«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

– На Бирмингем мне не нацедить… у меня же не струя лупит! Деньги у меня трудовые – приходящие тяжело и по-малу. Жизнь я не взнуздал… верхом на женщинах бываю, но если женщин вычесть, я, Маргарита Семеновна, ковыляю в пешем строю.

ЗА ЗАБОРОМ, пунктом охраны и шлагбаумом, во дворе офисного здания, встав в ряд, в дорогих костюмах принужденно стоят Олег Аринин и трое его сослуживцев: дородный Сергей Малетин, непривлекательный Николай Тарцев, кичливый Петр Петрович Краюшкин.

– Назначь нам в директора не Бомбольцева, а Краюшкина, – сказал Петр Петрович, – он бы вас сюда не поставил.

– Краюшкина Петра Петровича? – спросил Тарцев.

– Я говорю о нем, – кивнул Краюшкин.

– Говорить о себе в третьем лице, – сказал Тарцев, – это, Петр Петрович, претенциозно. С короной на голове еще бы ничего, но вы железо на голове не носите. И при этом так выражаетесь.

– Утонченно? – осведомился Краюшкин.

– Сказанное вами походило на идиотизм, – промолвил Тарцев.

– Со мной ты слов не подбираешь, – проворчал Краюшкин. – А нашему директору Бомбольцеву ты бы на его придурь столь явственно указал? Когда он с полковником Яшиным перед нами покажется, что нам приказано сделать?

– Выстроиться, – сказал Аринин.

– По стойке смирно! – воскликнул Краюшкин. – Мы-то встанем, от распрямления спин от нас не убудет, но вы догадываетесь, какая о нас мысль у полковника промелькнет? До этого он никого из нас, кроме Бомбольцева не видел, ну и увидел. Приехал, что называется, познакомиться! Вести с нами бизнес он не расхочет?

– То, что это юмор, он поймет, – ответил Аринин. – Причем, юмор со смыслом – Бомбольцев же не просто кривляться нас поставил. Денис Сергеевич Бомбольцев в гротескной форме желает донести до полковника, что люди мы организованные, по-военному вышколенные, из-за расхлябанности или невнимательности дело мы не облажаем. Поручи он нам при полковника хором его поприветствовать, он бы перестарался. Но гаркнуть он нас не просил.

– А если мы проорем по собственной инициативе? – спросил Малетин.

– Что проорем? – спросил Аринин.

– Без обдумывания не скажу, но если надо, буду обдумывать, – промолвил Малетин.

– Разработанную Бомбольцевым программу наша отсебятина может приукрасить, но может и вредительством в нее вклиниться, – заметил Аринин. – К обдумыванию ты уже приступил?

– У меня завертелось…

– И что на подходе?

– Пока похвалиться нечем… но что-нибудь сформулирую. Он – полковник. По значению и возможностям повыше большинства генералов. Он в таможне, мы при таможне… и мы бы… прокричали бы ему…

– Всем в линию, – прошипел Краюшкин.

Пройдя через пункт охраны, к замеревшим навытяжку товарищам вперевалочку подступают весь из себя толерантный Денис Сергеевич Бомбольцев и разбитной, одетый в штатское полковник Яшин.

– Твои? – поинтересовался Яшин.

– Командный состав, – ответил Бомбольцев.

– Они-то?

– Клерков я бы перед тобой не выставил. Это сотрудники с бивнями… проломившись через внутренних конкурентов, они теперь внешних на бивни насаживают.

– Тебя-то не продырявят? – спросил Яшин. – Меня подлянки в вашей фирме напрягают – устроят тебе, а на мне аукнется. К твоей печати кто-то из них тянется? Тот, кто всех повзрослее?

– Он, Петр Петрович, о тебе, – сказал Бомбольцев.

– Я слышу, – пробормотал Краюшкин.

– Наш друг полковник видит в вас интригана, – признался Бомбольцев. – Ошибочность его мнения вы как-то аргументируете?

– А что я… чего мне сказать-то…

– Я, Петр Петрович, в вас больше не сомневаюсь, – промолвил Яшин. – Затевающий хитрую интригу затопил бы меня рекой оправданий, а вы замялись, забубнились… шотландского виски с нами выпьете?

– А вы его принесли?

– Виски у нас в конторе, – напомнил Аринин.

– Ах да, на столе, – пробормотал Краюшкин.

– Вы и о виски подзабыли? – спросил Яшин. – Вы ошарашены! Безвинны… вы в хандре?

– Ну я…

– Имидж хандрой не улучшишь!

СИДЯЩИЙ со всеми за овальным столом Петр Петрович Краюшкин в накатившей на него вялости налитый в его восьмигранный стакан виски не пьет. Полковник Яшин, сально осклабившись, отпивает из своего залихватски.

– Форсированным маршем к зеленым островам! – воскликнул Яшин. – Где не тоска, а девственность! Природная и девичья! По перекинутому через океан мосту наших желаний мы гоним себя к истомившимся по нам девственницам! Женатые среди вас есть?

– Я женат, – ответил Бомбольцев. – И Олег женат.

– И какими до вас дошли ваши жены? – спросил Яшин. – Непорочными?

– Я у моей первым не был, – ответил Бомбольцев.

– А ты у твоей? – осведомился полковник у Олега. – Ее до тебя кто-нибудь употреблял?

– Я, господин полковник, осознаю, что вы для нас человек важный и мне злиться на вас не положено, но позволять себе хамство в отношении моей жены вам бы впредь не стоило. Она моя жена. Уменьшительно она меня никак не зовет. К Олегу-то что уменьшительное подберешь. Ооо-лег, ооо-ол-ооо-я… Оля. Олег – Оля. Ну так я не Оля. Я, господин полковник, мужчина, жена которого вполне может быть уверена в том, что я способен за нее заступиться.

– А Олю-то он не сейчас придумал, – сказал Яшин. – И раньше, небось, применял… а разъярился-то как! Не состоящим в официальном браке и не понять, от чего он настолько челюстями расскрипелся… для вас, молодые люди, его поведение объяснимо?

– У меня жены нет, – ответил Малетин.

– И я не обзавелся, – сказал Тарцев. – У Петра Петровича и того семейное положение равно ему самому и снова ему самому.

– Без примесей? – спросил у Краюшкина полковник.

– Я в самоуспокоенности, – ответил Краюшкин. – Перепалкам с усыхающей супругой я менее травмоопасные занятия предпочитаю. Кто при жене, кто при сожительнице, я а ни при ком, я на прогулке.

– На молоденьких, прогуливаясь, посматриваешь? – поинтересовался Яшин.

– Скосить на них глаз мне доводится.

– А позвать на кофеек? – спросил Яшин. – Сказав, что она такая нежная, чистая, что ты чувство голода до таких не утратил… взять ее ладошку и положить себе на сердце – в нем стук волнения, к ней неравнодушия. А вторую ее ручку положить себе на член, чтобы она ощутила, что к ней и там симпатией пропитались. К ее сочным губам! К ее плотному заду! Когда к нам из учебных заведений девчоночек на практику присылают, меня тянет петь!

В КОНЦЕ коридора место для курения, и Сергей Малетин там курит, а Олег Аринин просто стоит – при том, что в успокоении сигаретой нуждается как раз Олег.

– Его бы к амазонкам, – процедил Аринин. – К тем злющим бабам, что без мужиков хозяйство вели. Вот бы он притянул к своим яйцам какую-нибудь из их рук! Было бы замечательно! Сдавили бы да и рванули. Без любви он живет – не тужит, а без своего мужского комплекта он почувствует себя обделенным. Дубарь он трехзвездный…

– Но какая энергия, – промолвил Сергей.

– А чего ему – выпил и выделывается.

– Девок он имел, думаю, бессчетно.

– Бредни подвыпившего дегенерата, – сказал Олег. – Отодрал ли он за всю жизнь с пяток девок, я не поручусь, но за нахождения в пьяном виде раз семьсот его забирали.

– И отпускали, – усмехнулся Сергей.

– Когда он был в состоянии куда-то идти. Его доставят, документы изучат – человек серьезный, полагается отпускать, а как его отпустишь, если он на ногах не держится? Вывести за дверь и пусть будет, что будет? Но он с таможни, у него связи… найдутся свидетели, что из отделения он вышел враскачку и на соседней улице был при гоп-стопе порезан. И к ментам из отделения выплывет претензия: что же вы, гады, видя, что он беспомощен, при себе его не удержали?

– Следовало удержать.

– И наслушаться уже от него! С утра-то он проспится и понесет, что сучары вы, чихуны кукурузные, как вы осмелились меня задержать и всю ночь продержать, за ваш опрометчивый поступок я вызову на разговор вашего генерала Гену, и он шкурки-то с вас посдирает. Сочтет уместным!

– Крупная ссора с таможней генералу Гене ни к чему, – кивнул Сергей.

– У наших генералов заинтересованность повсюду… им одновременно телефона на четыре звонят. Не люблю громких слов, но я бы все мои телефоны отключил и к тебе в деревню. И оказался бы в выигрыше.

– В субботу давай и поедем, – сказал Сергей.

– Придется брать жену…

– Тебе бы хотелось выехать на выходные не с ней, а с Людой?

– Угу…

– Ну, Олег! – восторженно воскликнул Сергей. – Из-за твоей жены ты поцапался с полковником почти до драки. А отдыхать с любовницей хочешь. Парадокс?

Олег Аринин отрицательно качает головой.

ДОМА ногой в тапочке покачивает; босой ногой он крутит перед глазами лежащего питбуля: псу начхать. Жене забавно.

– У нас кое-кто скоро будет, – сказала Вера.

– Ничего себе, – пробормотал Олег.

– Он не родится, а прибудет, – улыбнулась жена.

– Это ты откуда? Из басни твоего Вермищева?

– В бурелом его басен я вторгаюсь без провожатых, но такая я не одна – читатели его филигранных текстов у нас, Олежка, по всей стране разбросаны. И Верхняя Пышма не исключение. Если человек из дальних мест увлекается Вермищевым и приезжает в Москву, чтобы посмотреть на оригиналы его творений, он у кого остановиться?

– На гостиницу у него нет? – спросил Олег.

– Да о чем ты, Олежка, говоришь! Московские отели для гуманитария из Верхней Пышмы не предназначены. Они функционируют для тех, у кого достаток немножко увесистей… почему из Верхней Пышмы он едет к нам именно сейчас? В нашем общении по интернету вероятность своего приезда он упоминал неизменно, но без сроков и дат: к конкретике его подвиг «Лосось-горлопан». Легендарнейшая вермищевская басня, чей полуторастраничный оригинал был обнаружен мною в запасниках центральной медицинской библиотеки. В прошлый вторник.

– И как же мы это не отметили, – промолвил Олег.

– На работе мы бокалы подняли. Выпили с девочками по чуточке красненького.

 

– Мы с мальчиками налегали на виски, – процедил Олег. – Продолжение наших деловых возлияний пойдет в загородном доме Сергея Малетина.

– В его деревенской развалюхе?

– Его дом, моя милая, еще не разваливается, – уверенно сказал Олег.

– Но для переговоров-то не годится.

– Кому что по вкусу, – протянул Олег. – Твой визитер из Верхней Пышмы, он двадцатипятилетнего голубоглазого красавца не напоминает?

– Годов ему побольше, чем двадцать пять, – ответила Вера.

– Вдвое?

– Если не втрое… ты думаешь уехать за город и предоставить мне побыть с ним наедине?

– Я тебе доверяю, – сказал Олег.

– На все сто? – улыбнулась Вера.

– С баснописцем Вермищевым я бы тебя не оставил. Уж с ним бы ты рога мне наставила! Или бы не решилась?

– Зарекаться не могу.

Серьезность Веры Арининой относительна серьезна.

НА ЧЕЛЕ ведущего белый «опель» Олега она серьезна всецело. На заднем сидении Николай Тарцев, на переднем Людмила Клюгина, впереди машины Аринина городская загазованность рассекается синей «хондой» с Сергеем Малетиным и его томной любовницей Юлией Шпаер.

Поглядев на «хонду», Клюгина поворачивает голову к Тарцеву.

– В открытом море слышатся крики, – промолвила она.

– Кто-то тонет? – спросил Тарцев.

– Занимаются любовью на яхте, – ответила Клюгина. – Не пойми, Коленька, превратно.

– Мы едем не к морю, – пробурчал Тарцев.

– Без девушки и в деревне тягостно, – сказала Клюгина. – Ты, Николай, мученик!

– Репорез, – пробормотал Тарцев.

– Репу режешь? А что ты подразумеваешь под репой? Ты мне расскажи, а то я раздумиями себя затерзаю.

– На твои страдания я буду глядеть, посмеиваясь.

– Бессердечный Николай! Какая же женщина тебя выдержит – с твоей изощренной коварностью счастье для женщины тебе не составить. Что с репой-то?

– Репа растет.

– Простая репа?

– Репа, как овощная культура, – кивнул Тарцев.

– И чем она тебе мешает? – поинтересовалась Клюгина. – Что заставляет тебя ее резать?

– Твоими вопросами ты из меня ничего не вытянешь.

– А мне не скажешь? – спросил Аринин.

– Тебе непременно. Скажу о Николае, но не обо мне, а о Святом Николае, мученик не фальшивом, а всеми признанном – его-то Репорезом и прозвали.

– Не очень-то почетно для святого, – промолвил Аринин.

– К его личностным характеристикам его прозвище отношения не имеет. Оно прилипло к нему из-за того, что начиная со для его памяти на Руси начиналась уборка репы.

– Ею что, целые поля засаживали? – осведомилась Клюгина.

– Или поля, или в масштабах огорода, старый порядок вещей я вам досконально не обрисую. Чего с меня требовать? С последнего-то… впереди нас машина Малетина. В ней он и его девица. За машиной Малетина идет твоя – в ней ты и она. В ней и я, но вы-то на переднем, а я здесь… и из наших за мной никого. Из нас пятерых в деревню я еду последним.

– Ты мунгу из себя не корчь, – сказал Аринин.

– Какого мунгу?

– Монгольскую монетку номиналом в одну сотую тугрика.

– Хы, – усмехнулся Тарцев. – Хы-хы… хы-хы-хы.

НИКОЛАЙ Тарцев тоскливо глядит на подходящие к проселочной дороге поля. Обремененный одеревенелостью взгляд Людмилы Клюгиной на скачущей перед ней «хонде».

– Сережа ведет машину темпераментней тебя, – сказала она Олегу.

– И что он выгадывает? В разгон и по тормозам, газанул и осекся… что выиграл при разгоне, потерял при торможении. А мы катим равномерно. Без тормозов.

– Ты без тормозов, – улыбнулась Людмила.

– Получается, – кивнул Аринин.

– Так говорят про людей неуправляемых, а ты им противоположность, но все равно как-то получается… говорят, что яблоко еще зеленое. Но зелеными бывают и дозревшие яблоки. Яблоко такого сорта, сколько на ветки ни провиси, не покраснеет.

– А если всю зиму? – спросил Тарцев. – Вместе с обморожением оно, пожалуй, слегка и зарумянится.

– Оно – не щеки, – сказал Аринин. – И гниль не румянится. До зимы оно на ветке тысячу раз сгниет.

– Не на ветке, – заявил Тарцев. – Загниет, может, и на ней, но догнивать будет под деревом. У Сереги с яблоками в этом году урожайно?

– Мне он мешок привез.

– А меня и кульком не угостил…

– У меня семья, – сказал Аринин.

– Она у тебя не многодетная, – проворчал Тарцев. – Ртов в ней всего два – твой и твоей жены… ты знаешь, что у него жена?

– Знаю, знаю, – промолвила Клюгина.

– И недовольство тебя не захлестывает?

– Это тебя захлестнуло, – процедила Людмила.

– Им на двоих мешок, а мне и не возмутись? Серега-то и мне приятель! И что же мы за приятели, если кому-то мешок, а кому-то дырку от бублика? И впечатление, что будто бы пыльным мешком отхватил.

– О мешках ты неси все, что тебе вздумается, – сказала Клюгина, – но ничьих жен ты в твою болтовню не вставляй. К нам подъезжает комбайн, обрати твою мысль к нему… припомни репу.

– У них здесь уборочная, – протянул Тарцев. – Убирают они, разумеется, не репу.

– Турнепс, – сказал Аринин.

– А турнепс что, не репа? – спросил Тарцев.

– Репа, но кормовая. Не та, что… а комбайн-то что, что он выделывает?!

Комбайн, внезапно взяв влево, таранит синюю «хонду» и тащит ее на «опель»; Олег Аринин дает задний ход, на трехметровом отдалении от толкаемой на него «хонды» проезжает метров семьдесят, комбайн тормозит. Выскочившие из легковых машин его окружают. Царственный комбайнер Апаликов пьян. Он величаво курит.

– У меня папироса, – промолвил Апаликов. – У нее на конце огонек. Вы заглянули ко мне на огонек?

– Ты, пьянь, ополоумел! – вскричал Малетин. – Ты мне передок покорежил!

– А ты чего, из машины? – спросил Апаликов. – Я не видел, чтобы ты из нее вылезал.

– Ох, ублюдок, набрался-то, – процедил Малетин. – Я ждал от него каких-нибудь путаных объяснений, а он держится, не как виноватый – сидит высоко и глядит падишахом… я не могу с ним разговаривать! Ты, Юля, за меня ему скажи и… скажи ему, скажи!

– К покаянию его призвать? – поинтересовалась Юлия Шпаер. – Деньги на автосервис с него не получить, так пусть хоть извинится?

– Да, – промолвил Малетин. – Вытряси из него извинения!

– Я испробую вкрадчивое вытягивание, – сказала Шпаер. – Господин комбайнер! Вы сами посудите, что вышло – мы едем на отдых, занимательно переговариваемся, например мы с Сережей обсуждали документальный фильм Би-Би-Си «От рождения к смерти». Наша разумная беседа создала у нас в машине праздничную обстановку, но вы… вы на нас накатили. Помяли передок…

– И ты о нем? – спросил Апаликов. – Тебя-то, женщина, что выступать понуждает?! Ну точно, встретишь бабу – все наперекосяк пойдет… я что, с твоим передком что-то ужасное учинил?

– Вы грубиян, – пробормотала Шпаер.

– А я очаровывать собеседников не стремлюсь! – крикнул Апаликов. – Я перед вами, как я есть – я неприкрыт. Не городской я! Что во мне притворного? А что подхалимского? Если кто что разглядит, объявляйте мне прямо в лицо! Прямиком в рожу мне говорите! Ну и кто из вас, мажорчиков, в рожу мне чего вякнет?

– Этот комбайнер – угроза для общества, – промолвил Олег Аринин, стоящий с Клюгиной и Тарцевым на заднем плане.

– Скандалист и дебошир, – кивнула Клюгина.

– У него поствоенный синдром, – сказал Тарцев.

– И где он воевал? – спросил Аринин.

– На поле, – ответил Тарцев. – Приняв на завтрак самогонки, комбайнеры на комбайнах съезжаются туда на баталию – часть сходится в лоб, часть маневрирует на флангах. Гоняются, сшибаются… чем человек темнее, тем он подвижней.

В АНТИКВАРНО меблированном кабинете музея-квартиры баснописца Вермищева над столом без движения зависли Вера Аринина и изъеденный временем сморчок Игорь Валентинович Кауров, чьи взоры притянуты двумя заключенными в прозрачные папки листами.

– Колоссально, – пробормотал Кауров.

– Недоверие развеялось? – спросила Вера.

– Это «Лосось-горлопан». В считавшемся утерянном оригинале! Меня бы от его разглядывания и сирена воздушной тревоги не оттянула. Забрать его для вашего музея было непросто?

– Легко, – ответила Вера. – Конфликта интересов с администрацией медицинской библиотеки у нас не возникло. По мере того, как я поясняла им, кто же такой баснописец Вермищев, из неведения они выходили, но без предыхания. Резюмировали они мой рассказ, сказав, что в запасниках у них чего только ни навалено.

– Пиетета к Вермищеву в этом не заметно.

– Inde irae, – промолвила Вера.

– Отсюда гнев, – кивнул Кауров. – Но вы, Вера, на них не гневайтесь – помните, кто они и кто вы.

– Я лай на них не подняла.

– А чего их облаивать? К ним надо относиться со здоровой долей презрения. Как к гражданам. Маловато смыслящим в большой литературе.

– Распоряжающаяся там девица обмолвилась, что она любит Кафку.

– Кафку? Ганса Христиана Кафку?

Вера улыбается.

ОТГОРОДИВШИЙСЯ своей мрачностью от Олега, Сергей Малетин тяжело взирает на синюю, преобразованную комбайном «хонду», стоящую у деревенского дома рядом с целехоньким «опелем».

– До Москвы она дотянет, – сказал Аринин.

– Поздравления с этим я принимать не в настрое, – пробормотал Малетин. – Чем смотреть на свежие вмятины, я бы охотнее взглянул на свежую могилу того подонка… нам было бы неплохо взять его с собой – выпить за мировую.

– Теми несколькими бутылками вина, что мы привезли, мы бы его в летальную усмерть не напоили.

– У нас вино из винограда «Совиньон». А комбайнер с малолетства хлебает самогон – здесь возможна несостыковочка… как при переливании крови неподходящей группы. К чему это скорее всего приведет?

– К переклину, – ответил Аринин.

– К немедленному?

– К проносящемуся шквалом, – кивнул Аринин. – Пригубил роскошного вина и с копыт…

– Фокус-покус!

– Злобный ты фокусник, – промолвил Аринин. – Злобных клоунов я видел, но фокусников… к тебе некто над забором.

Голова над забором видная, габаритная, ушастая, волосы у Федора Васильевича Макагонова ежиком, губы бантиком, в глазах прорывающиеся сквозь пелену проблески разума.

– Тебе, Васильич, от меня чего? – спросил Малетин. – По каким ты ко мне делам, по общественным?

– Я, Сереж, перво-наперво с Олегом перетрясу, – промолвил Макагонов. – Ты по имени или отчеству почему меня не назвал? Зачем сказал, что я некто? Ты ли это, Олег?

– Поведай я тебе, что я не Олег, твое мнение обо мне будет скорректировано? – поинтересовался Аринин.

– Считать тебя Олегом я не прекращу, а мнение, да… его изменю. Но не обязательно в худшую сторону.

– Васильич, – усмехнулся Аринин. – Теперь ты заставил меня поверить, что ты не некто, ты – Васильич.

– Я-то Васильич, – сказал Маканонов, – но и тот некто, о котором ты говорил, а потом противопоставлял, он тоже Васильич. В бесповоротное затруднение я тебя не ввел?

– Оно не критического характера, – ответил Аринин.

– Дай Бог, дай Бог… к тебе я, Сереж, насчет листьев опавших. Тебе их всосать?

– Чем? – не понял Малетин.

– Моим механизмом, что я тут по образцу пылесоса собрал. Он у меня с трубой.

– От дров что ли работает? – спросил Аринин.

– Пашет он на бензине, – ответил Макагонов, – а через трубу он втягивает – к листику ее подведешь, и он его заглотнет.

– С грохотом? – осведомился Малетин.

– Бесшумно он, конечно, не действует. Рык у него, что надо! По всасывающей силе маломощный, а голосина раскатистая… мне бы, Сереж, твою листву повтягивать, пока дождь не пошел. К мокрым же утяжеление прибавится, прилипание – их от земли он может не оторвать.

– Мне моя лежащая листва трудностей не создает, – сказал Малетин.

– И что же мне, домой идти? – спросил Макагонов.

– Желаешь – зайди ко мне.

– А что у тебя?

– Женщины, – ответил Малетин.

– Углы в меня под углами! – воскликнул Макагонов. – Посмотреть на женщин я зайду.

ЖЕНЩИНЫ заняты приготовлением обеда, мужчины сидением на тахте и стульях, на женщин обращает внимание лишь Федор Макагонов. Он берет со стола баклажан. Ставит его на ладонь и к изумлению Людмилы Клюгиной самозабвенно водит по нему рукой, как при мастурбации.

– Он у вас не с грядки? – спросил Макагонов.

– А вам не фиолетово? – огрызнулась Клюгина.

– Ну что за шаблонность…. фиолетово и баклажан. Пышно, но свежо… фиолетовый баклажан!

– Вы кричите о нем, потому что знаете, о чем? – поинтересовалась Юлия Шпаер.

– Знаю, наверное, – пробормотал Макагонов.

– Я замечаю другое, – сказала Шпаер.

– Да и я в себе сомневаюсь… как всегда по субботам, если в пятницу допоздна с курительной трубочкой просижу. Набиваю ее, пополняю… а табачок-то забористый! Чебаркульский! Тяг шесть сделаешь, и все уже задвигалось. Тучи, облака – они-то ничего, но и стулья, и цветы в кувшине… чтобы движение остановилось, нужно дальше курить.

 

– До затемнения? – спросил Тарцев.

– До абсолютного исчезновения всего, – кивнул Макагонов.

– Экстремальное средство, – промолвила Шпаер.

– Приходится на крайние меры идти. Видениям я не потакаю! Фиолетовый баклажан, к которому вы прицепились, он вам, женщина, чего, что о нем можно знать?

– То, что в европейской живописи он означал раскаяние, – ответила Шпаер.

– Я бы и не подумал…

– В дороге о репе, по прибытию о баклажанах, – проворчал Аринин. – Включение в беседу патиссонов пойдет уже во вред.

– Я скажу вам о девушке, – промолвила Клюгина.

– Какой? – спросил Аринин.

– Ее фамилия Кабачкова. Что ты на меня глядишь?

– Грань дозволенного ты определила для себя неточно, – процедил Аринин.

– Варька Кабачкова, она из моей конторы, – сказал Клюгина. – Ее фамилия Варьку естественно не греет, и я ей всегда говорю: смени ее. На Цукини. Из Варьки Кабачковой в Варвару Цукини! Даже не преображение, а перерождение! На столь однотипную фамилию ее, вероятно, запросто перерегистрируют. В записях актов гражданского состояния у вас свой человечек не посиживает?

– Который бы Варвару и без ее ведома переписал? – спросил Тарцев.

– Ну и, – пробормотала Клюгина, – чего бы и… она не решается, а мы проделаем. Переделаем ее в Цукини! Внесем изящество.

ИГОРЬ Валентинович Кауров, знакомясь в присутствии Веры с квартирой Арининых, снимает с полки морскую раковину с кучкой приклеенных к ней ракушек, на верхней из которых, черным по бежевому, написано «Сахалин».

– Безвкусная поделочка, – промолвил Кауров. – Вы не возражаете, что я о ней так, без утайки?

– Ее туда не я положила, – сказала Вера.

– Мужу на Сахалине преподнесли?

– Она ему в Москве перепала. Фирма моего Олега взаимодействует с таможней, и эта раковина ему или за услуги или из таможенных изъятий она. Одна из наклеенных на нее ракушек под ракушку только подкрашена. Расположенным около нее та ракушка не сестра. Поводив пальцем, вы ее нащупаете.

– Одна, кажется, из железа…

– Из золота.

– Е-еех… приклеена, как приварена.

– Хотите ее отковырять? – поинтересовалась Вера.

– Вермищевскую басню «Вор и лютня» я помню, – промолвил Кауров.

– Вор забрался в нищую избушку, – улыбнулась Вера, – стянул за отсутствием прочего тоненькую свирельку, едва вышел за порог, как свирелька обратилась в лютню и переломала ему все кости… басня датирована 1862-м. Сахалин тогда чьим был?

– И нашим, и японским, – ответил Кауров. – В общем владении. Потом он стал нашим, затем японским, потом вновь нашим… Чехов ездил на наш.

В комнату заходит питбуль.

– Каштанка в творчестве Чехова на особом положении, – промолвил Игорь Кауров. – У Вермищева басня «Конь и пес» менее сентиментальна, но она позакрученней.

– Конем в ней звали собаку, а псом лошадь, – кивнула Вера Аринина.

– Лошадь из-за данной ей клички не лаяла, собака не ржала… по их именам выходило, что конь сторожит, пес возит телегу, и в нас, читателей, проникала мысль автора, что имена ничто. Подкожную сущность не выражают. У вашего-то с именем как обстоит?

– Оно у него Тимофей.

– Человеческое, – пробормотал Кауров.

– С Тимофеем пора гулять.

– А вы с ним где придется ходите или водите его на собачью площадку?

– Мы выбираемся с ним из подъезда и… с газона на газон.

– Выгулять его во дворе и я могу, – заявил Кауров.

– Ну…

– «Я не знаю, что собаке подарить на Новый Год. Эх, куплю ей козинаки, пускай их она жует!».

– Козинаки не для его стертых зубов, – улыбнулась Вера. – Но частушка забавная.

– Ее моя тетка Наталья сочинила. Задорная женщина! И овчарка у нее была не рохля. Что они не поделили, теперь не выяснишь, но у овчарки в боку смертельные ножевые, у тетки по всему организму рваные раны, с жизнью не совместимые… у нас в Верхней Пышме без всякого удивления говорили, что тетка сама себя искусала, а после и на собаку перекинулась, однако я эту версию не принимаю. Тетка Наталья, она бы… взбесилась не она. Она защищалась. Ее разрывали, а она не смирялась… когда я пацаненком спал с ней в одной комнате, она просыпалась от урчания в собственном животе и, вскочив, вопрошала: «Откуда шум?! Кто-то пришел?!». Подобные отклонения комично нарастали, но не до того же, чтобы погрызть себя и собаку зарезать. Не будь криминалистическое оборудование у нас разворовано, экспертиза авторство укусов бы прояснила. И указала бы не на собаку… что в теории вероятно и что меня бы уязвило с лихвой.

ПОНУРЫЙ Игорь Валентинович Кауров с питбулем у ног едет в маленьком лифте.

– Старый хрыч Тимофей, – промямлил Кауров. – Уж ты-то немотивированно не набросишься. Тебе бы до улицы доплестись… а это что? Чего же ты, Тимофей, не дотерпел-то! Ну ты лить-то заканчивай, ну, Тимофей… мы же тут утонем!

Питбуль, не останавливаясь, опорожняет мочевой пузырь. Лифт встает, Кауров пугается, вошедшая гранд-дама Екатерина Испольская ласково глядит на пса и, увидев, в чем она стоит, отжимается к закрывшимся дверям.

– Это не ваша? – спросила Испольская.

– Нет.

– Собака я знаю, что не ваша. Кличку ее знаю, сколько ей лет, в его годы Тимофей может и оконфузиться.

– За этого кобеля я ручаюсь, – сказал Кауров. – Напрудил не он. Сучка какая-нибудь.

– На собачек женского пола вину вы перекладываете…

– В лифтах и люди мочатся, – перебил ее Кауров.

– Ах, вы говорили не о собаке, а о женщине, – выдохнула Испольская.

– Просто я ситуацию не упрощаю. А не то, как что, сразу мужики… голословно!

ТЯЖЕЛОВЕСНЫМ мужским шагом Федор Макагонов и Олег Аринин прогуливают себя по деревне. Макагонов недовольно щурит дальний от Олега глаз.

– Недушевные у тебя приятели, – пробормотал Макагонов. – Что ни скажут, то лишь для того, чтобы меня выкурить.

– Спроваживать тебя они начали не раньше, чем часа через полтора, – промолвил Аринин. – Без их поддевок ты бы промаячил перед ними до завтра, а они на это не подписывались.

– Ты бы, Олег, им не подпевал, – сказал Макагонов. – Не говорил, что мне пора уходить, потому что дома мне будет порадостней…

– Оральный секс, – усмехнулся Аринин.

– Я собирал мой механизм листья всасывать, а не самому в его трубу всовывать. Врубай, вставляй и постанывай… в ублажающем тебя воздухе не обойдется без витающих в нем фей – они-то тебя и обслужат.

– Николай смешно сказал, – промолвил Аринин.

– Женщины захихикали. Я, весь дрожа, очистил помещение и за забором увидел, что за мной идешь ты. Если тебя привлекли скрытые возможности моего механизма, он к твоим услугам.

– У меня для этого Люда.

– Я углядел, что ты с ней не шибко близок.

– Люду я не люблю.

– Любовниц-то кто любит, – промолвил Макагонов. – При живой-то жене. Она-то в тебе любовь вызывает?

– Крайне скромную.

– А бескрайняя и необозримая любовь у тебя к кому-нибудь есть?

– Отца любил.

– А из женщин?

– Женечку Васильеву, – прошептал Олег. – На было по шестнадцать, когда ее сбил мотоцикл.

– Несчастная Женечка и несчастный ты, – пробормотал Макагонов. – Мотоциклиста посадили?

– Суд принял во внимание, что он отпрыск высокочтимого зампрефекта, – ответил Аринин. – У них с карающим законом навечно мировое соглашение заключено.

По дорожке, подкатываясь к Олегу и Федору, переваливается машина «скорой помощи».

– Кому-то из ваших нездоровится, – сказал Олег.

– По мелочам наши в «скорую» не звонят. Заради пилюльки для поддержания тонуса мы на эти две кнопки не жмем… коли он прикатили, у кого-то, небось, что-то нешуточно из берегов вышло.

В остановившейся машине «Скорой помощи» возле небритого шофера Зварыкина сидит облаченный в белый халат Сергей Шуховцов.

– Дом шестнадцать где? – спросил Шуховцов у Макагонова.

– А кто в нем живет? – переспросил Макагонов.

– Нумерация в деревнях, конечно, не в ходу, – проворчал Шуховцов. – И свой-то номер не каждый знает.

– Таковы уж устои, – промолвил Зварыкин.

– В былые время было приемлемо, – сказал Шуховцов, – но сейчас это архаично. Жить, не зная собственного адреса, не интересоваться его выяснением… как так жить?

– Амвросий Оптинский, – сказал Зварыкин, – на вопрос «как жить?» ответил: «жить не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать и всем мое почтение».

– И ему за добрый совет от нас наше, – пробормотал Шуховцов. – Ты никак оптинских старцев штудируешь?

– Мне моя деревенская бабка говорила, – ответил Зварыкин.

– В деревнях не только дураки с дурами, да… мы, герр селянин, в шестнадцатый дом к вашему многоуважаемому односельчанину и, полагаю, мастеру на все руки Алексею Воскобойникову приехали.

– К Константиновичу? – удивился Макагонов. – А что с ним?

– Падение с крыши, – ответил Шуховцов.

– А я не в шоке, – сказал Макагонов. – Подлатать крышу он намеревался. Его зеленый дом по правой стороне дома через четыре.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru