, мальчики, не подумаешь, что вы премило беседовали, – сказала Клюгина. – Без мудрого женского наставления вы никуда. Говорите, что вас поссорило.

– Комбайн, – ответил Аринин. – На обратном пути Сергей рвется заехать в фермерское правление и кого-нибудь в нем пропесочить. Я говорю ему, что за ругань его покроют еще хлеще, но он стоит на своем.

– Я не подвинусь, – процедил Малетин. – Меня им не перекричать.

– Накануне ехать на склоку ты не планировал, – сказала Клюгина.

– Желание у меня сегодняшнее.

– Он встал, посмотрел – вмятины на месте, – промолвил Аринин. – Сергей уповал, что севшая на них роса их разгладит и пробегающий с ведерком краски эльф все замажет, как было, но эльф, если и пробегал, то заходить на участок заробел. Нюх-то у него удивительный. Трупный запах в секунду учует. На какую глубину ни закопай.

– Ты, кажется, нам тут подбрасываешь, что в моей земле покойничек есть? – поинтересовался Малетин.

– Его мог не ты, – сказал Аринин.

– Ну а кто же его мог? – спросил Малетин.

– Кто угодно, – ответил Аринин. – Перекинули труп через забор, перелезли сами и захоронили. Тебе же не отследить, кто здесь у тебя бывает, когда ты не здесь. На участке постоянного жителя подпольное кладбище делать не станут, но с твоими двухмесячными перерывами между приездами ты буквально напрашиваешься.

– Насчет двухмесячных ты загнул, – пробормотал Малетин. – В феврале и марте я, приболев, не был здесь шесть недель, а так я каждую вторую или вообще каждую. В воскресенье уеду, в субботу уже здесь, перекуроченную почву на моем участке я бы из виду не упустил.

– К твоему возвращению она травой зарастает, – сказал Аринин.

– Не глупи, Олег, – отмахнулся Малетин. – То, что трава столь шустро не растет, ты, как ни крути, знаешь.

– Трава, созданная Богом, она заторможенная, – промолвил Аринин.

– И покурившие ее тоже, – добавила Клюгина.

– Я не курю, но тайным знанием обладаю, – сказал Аринин. – В состязании по созданию трав Господь Бог повержен спецслужбами. Их генетики вывели сорт, вырастающий в полный травяной рост за… думаешь, за сколько?

– За десять минут? – предположил Малетин.

– За сутки, – ответил Аринин. – Технология, разумеется, попала к бандитам и сокрытие им облегчило.

– Закопают, набросают семян и через двадцать четыре часа будто бы и не рыли, – промолвила Клюгина. – При всматривании найдешь, а глянув мельком, не заметишь.

– Для нахождения погребений полугодичной давности глаза не сработают, – сказал Аринин. – Выход в том, чтобы брать лопату и тщательно перекапывать весь участок. От переднего забора к заднему пропахать. Избыток сил ты берег для скандала в правлении, но потрать-ка ты его здесь. Намашись лопатой до кровавых мозолей, до неразгибающейся спины, и на подвиги тебя не потянет, что нами, переживающими за тебя мужчиной и женщиной, за благоразумность твоего поведения зачтется.

– О трупах ты хорошо, – пробормотал Малетин. – И базу подвел… на вашем участке, в ваших угодьях трупы – такая светская шутка. Перебранку в правлении она не отменит. Наших дам мы в то помещение не возьмем… чтобы ушки у них не привяли.

У АДМИНИСТРАТИВНОГО здания сельского размаха две машины и две женщины. Юлия Шпаер посиживает в «Хонде». Людмила Клюгина нервически ходит.

– Ты тут на годы вперед нашагаешься, – промолвила Шпаер. – Что за мысль тебя мучает?

– Я провожу сравнение, – ответила Клюгина. – Между нашими мужчинами и местным неотесанным мужичьем… как бы они нашим урок не преподали. Трагический.

– В правлении сидят люди, которые все же не совсем дикая деревенщина. Бухгалтеры, администраторы, они за обоснованные претензии наших с ног не собьют.

– Из всех комнат не сбегутся, – усмехнулась Клюгина.

– И со стульев-то не встанут.

– А освободить стул, чтобы на него кто-то из наших присел? – поинтересовалась Клюгина.

– Это бы меня насторожило, – промолвила Шпаер. – Подобная обходительность столь нетипична, что ловушкой подванивает. А если стулья предложат для всех троих, то им хоть через окна выпрыгивай. Не додумаются – не спасутся. Стулья друг к другу впритык, плечи сидящих на них соприкасаются, всех троих быстро обмотают липкой лентой и за их приезд, за расшатывание обстановки, прикажут им выбирать. То, кем им стать. Мертвыми или инвалидами.

– Я бы попросила оставить мне жизнь, – пробормотала Клюгина.

– У тебя не та ситуация. Тебе не утратить того, что может быть отнято у мужчины. Наша с тобой анатомия от мужской отличается.

– А заменить это отрезанием ноги, им не вымолить?

– Отпиливать ногу упаришься, – ответила Шпаер. – Кто же столько трудиться захочет… и дилеммы нормальной не будет – смерть или жизнь без ноги! Ну конечно, жизнь без ноги. Ты бы еще о пальце на ноге сказала – или он, или жизнь. Не забирайте его! Лучше заберите жизнь! – крикни такое мой Сергей, я бы посчитала, что я насчет него заблуждалась. Делила кров и постель с психически нездоровым.

– Занимайся он спортом номер один, без пальца на ноге ему было бы не очень.

– Иронизируешь?

– И не собиралась, – удивилась Клюгина.

– Но… для спорта номер один ему другой палец нужен.

– Я не сексе, – сказала Клюгина. – Спорт номер один – это футбол.

– О футболе я… на трибунах, знаю, беспорядки. Внутри этого здания они же. Ожесточенное столкновение.

ПОД ПОРТРЕТОМ Столыпина, за сановитым столом, украшенным статуэткой крестьянина-сеятеля, греет стул непоколебимый Иван Стубчак; пронизывающие взоры Малетина, Аринина и Тарцева его не пронимают.

– Из-за вашего навета я моего комбайнера через мясорубку не пропущу, – заявил Стубчак. – Или вы предъявите мне нечто неопровержимое, или я вам посочувствую и скажу, что жизнь подкладывает свинью и пожирнее. Вы говорите, что он наехал на вашу машину. Помял ее, в цене опустил, на вминающийся комбайн через лобовое стекло смотреть тревожно, он чудовищная громадина, он мнет вашу машину и сближается с вашим сжавшимся тельцем… но вы в машине! Вы в ней, как в капсуле! А наехай он на вас, когда бы вы были без машины? Пришли бы вы тогда ко мне моего комбайнера охаивать? Да и не убедили вы меня вашими описаниями, что он мой. Кроме того, что он пьяный хам, какие черты вы в нем усмотрели? Сросшиеся брови, дергающийся глаз, толстые африканские губы, изъеденные проказой щеки, что-нибудь из этого вы в нем заприметили?

– Выглядит он заурядно, – процедил Малетин.

– Заурядно выглядящий пьяный хам, – хмыкнул Стубчак. – Под данное определение любой комбайнер подойдет. Укажи вы на то, что у него сросшиеся брови и уши торчком, я бы без всякой дезориентации признал в нем Григория Берестова, комбайнера из нашего хозяйства. Въехай в вас он, мы бы досконально поговорили, кто из вас кому не уступил, кто что нарушил, я бы настаивал, что вина больше ваша.

– Вы идиот? – процедил Малетин.

– Разговор об этом незачем и начинать, – пробурчал Стубчак. – Откуда тот комбайнер приехал и за каким хозяйством он закреплен, для нас с вами не открылось, и это для вас сигнал. До вас он дошел?

– Вы предлагаете нам удалиться? – осведомился Тарцев.

– А в чем у вас есть резоны не уходить? – спросил Стубчак. – Ну разъясните мне, в чем они. Только вы знайте – на попятный я не пойду. Не то что какие-то выплаты, я комбайнера, чья принадлежность не установлена, и моральным порицанием не взгрею. Не могу же я чужого работника песочить.

– Поля в окресностях ваши, – промолвил Аринин.

– И что же? Комбайнер ведь пьяный! На дорогу, где вы ему подвернулись, его могло занести с таких полей, что от наших весьма вдалеке. Что ему, поддатому, стоит на его комбайне восемьдесят или девяносто верст сделать? Он принял и поехал. Это мы десять раз подумаем, прежде чем в подобную авантюру пускаться, но комбайнеры излишне не анализируют – их охватывает порыв и они едут. Во всю силу их не взрослеющих душ. Нам бы вот настолько сохраниться… вы сожалеете, что нам этого не дано?

Сергей Малетин злится. Олег Аринин задумывается.

ЕГО БРАТ Павел томится у себя комнате: плафоны в ней под теннисные мячи, паркетный пол расчертен, как корт, на шторах ракетки, на стенах постеры игроков.

С Пашей отец.

– Тебе мою уверенность не поколебать, – сказал Виктор Желтков. – С моим надлежащим участием эта комната оформлена в цельном ключе. Кто зайдет, с первого взгляда поймет, что здесь живет теннисист.

– Для маленького мальчика весь этот дизайн был бы не помехой, но я расту… мне нравятся девушки. А сюда девушку не пригласишь. Она в юбочке, в колготочках, духами от нее пахнет, как от взрослой женщины, в ее пятнадцать-шестнадцать она и размышляет, как зрелая. И если я задумал с ней что-то интересное, дурашливым петрушкой мне лучше не казаться. Без твоего согласия я обстановку здесь не сменю, но мое мнение ты услышал. За теннис ты не бойся – девушки моим занятиям не помешают.

– Добро я тебе не даю, – промолвил Желтков. – Твое предложение о переменах в твоей комнате ко мне поступило и было мною отвергнуто.

– Ты, отец, меня не порадовал, – пробормотал Паша.

– До тех пор, пока ты не станешь самостоятельным, здесь все будет так, как есть. Во имя тебя же! Какой, по-твоему, я желаю тебе судьбы? Моей собственной? Этого греха на мне, Пашенька, нет.

– Твоя судьба представляется тебе жуткой?

– Умеренно жуткой, – ответил Виктор. – Умеренно я добавляю, потому что у меня ты. Мечтаешь превратиться в моего товарища по несчастью, забрасывай спорт, учебу и по девкам! По следам твоего отца, который не доучился, но налюбился превелико! Покоритель женщин я завидный… а в глазах у меня поражение. Ты наматываешь?

– Аппетит у меня уже проснулся, – промолвил Паша. – Девушку я к себе позову!

– Пиши пропало, – пробормотал отец.

ВИКТОР Желтков, стоящий за ограждением корта с разлившейся по лицу безнадежностью, смотрит за нескладной игрой своего сына Павла. К Желткову подступаются мужеподобная, перекинувшая через плечо спортивную сумку Елена Кайгородова и ее несовершеннолетняя дочь Галя.

– Вы Пашин папа? – поинтересовалась у него Елена. – Вы с беспокойством на меня не глядите – я к вам не с чем-нибудь плохим.

– Мы и раньше виделись, но вы ко мне не обращались, – сказал Виктор. – В лицо я и вашу дочь знаю.

– Мою Галечку, – улыбнулась Елена. – У нее с вашим Пашей образовались приятельские отношения, и мне подумалось, что и нам с вами нужно как-то друг другу приоткрыться. Порассказывать о всякого рода жизненных интересах… у меня на первом месте дочь. А у вас? Сын?

– Паша занимает у меня весь пьедестал, – ответил Желтков.

– И первое, и второе, и третье, – промолвила Елена. – Таких отцов, как вы, поди сыщи. Для вас тут есть неудобство – если ничего, помимо сына, вас к жизни не привязывает, вы над ним должны трястись и что его успехи, что неудачи, воспринимать преувеличенно. Во время, когда Паша не на корте, радость он вам приносит? Поскольку в теннисе он… в лидеры мирового рейтинга его не пророчат. Тому, чтобы он дружил с моей Галечкой, я не противлюсь.

– Кого-то поталантливей вам для нее не надо? – спросил Желтков.

– Как играют ее друзья, для меня менее важно. Мне важно, как она. Что о твоей игре ты нам, Галенька, скажешь?

– После знакомства с Пашей я ее улучшила, – ответила Галя.

– Не без приятности для матери, – улыбнулась Елена. – Тренировочные матчи у Галечки и Паши часто проходят параллельно, но по их завершению они друг с другом сходятся и спрашивают, кто как сыграл, у кого какой счет, моей девочке ваш мальчик симпатичен, и ей, конечно, хочется ему сказать, что она победила. Это подгоняет ее к победам.

– Процесс у них не обоюдный, – пробормотал Желтков. – Паша ее мобилизует, а она его ничуть. Сейчас вот он Гаврилову два-пять во втором сете сливает. В первом четыре гейма взял, а втором, пожалуй, и трех не наберет.

 

– Паша силен, – серьезно сказала Галя.

– В теннисе? – спросил Желтков.

– Он у него совершенствуется. Сегодня наши матчи начинались в одиннадцать, и я рассчитала, что мы оба уложимся. Я выиграю, а Паша проиграет… соперница у меня была удобная, я с ней, как и думала, долго не провозилась, к Пашиному корту я шла, предполагая, что и он уже отыграл. Против него же Володя Гаврилов… гавриловский форхэнд наш тренер как окрестил?

– Инквизиторским, – ответила Елена. – Володя и прочие удары исполняет – залюбуешься.

– Но Паша борьбу ему навязал, – промолвила Галя. – Геймы он ему без боя не отдает. Вы говорите, что взял он немного, но сражается-то он в каждом. Шаг за шагом он в такие игроки выбьется… видели, как он по линии положил?!

– Это аут, – процедил Желтков.

– Всего чуточку мазанул, – сказала Галя. – Сантиметром бы левее, и розыгрыш его.

– У Гаврилова матч-бол, – сказал Желтков.

– После столь досадного промаха Паша может его не отыграть, – вздохнула Галя. – Паша! Мы с тобой!

Паша на корте улыбается, помахивает ракеткой…

СЦЕПИВШИСЬ мизинцами, очарованные друг другом Паша и Галя идут между кортами к солнцу. Несущие их сумки предки бредут за ними.

– Наши ребятишки будто ангелки, – промолвила Елена. – Только ангелы бесполые, а у нас с вами мальчик и девочка. Как бы они чего не наворотили.

– Паша мне сказал, что они собираются погулять.

– Оставлять их наедине, по-вашему, не опасно?

– А что нам, за ними ходить? – спросил Желтков.

– Посадить в машину и повести туда, где они будут под нашим присмотром. Всегда держать их под контролем нереально, но в данный конкретный сегодняшний день…

– С траектории мы их собьем, – кивнул Желтков. – А на чьей машине и куда мы поедем?

– На моей и ко мне, – ответила Еелна.

– К вашему мужу?

– Я живу с дочерью. Ее отец пробыл моим мужем всего шесть недель и запомнился мне лишь тем, что бесконечно просил мозги ему на ужин приготовить.

– С горошком? – поинтересовался Желтков.

– Он без гарнира их жрал, – процедила Елена. – Обваленные в муке… и глядеть-то мерзко.

ПАША с Галей в комнате, в соприкосновении коленей они, сидя на диване, трутся щеками; в смежной комнате Виктор Желтков и Елена Кайгородова.

Виктор у серванта. Его глаза Кайгородову не ищут. Ее по мужчине прохаживаются.

– Вы выложили мобильный на сервант, – сказал Виктор. – Он у вас, когда звонит, не очень вибрирует?

– Нет, – ответила Елена. – Говоря о вибрировании, вы что-то хотите во мне всколыхнуть?

– Телефон зазвонит, затрепыхается, и сервант зашатается, как кровать при… я говорю не для того, чтобы вызвать в вас отвращение.

– А что тут отвратительного? Там же у меня и бокалы стоят. А звон бокалов, вы понимаете, чем отдает…

– Сидящей за столом компанией.

– А если людей всего двое? – спросила Елена. – И не двое алкашей, а он и она. Как мы с вами.

– Мне перед сексом пить не обязательно, – сказал Желтков.

– Я вам и не наливаю, – сладострастно промолвила Елена.

– Вы, женщина, о чем?

– Да ни о чем… когда у меня бывает настроение, я себя не останавливаю. То, что мне может потребоваться, у вас работает?

– Безотказно, – ответил Желтков.

– Вы не хвастаетесь?

– Я огонь.

НЕ РАЗЖИМАЯ губ, Галя водит носом по Пашиному лицу, а он порывисто залезает носом ей в волосы.

ВИКТОР Желтков и Елена Кайгородова не быстро, но неотступно сокращают лежавшее между ними двухметровое расстояние.

– Дверь у вас закрывается? – спросил Желтков.

– С щелчком, – ответила Елена. – То, что мы закрылись, от слуха наших детей не укроется. Закрываться нельзя. Но дверь у нас и без того не настежь.

– Чтобы направиться к нам, нашим детям должно стать скучно друг с другом, а это едва ли.

– При такой взаимности, как у них, они не заскучают, – кивнула Елена. – Они там случаем не согрешат?

– Когда в соседней комнате мы? Зеленоваты они для этого… с нами им не потягаться. Они лишь хотят, а мы сделаем.

– Для постели мы знакомы не слишком мало?

– В самый аккурат, – промолвил Желтков.

– Не думаю… в постель я с вами не лягу. В ней подразумеваются какие-то ласки, чувственность… разлеживаться в кровати у нас с вами ни чувств, ни времени. Сделаем стоя.

– Сказано – сделаем.

Елена Кайгородова идет к столу, ставит на него руки, Виктор Желтков в блеклой обыденности ощущений пристраивается к ней сзади.

ПАША с Галей трепетно целуются.

ВЫЙДЯ с отцом из подъезда, Паша машет кому-то в окне.

– На душе у тебя, похоже, не гадко, – пробормотал Виктор.

– После того, что было, я на облаках! – воскликнул Паша. – Пятикилометровый кросс сейчас бы пробежал – и его бы завершил, улыбаясь.

– Судя по твоему энтузиазму, Галя тебе что-то позволила, – промолвил Виктор.

– Мы с ней целовались. Прежде она губы от меня отводила, но у нее дома, в привычной обстановке, она растеклась и ее губы от меня не ушли… своими губами я в них попал и не выпускал.

– С почином вас.

– Засиживаться на этой стадии мы не будем, – сказал Паша. – От начала до конца спуртом пройдем. От начала отношений до конца, что в штанах!

– Сам придумал?

– А что, по-моему, складно получилось. Говорить Гале, наверно, не след…

– Подобное умалчивается, – промолвил Виктор.

– К твоему опыту я прислушаюсь. Когда мы с Галей целовались, вы-то чем с ее матерью чем занимались?

– О вас беспокоились.

– Старички, – усмехнулся Паша.

– Развалины, – кивнул Виктор.

НАКРЫВШИЙ собой свою сожительницу Шикину, Виктор Желтков ей воинственно вгоняет. После случки, порадовавшей ее, но не его, Виктор и Лидия рядом.

– Развлечемся еще или спать будем? – спросил Желтков.

– Я за повторение, – сказала Шикина. – Знаешь, какой ты? Спортивный! Не тренировками окрепший, а имеющий это в себе, как данность.

– У нас на роду написано это иметь, – пробурчал Желтков. – Это и в моем Паше словно напасть развивается.

– Теннис собой забивая?

– Могучим таким сорняком, толстенным…

– Фаллоообразным.

– Его ни с чем не перепутаешь, – промолвил Желтков. – Ой, предвижу я, что промается мой Пашенька со своим теннисом лет до семнадцати и примется за девок уже без отвлечений на игру и карьеру. Куда папаша, туда и сынишка. Я этому не потворствую, но что тут я… чтобы он закончил с теннисом, мне достаточно не давать ему денег, но от девок-то его как оттянешь? Если бы он им платил, я бы ему на подобные траты не выдавал, а так… мы, Желтковы, женщинам не платим.

– Вы вашими возможностями в радостное изумление нас приводите, – сказала Лидия. – Я ни минуты не жалею, что мы с тобой повстречались. То свидание на Гоголевском ты помнишь?

– Ты предложила пойти в ресторан.

– А ты сказал, что пойти к тебе и практичней, и романтичней. Не дав мне поразмыслить, ты промолвил, что и против моей квартиры не возражаешь, а поскольку у тебя не прибрано, посмешим-ка мы, моя дорогая, к тебе. Ко мне мы и поехали.

– И тебе стало плохо.

– Со моим давлением я всегда по краю пропасти хожу, – вздохнула Лидия. – Оно у меня и в нормальные для меня дни предельное, а когда вдобавок поднимается, хотя вроде бы некуда подниматься, голова у меня болит и настолько гудит, что помимо этого гула, мне что-нибудь услышать нелегко… как-то раз после Нового Года мне звонит сестра и говорит, что-то говорит, я сквозь гудение слышу только: али, вали… Рому что ли забрали. Рома – муж сестры. Я спрашиваю у нее: что, Рому забрали? Она орет: не Рому забрали, а елку разобрали! У них искусственная – они ее в коробку и на антресоль. До следующего Нового Года. До которого большинству дотянуть выпадет. А кому-то почему-то в гроб.

Дух Лидии Шикиной порабощается мглистой замогильностью.

ОНА же заполонила и квартиру Арининых – в упор не видя приунывшую Веру, Олег Аринин грызет яблоко.

– Апчхи, – сказала Вера.

– Будь здорова, – промолвил Олег.

– Я не чихнула – я просто сказала: апчхи. Чтобы не было такого, что у нас с тобой за весь вечер без единого слова обошлись.

– Если бы мы поссорились, молчание бы на нас давило, но мы же не цапались, – заявил Олег. – Мирные супруги уважительно молчат. С мыслей друг друга не сбивают. У жены они о баснописце, у мужа о неприглядной правде бытия… мои меня едят заживо.

– Это ты ими обжираешься, – сказала Вера. – Тебе требуется диетолог.

– Определенно. А кто им для меня может стать?

– Твое собственное сознание, – ответила Вера. – Черные мысли в тебе кто рождает?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru