«Малая кровь»

Петр Альшевский
«Малая кровь»

© Петр Альшевский, 2021

ISBN 978-5-0055-1198-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«И Эш»

В ТИХОМ переулке двухэтажное старое здание, снаружи которого, набычившись, стоит серьезный мужчина, чьи глаза сверляще осматривают подходящего к дверям Олега Аринина. Олегу около тридцати, при внешней безукоризненности его существования доволен он мало чем, наружный мужчина Аринина не удивил, но внутри здания строгих мужчин уже множество; двое из них, Шмелев и Мурыгин, выдвигаются на Олега.

– Столько тут у нас посетителей, – промолвил Аринин. – К студентам факультета литературоведения я бы вас не отнес.

– Представьтесь, – сказал Шмелев.

– Если вы из органов, расскажите о себе первым.

– Я, – сказал Шмелев, – могу назвать любую фамилию, и мне это с рук сойдет, а вы обязаны говорить нам правду и только правду. Выкладывать все как на духу с самой однозначной конкретностью.

– Я – Олег Алексеевич Аринин.

– Муж здешней заведующей? – спросил Мурыгин.

– В данном музее-квартире старше ее по положению нет, – промолвил Аринин. – Когда в дело вступают правоохранительные органы, власть, естественно, переходит к ним. Моя жена еще не арестована?

– Закон пришел сюда не для того, чтобы преследовать вашу супругу, – ответил Шмелев. – Что-то вскроется – возьмемся и за нее, но пока ее досье ничем противоправным не помечено.

– В семейной жизни она столь же чиста? – поинтересовался Мурыгин.

– А она вам что, приглянулась? – переспросил Олег. – Легко ли она идет на супружескую измену, непосредственно у ее мужа хотите узнать?

– Мне ваша жена неинтересна, – пробормотал Мурыгин. – Я не люблю женщин с такими умными лицами.

– Наверное, вы не женаты, – сказал Аринин.

– Женат.

– Тогда я смею сказать, что вы либо женились на нелюбимой, либо у вашей жены лицо дуры. На подобный вывод вы сами меня навели.

– Я и не бешусь, – процедил Мурыгин. – У вас же не оскорбление… вы логично выводите одно из другого, и чего же мне за пистолет-то хвататься.

– Ты, Дима, расслабься, – сказал Шмелев.

– Пожалуй, я расслаблюсь, – кивнул Мурыгин.

– Он не расслаблен, – сказал Олег.

– А нечего было его поддевать, – заметил Шмелев. – Жена у него, между прочим, нисколько не дебилка. Прелестная, сексуальная женщина.

– Сексуальная? – вперившись в Шмелева, спросил Мурыгин.

– Для тебя.

– А для тебя? О сексе с ней ты случайно не подумывал?

– Я смотрел на нее взглядом твоего друга. В твоем присутствии я разве глядел на нее как-нибудь по-иному?

– Но я же не всегда рядом с ней присутствую…

– Олег!

Объявившаяся на краю прихожей Вера Аринина носит очки, раздается в щеках и в талии, но ум и обаяние при ней; Олега она окликнула, и он к ней подошел.

– Что у вас происходит? – осведомился Олег.

– Рейд, облава, засада, они не объясняют. Понаехали, все заполонили, я им говорю, что тут музей-квартира баснописца Вермищева. Никакой криминал у нас не объявляется, никогда к нам не заглядывает, но они себе на уме. Сорвали с мест весь персонал и допрашивают.

– Тебя не мытарили?

– У меня лишь спросили, знаю ли я Антона Квачко по кличке «Доза». Я, разумеется, ответила, что не знаю. С театром-то у нас сегодня что?

– Посетим, – промолвил Аринин. – Тебя же вроде не задерживают.

– Ну а мои люди? С ними полнейшая неопределенность, а я их брошу и на спектакль с тобой укачу? Я так не умею.

– До спектакля еще полтора часа, – сказал Олег. – Я заехал за тобой раньше, чем планировал. Минут за сорок костер тут не угаснет?

– Думаю, что и часа за три не потухнет, – вздохнула Вера. – Раз настроился, сходи в театр без меня. Девчонки мне натрещали, что постановка выдающаяся.

– Пустых кресел она не заслуживает… я пойду. Целую.

– И я тебя.

Обменявшись с женой прохладными воздушными поцелуями и пройдя мимо скосившихся на него Мурыгина и Шмелева, Олег выходит на улицу, где ему мигом перекрывает дорогу наружный мужчина Судобин.

– Вернитесь в помещение, – сказал Судобин.

– Я в нем свои вопросы уладил. А вопросов ваших коллег ко мне не возникло. Свяжитесь с ними по рации и убедитесь.

– Ступайте назад.

– А чего мне назад? Кто вам сказал, что мне туда нужно?

– Ваши предпочтения мною не учитываются. У меня есть предписание никого не выпускать, и я его выполняю.

– Вы меня буквально доводите…

Разъяренный Аринин, ринувшись в здание, вырастает перед Шмелевым и Мурыгиным.

– Я к вам, чтобы вас побеспокоить, – процедил Олег. – Выведите меня наружу!

– Но вы же и без нас выйти смогли, – промолвил Шмелев.

– Я и трех шагов не прошел, как меня повернули. Для вашей оперативной деятельности я сейчас необходим?

– Не особо, – ответил Шмелев.

– Ну и что же мне не дают удалиться? Тот, с улицы, он у вас в подчинении?

– В несомненном, – кивнул Шмелев.

– Так отдайте ему распоряжение меня не останавливать. Или вместе со мной ему покажитесь и прикажите впрямую.

– Добропорядочному члену общества чего бы не посодействовать.

Подержав Олега в ожидании, Шмелев наконец идет к двери; Аринин за ним.

РАЗВИНЧЕННЫЙ Олег Аринин прохаживается по театральному фойе с загорелой жердью Людмилой Клюгиной.

– Этот театр не пафосный, – промолвила Клюгина. – В моем виде оно для меня самое то. Для чего-то светского я не одета. Когда ты меня вызвонил, я была на работе, а вечерних платьев я на ней не держу, мои три у меня дома. Белесое с глубоким декольте ты мне подарил. Ты из-за той облавы слегка не в себе?

– Если я намерен выйти, а мне говорят: «нельзя», я закипаю. Это у меня со школы пошло. Вопрос классу не задан, отвечать не на что, а я тяну руку, и учителя с ухмылкой меня выпускают. В туалет мне хотелось не всегда – когда и сидеть надоедало, и в буфете хотелось что-то поесть, ну выйду я, не хулиганить же выйду, чего вам допытываться, куда я иду? Ирина Максимовна Васильева, учительница алгебры и геометрии, без обсуждений того, куда же мне надо, покинуть мне класс не дозволяла. Тебе, Олежка, куда? – интересовалась эта мымра ехидно. И между нами начинался обмен репликами, становившийся с моей стороны все наглее и, как бы сказать, физиологичнее. Я хамил, класс ухохатывался, а Ирина Максимовна, я подозреваю, получала от моих грязных словечек удовольствие нездорового толка.

– Твою жену ты на тягу к ним не испытывал? – спросила Клюгина.

– Супруга у меня млеет не от похабщины, а от велеречивого стиля баснописца Вермищева.

– Об этом я наслышанностью не обделена, – усмехнулась Клюгина. – У баснописца с любовницами как было? Раскройся то, что у тебя есть я, наличие таковых у Вермищева чем-то смягчающим для тебя выступит?

– Я думаю, что… скорее да, чем нет.

ПРИШЕДШИЙ домой Аринин заглядывает в комнату, в которой между разложенными на газетах яблоками спит питбуль.

В спальне жена – Вера лежит в кровати, рядом с Верой раскрытая и перевернутая книга, состояние у Веры тоскливое.

– А что у нас там за собака в яблоках? – осведомился Олег.

– С Тимофеем я погуляла.

– Никого на улице не разорвали?

– Обошлось.

– Состарился наш боец, – промолвил Олег. – Из-за таких пустяков, как мой приход домой, уже не просыпается. Что читала?

– Критику, – ответила Вера. – Современные баснописцу Вермищеву критики среди остальных пишут и о нем.

– Положительно?

– Дураков во все время хватало. Ругают, высмеивают, ретрограды… спектакль тебя не разочаровал?

– Прошел ровно. А ты с милицией на чем рассталась?

– Мне они, уходя, даже не кивнули.

– В наручниках никого не увели?

– День испоганили, но задержаний не произвели, – промолвила Вера. – Я приехала вся раздерганная, и мне сразу же добавили – Сергей к нам с дачи заехал. Мешок яблок нам приволок. Девать их, говорит, некуда, поэтому я и вам для пирогов и компотов доставил. Только он ушел, телефонный звонок раздался. От твоего отчима.

– А ему-то чего нужно? – нахмурился Олег.

– Он отец твоего младшего брата-теннисиста. Пашка одолел весьма крутого конкурента, и отчим с твоей мамой устраивают для него домашнее пиршество, на котором они мечтают увидеть и тебя.

– К матери, не говоря об отчиме, я бы не пошел, но к Пашке зайду, – сказал Олег. – Козявка он невинная. На шестнадцать лет моложе… брат.

ОСТРИЖЕННЫЙ почти до обнуления Паша черпает ложкой окрошку. Сделавшая себе высокую прическу Ксения Романовна смотрит на него радетельно – на старшего сына она не глядит, но носастый, сверкающий лысиной Виктор Ильич Желтков взгляд с Аринина не сводит.

– Ты, Олег, братишкой-то возгордись, – промолвил Желтков. – В двух партиях он сделал парня незаурядного, наиболее перспективным в их возрасте проходящего. В первой они решали на тай-бреке, ну а во второй Пашенька того Егора порвал! То, что Егор переболел гриппом, Пашину победу не обесценивает. В большом спорте на болезни внимания не обращают. Вышел на корт – выигрывай! Не можешь – сливай!

– До большого спорта мне надо еще добраться, – сказал Паша. – Я туда, конечно, стремлюсь, но Егору я до его заболевания двенадцать матчей из двенадцати проиграл.

– И во всех двенадцати ты имел шансы выиграть! – заявил Желтков. – Шестнадцатого июня, в пятом гейме, при счете четыре ноль в его пользу ты на своей подаче лидировал, но позволил себе расслабиться, и он взял и этот гейм! Но сам ли он взял или ты ему отдал? Ты, Паша, не упирался! Бейся ты в каждом розыгрыше насмерть, он бы, не выдержав, посыпался, и победу была бы не его! Каким бы быстрым и умелым он бы тебе ни казался. Упрямство, Паша! Он лупит – ты бежишь и достаешь, он долбит – ты достаешь и перекидываешь, и он выдыхается. Он попадает в сетку. И очко твое!

– Бегая, устаешь сильнее, чем когда лупишь, – промолвил Паша. – И при том это пассивная тактика – весь матч на ней не продержишься. Твои советы я стараюсь усваивать, но я и брата хочу послушать.

 

– Касательно тенниса? – уточнил Олег.

– О теннисе мы и без тебя нескончаемо разговариваем, – сказал Паша. – О самом себе расскажи, какие у тебя увлечения… мы же видимся лишь по праздникам. Мама говорит, что зовет тебе чаще, но ты отчего-то нас избегаешь. Ваш мир с мамой, он чем может достигнуться?

– Пока не знаю, – ответил Олег.

– А я, – сказала Ксения Романовна, – уповаю на то, что мы с Олегом друг друга поймем. Он меня простит, а я прижму его к груди и скажу, что злиться ему на меня было не за что.

– Ты глядишь на ситуацию по-своему, ну а я по-своему, – процедил Олег.

ОСТАВШИСЬ за столом без сыновей, но вместе с хрустящим вафельным тортом Желтковым, Ксения Романовна предается раздумиям, ее сердце особо не рвущим.

– Он ко мне не смягчится, – промолвила она. – И в последний путь провожая, крыситься будет. Это мне за мое распутство.

– Когда его отец скончался, тебе что, век во вдовах куковать было? – спросил Желтков.

– С его позиций, да. Носи на кладбище цветочки и все, что ни есть в тебе плотского, в память об отце укокошь. А как мы с его отцом жили, стоил ли он для меня того, чтобы посвятить остаток дней его оплакиванию, Олегу не первично. При нем мы не грызлись, и он, вероятно, подумал, что мы супруги формата мыльных опер, где между мужем и женой что-то пусть и встревает, но любовь и взаимоуважение ими верховодят, и всем понятно, что друг от друга они не отвалятся. У нас с Михаилом ощущения долговечности нашей семьи не было. К разводу у нас с ним клонилось.

– Ты и со мной развелась, – промолвил Желтков. – До тебя мне никакая баба на дверь не указывала.

– А я тебя погнала. Самого Виктора Ильича! С его Болтом Болтовичем! Аппарат у тебя, Витенька, величины и прыти редчайшей, но за вычетом его ты представляешь из себя немного. Для меня десятилетней давности ты был вариантом нехудшим… как только я почувствовала, что в постели я особенно ни в чем не нуждаюсь, терпеть твои недостатки мне стало не для чего. Ты необразованный, чавкающий, малоимущий…

– А теннис Пашке кто оплачивает? – гневно вопросил Желтков.

– Меня в моей конторе перевели на полставки, – пробормотала Ксения Романовна. – От меня ему одежка и кормежка, а теннис на тебе.

– На мне! На курьере! На комплектовщике-упаковщике! В теннис его отдал не я, а ты, но ты скуксилась, а я кручусь и за его тренировки выкладываю! На пределе изыскиваю. Почему я Олега сегодня позвал? Он при таможне, капиталы у него моим не чета, и я лелеял, что мое бремя разделить он возьмется. Но до него не дошло. В дверях на дороговизну тренировок я пожаловался впрямую, но Олег мне сказал, что сейчас и бобслей накладен.

– На брату Олегу начхать, – промолвила Ксения Романовна. – Ты уезжать-то от меня думаешь?

– Поеду.

– Твоя сожительница тебя за поздний приезд не отругает?

– Она меня и в три ночи душевно встретит.

СТРАДАЮЩАЯ от нехватки сил Лидия Шикина, глядя на усаживающего в прихожей Желткова, укоризненно морщит свое доброе, идущее пятнами лицо.

– Ты деньги из моего кошелька не брал? – спросила она.

– А что, пропали?

– На работе сегодня полезла, а в нем гораздо меньше, чем я помнила.

– Всего не упомнишь, – промолвил Желтков. – А к чему тебе на работе в кошелек было лазить?

– На подарок скидывались, – ответила Шикина. – У сотрудницы близится день рождения, и мы порешили насобирать ей на что-нибудь, что ей пригодится.

– А каких она лет?

– Лет двадцать восемь.

– С детьми?

– Пятилетняя дочь.

– Купите для дочери хорошую теннисную ракетку, – сказал Желтков. – Девочка с ней побалуется, а когда подрастет, попросится на корт. Возможно, еще с моим сыном микст сыграет. А что, это многообещающе…

– Поставить его в пару? В одиночниках-то, я знаю, он у тебя… всех не рвет.

– Он пока не раскрылся, – заявил Желтков. – По кому-то и в десять лет скажешь, что он талантище, а кто-то в четырнадцать мертвый, в семнадцать еще мертвее, а в двадцать заблистал. А кто в него до двадцати лет верил? Папа верил. Купюры его тренеру от папочки шли.

– Деньги из моего кошелька ты взял на его тренировки?

– Пойдем-ка, родимая, в кровать, – промолвил Желтков. – За разговорами у нас ничего толкового не выгорит.

ТЕМНОТА оглашается женскими стонами. Прерывистые увенчиваются протяжным.

Загорается свет. Вставшая Лидия Шикина, заглотнув таблетку, запивает ее водой.

– Давление? – осведомился Желтков.

– Я девушка слабенькая.

– Я твое здоровье не ухудшаю?

– Без тебя я бы только о здоровье и задумывалась. О том, какое оно у меня неважное, и чего же мне из-за него ждать.

– Все там будем, – промолвил Желтков.

– Мне бы тебя одернуть и сказать, чтобы ты не пустозвонил, но я волнуюсь, что мы поссоримся. Сережку где можно починить?

– А что с ней?

– Застежка сломалась.

– Это сережка из тех, что с камешками? – поинтересовался Желтков.

– Мне их преподнесли на привале. Когда наши чувства с моим однокурсником Рябовым взяли паузу и мы после года юношеской нежности пришли к насыщению… и раздумиям, куда же нам двигать. Он определился раньше меня и приехал ко меня с сережками.

– А почему не с обручальным кольцом?

– Было и кольцо, – сказала Шикина. – Когда мы потом рассобачились, кольцо я вернула, а сережки как-то завалялись.

– Он с кем-то загулял? – спросил Желтков.

– Его и на меня-то не хватало, – фыркнула Шикина. – Для серьезной сексуальной жизни он оказался непригоден. Потанцевать, пообжиматься, иногда слегка суметь он мог, но… прожитая с ним неделя меня от него отвадила. С сережкой-то чего?

– К кому надо я ее отнесу.

ПРОШЕДШИМ через открытую железную дверь туда, что обозначено вывеской над входом, как «Ремонт ювелирных изделий», Виктор Желтков спускается по лестнице и взирает через стекло на длинноволосого, поседевшего, увлекшегося лежащим журналом Михаила Карпунина.

– Да, Геннадьич, – протянул Желтков, – до пота ты на твоем стуле не урабатываешься. С журнальчиком-то.

– Чей это у нас голос, – не отрываясь от журнала, промолвил Карпунин. – С такими завистливыми модуляциями. Никак Виктор Петрович к нам погундосить пожаловал. А в руке у него сережка его крали. Ты протелофонировал мне, что с сережкой придешь.

– Мне кинуть ее тебе на журнал?

– Журнал «Твой дом», – пояснил Карпунин. – Он с картинками того, что предлагается. Штора римская Gardinia, коврик Velcoc Sparta, декоративная занавеска Home Deco. Аэрозольный освежитель воздуха Ambipur. Набор посуды – вятская керамика. Velcoc, Deco, Ambipur, а здесь вятская… делая свой выбор, ты бы руководствовался целесообразностью или патриотизмом?

– Из керамической посуды я не ем, – ответил Желтков.

– А освежитель воздуха в хозяйстве пригодится, – кивнул Карпунин. – Но он же забугорный!

– Это не патриотично.

– Что не патриотично? Прыснуть аэрозоли для рассеивания вони, не патриотично, а без продыха в ней сидеть, патриотично?

– Ты мне… чего не следует, не приписывай. И довольно с нас всего непредметного. Сережку осмотри.

ОСНАСТИВ глаз крупно увеличивающим приспособлением, Михаил Карпунин рассматривает сережку в деталях. Виктор Желтков с журналом перед носом сидит подле него.

– Стоящая вещичка, – промолвил Карпунин. – Украшения такого размаха ко мне заносят нерегулярно. Что в журнале?

– Электролобзик, – ответил Желтков.

– А под лобзиком?

– Аккумуляторная дрель-шуруповерт. Производства Японии. Их полицией для дознания, небось, применяется. Шуруп за шурупом вворачивается и слово за словом вытягивается. После четвертого шурупа я бы, Геннадьич, сдал тебя подчистую.

– А чего я натворил-то? – спросил Карпунин.

– В сговор со мной вошел. Нашептал мне, что тебе для подремонтирования оправы доставлен немеренный бриллиантовый кулонище, и ты, Виктор Петрович, в удобное время ко мне подъезжай и твое фальшивое ограбление совершай. Полагаешь, это я не всерьез?

– Какой же не всерьез, если мы вместе об этом задумывались, – сказал Карпунин.

– И почему же до сих пор не решились?

– А ты будто не знаешь.

– Чего же не знать-то, – пробормотал Желтков. – Знаю.

– Взаимовыгодно меня грабануть было бы можно, но к чему нам проворачивать столь рисковое дело, если мы награбим лишь бижутерию? Алмазные диадемы через мои руки не проходят.

– А что-нибудь рубиновое? – осведомился Желтков.

– Навроде скипетра российских государей? Девяносто шесть рубинов на нем. А на державе тех же царей рубинов уже сто двадцать три. В едином заказе на починку мне принесут, в неведении тебя не оставлю. Ты, как ветер, на автобусе ко мне – меня свяжешь, реликвии заграбастаешь… державу заберешь себя. Я обойдусь скипетром.

– Ты прибедняешься, – проворчал Желтков. – Не приносят ему почти ничего, ничего драгоценного никогда не приносят… я ведь сережку принес. Да и прочий народ, я убежден, что-то соответствующее подтаскивает. Неспроста же у тебя броши пропадают.

– Ты о той броши, которая у меня затерялась?

– Угу, затерялась…

– Я ее не украл! – вскричал Карпунин.

– Но с работы тебя выкинули! – крикнул Желтков. – Устроиться по профессии у тебя два года не получалось! У меня кризисные периоды идут нескончаемой чередой, но он, кризис, и тебя, Геннадьич, прижимал. Не встать перед тобой вопрос выживания, поехал бы ты со мной под Воронеж!

– Грибы и ягоды собирать, – усмехнулся Карпунин. – В сборщиках мы не ленились… наберем, сельскому оптовику ссыпем и на очередную ходку. С муравьиной заданностью.

ИМЕЮЩИМИ на брата по паре XXXL-корзин, Желтков и Карпунин в резиновых сапогах и нахлобученных кепках идут по сырому лесу – Карпунину идти несладко.

– Мы с тобой, как ссыльные, – пробормотал Карпунин.

– Как Ленин с Троцким? – спросил Желтков.

– У Троцкого была статья, – промолвил Карпунин. – В газете.

– У него и уголовная была. Он отбывал не уголовником, а политическим, но статья-то, наверное, из уголовного кодекса. А газетная статья, что тебе запомнилась, она о чем?

– О водке, церкви и кинематографе.

– Охватил он не узко… а название для статьи он какое подобрал?

– «О водке, церкви и кинематографе», – ответил Карпунин. – Это и есть название. Саму статью я не читал, но читал о том, что такая статья Троцким написана. Из вынесенного в заголовок лично тебе чего сегодня не достает?

– Водку я не пью.

– Ну, не об одной водке-то речь! – воскликнул Карпунин.

– В кино не хожу, в церкви не появляюсь, – сказал Желтков. – За что себе кланяюсь. Нажившие привычку посещать службы и премьеры, жизни в этой дыре не выдержат. Растоскуются и запьют.

– Вновь у нас водочка… выплывает она у нас, лебедочка. Водка русская, водка спасительная. Ты меня, Виктор Петрович, напоминаниями о ней не дразни.

– Ты что же, наклюкаться собрался? – поинтересовался Желтков.

– Приостановить нервический подъем, – кивнул Карпунин. – К кратеру вулкана.

– Но ты же спокоен.

– Спокойствие у меня не олимпийское… девятый день по двенадцать часов в день шататься по лесам и болотам даже с таким добрым знакомым, как ты, меня подрубает.

– С ног ты не валишься, – промолвил Желтков.

– А психологический надрыв? В нем, на твой взгляд, есть какая-то особая прелесть?

– Работу сборщика лесных даров я тебе не навязывал.

– Ребячество, – пробормотал Карпунин.

– Что?

– Да то! То, что с тобой я поехал. Напридумывав себе, что я чуть ли не активным туризмом заниматься еду. Параллельно и подработаю – не шахтером, чьи легкие забиваются, не облученным оператором АЭС, а в обстановке чистейшей. На воздухе!

– На воздухе ты сейчас часто бываешь.

– Я-то не без того, я…

Перед мужчинам проявляется вышагивающая к ним селянка в косынке и с корзинкой.

– Клавочка, – промолвил Карпунин. – Найдя нас в лесу, на вознаграждение рассчитывает.

– Искать нас ее не уполномочивали, – сказал Желтков.

– А она захотела.

– Она нас не разыскивала. Мы ей попались, как и кто-то поклыкастей мог бы попасться.

– Настучи мне дятел, что вы тут, – сказала подошедшая Клавдия, – я тропку бы поменяла. Туда пройдете – крупняк нахапаете, двинетесь назад – мелочовку доберете, так для Сашки-оптовика прочешете, что мне для компотных и суповых нужд хоть в район за продуктом езжай. В лесу-то после вас и белка себе на ужин не насобирает. Почем у вас Сашка кило белых берет?

– Цена всем известная, – пробурчал Карпунин.

– С того года не поднялась? – поинтересовалась Клавдия у Желткова.

– Чтобы не доставлять Геннадьичу огорчений, я скажу, что она осталась прежней.

 

– А по факту упала? – спросил Карпунин.

– В прошлом году Александр платит пощедрее, – ответил Желтков.

– Ууу-уу, скот, – процедил Карпунин. – До меня давал цену отличную, а я приехал, и он снизил. Ну я-то ему не молчаливый раб… права перед ним я покачаю!

– Попрешь на него быком, меж рогов от него схватишь, – сказала Клавдия. – С шибко желающими справедливости Сашка не канителится. Он такой бойкий, что и ни за что ударит.

– Ты поэтому на него не работаешь? – спросил Желтков.

– Его у нас все не выносят, – ответила Клавдия. – Только на приезжих и выезжает.

– У тебя с ним чего интимное было? – осведомился Желтков.

– Было, да мхом поросло, – вздохнула Клавдия. – Поросло, заросло – у баб мужики, а у меня заросло. Едва ли не буквально.

Клавдия уходит, и Желтков, показав Карпунину, чтобы тот за ним не шел, направляется за ней.

У ЖЕЛТКОВА две корзины, у Клавдии одна, идущий сбоку от нее мужчина навевает на Клавдию украдчивый восторг.

– К чему ты со мной пошел-то? – спросила она.

– Для тебя же самой и пошел, – ответил Желтков.

– Что, завалить меня думаешь?

– Когда созреешь, скажи.

– А ты сам-то что нам нужно в себе уже ощущаешь?

– Штаны он мне распирает немеренно, – кивнул Желтков.

– Ну тогда откладывать незачем, а то я боюсь, что сейчас он готов, но потом, если мы заболтается, он пожухнет, и я ничем не…

– В нем будь уверена, – перебил женщину Желтков. – Он свою приподнятость не растеряет. А что у тебя? Ты-то готова?

– Всем телом… настолько готова, что дальше некуда.

Поставив свои корзины, Желтков подходит к Клавдии: берет у нее корзинку, ставит и, не разгибаясь, стягивает с Клавдии рейтузы, хватает за лодыжку и по-борцовски валит на травку; женщина задыхается от возбуждения, ее ноги в резиновых сапогах у Виктора на плечах.

ВИКТОР Желтков и Михаил Карпунин продолжают сидеть в «Ремонте ювелирных изделий».

– Под Воронежем мы с тобой не скисли, – бодро промолвил Карпунин.

– От повторяющихся нагрузок и пейзажей ты там, допустимо сказать, одурел.

– А на чем это сказалось? Я там ни дня не отлеживался – грибки срезал, ягодки срывал, дотаскивал до Сашки и с топаньем ног восклицал: «деньги на бочку!». Бабка Наталья, у которой мы там жили, от того, как я с ним разговариваю, ахала и моим пересказам не верила. Но твое подтверждение ее убеждало.

– Сказанное двумя поосновательней сказанного одним, – заявил Желтков. – Если второй – человек, доверия заслуживающий.

– В доверие втирающийся, – хмыкнул Карпунин.

– Это я-то втирающийся?

– Бабка Наталья мне отписала, что Клавдия родила.

– От меня? – спросил Желтков.

– А от кого же?

– А кого? – поинтересовался Желтков.

– Сына. Тебе, Виктор Петрович, будет приятно узнать, что Клавдия назвала его Витей.

– Черт, – процедил Желтков. – А я и в этом году думал туда съездить.

– На подработку ты бы поехал, а посмотреть на Витеньку нет? – нахмурился Карпунин.

– Витеньку? Чтобы я вконец спекся? Мне и Пашку вытягивать проблематично, а ты мне о Витеньке говоришь? Им, Витенькой, я не озабочусь… у меня Пашка.

ПРИКЛАДЫВАЯСЬ ракеткой по подбрасываемым мячам, Паша Желтков работает над подачей. Стоящий у сетки Виктор осуществляет контроль за тем, куда же мячи ложатся.

– Неглубоко подаешь! – крикнул Виктор. – Подавать в середину квадрата бесполезно – удобнее для противника не придумать. Пробуй класть мяч или к боковым линиям, или к задней.

– Я целюсь в заднюю, – сказал Паша.

– Целится он… в заднюю! Корт тебе не женщина, чтобы к ее задней части прицеливаться. В него надо не целится, а попадать! Женщины бывают разнообразные, а корты одинаковые – если с одной женщиной не вышло, выйдет с другой, но если ты порешь на этом корте, налажаешь ты на любом!

– А разность покрытий? На Уимблдоне трава, на «Ролан Гарросе» грунт… на траве я еще не играл.

– А где тебе на ней играть? – спросил Виктор.

– В Англии, – ответил Паша.

– Но ты же не в Англии.

– Мне сказали, что меня на детский турнир в Бирмингем послать можно. Но необходимо оплатить перелет и проживание. Мне отказываться?

– С наскока-то что ответишь, – пробормотал Виктор. – Тебя зовут в Англию персонально? За заслуги?

– У английского клуба, что все это проводит, с нашей секцией давние связи. Пока весна или лето от нас в Англию всегда кто-то летает. В июне Вася Никитин слетал.

– Его отец – аудитор, – промолвил Виктор. – Ему отправить сына в Англию, как мне тебя в метро прокатить…. престиж вашей школы Василий не уронил?

– Его в полуфинале расчехвостили. Мальчишка из Боливии. Очень бедной страны.

– Ты хочешь уязвить меня тем, что чей-то небогатый папа расстарался, а я для тебя карманы не вывернул? На мировую арену тебя не выпустил, твой спортивный рост задержал, на международных состязаниях собираются игроки отовсюду, и ты бы в соперничестве с ними увидел, в чем ты отстаешь, подтянул бы твою корявенькую технику… ты ее и здесь, если постараешься, улучшишь! Без Бирмингемов! Чего тебе соваться в Англию, когда ты и дома… редко кого одолеваешь.

– У нас конкуренция, – сказал Паша. – Маргарита Семеновна слабаков не готовит. И в прочих секциях пацаны не хилые. Вот ведь как… а вот и Маргарита Семеновна.

К корту, едва касающейся земли былинкой, подпархивает Маргарита Корнеева.

– Нам, Виктор Ильич, надлежит с вами переговорить, – сказала она.

– Без Паши? – спросил Желтков.

– Было бы грамотнее, чтобы без него.

– О его игре? Вы намерены подвергнуть ее вашему тренерскому разбору? Уничижительному?

– У Паши имеется недостатки, но говорить о них у него за спиной в мою идеологию, как тренера, не входит. Указывать и выправлять! – в этом моя созидательность. Когда спортсмен не дорабатывает, я покрикиванием вальяжность с него сбиваю. Когда он бестолково бегает по корту ошпаренной курицей, я вкрадчиво до него доношу, что теннис – это не в последнюю очередь поединок умов и без помощи разума в нем не преуспеешь. Соединять физподготовку с интеллектом у Паши стало получаться. Воз с места сдвинулся.

– Он разгоняется поступательно или он прополз и встал? – осведомился Виктор.

– Соревнования покажут, – ответила Корнеева.

– Считаете, победы придут? – спросил Виктор.

– Теннис никому ничего не дарит, – сказала Корнеева. – В футболе какой-нибудь дурной запихнешь и на везении счет удержишь, а в теннисе одним позитивным действием не выиграешь – и единственный-то гейм не возьмешь. А их количество, для победы минимально достаточное – двенадцать!

– Америку вы для меня не открыли, – проворчал Виктор. – Зная, что складывать, я и без вас сложу.

– Вы, Виктор Ильич, складывайте, вычитайте, а у меня уже все подсчитано. Попрошу вас пройти в мой офис.

– И о чем мы будем говорить?

– О деньгах.

– А-ааа…

– О задолженности за тренировки, – сказал Паша.

– Я, Пашенька, уяснил… я же не растение. Не животное. Животные тоже соображают, но у меня серое вещество посерее.

ВОШЕДШАЯ в тренерскую комнату Маргарита, резво пройдя к столу, открывает оставленный на нем ежедневник. Виктор Желтков беспардонно плюхается на диванчик.

– Оговоренной платой за мои занятия с вашим сыном вы

обделяете меня шесть недель, – сказала Маргарита. – Сколько у

нас тренировок в неделю вы помните, стоимость каждой

представляете…

– Вкупе у нас набежало значительно.

– Это так, – не понимая, куда он клонит, сказала она.

– Вы, Маргарита, у меня на крючке, – усмехнулся Желтков.

– От чего же я-то?

– А я вам за те тренировки не заплачу. А для новых тренировок уведу Пашку к другому тренеру. Проделать подобный финт что мне препятствует? Скажу Пашке, что Маргарита Семеновна тренер неэффективный, впереди нас ждет плодотворный союз с наставником подобротней, и плакали ваши денежки! Вы что думали? Что я буду перед вами заискивать и заклинать, чтобы вы надо мной сжалились и с требованием денег слегка повременили? Вы бы высокомерно промолвили: «нет», и я бы повалился… придвинулся бы к вам. Взялся бы за ваши ножки, потянулся к коленкам, между ними бы проник и применил руки для расстегивания пуговиц… для оглаживания груди. Я бы вас увлажнил. Ну и с сознанием того, что покидать вас на полпути не по-мужски, благородно бы засадил.

– Меня вы тут брали трижды, и я на это охотно шла, но о деньгах вы говорили тогда иначе. Стоило мне сказать вам о долге, как вы помещали меня под себя и мысли мои переключали… добивались отсрочки. Но затем-то выплачивали! А сейчас, по-видимому, не собираетесь! Я их честно заработала, а вы мне беззастенчиво заявляете, что дулю мне, а не деньги… кинуть тренера по дзюдо вы бы и не подумали! За ваш кидок он вас не на татами – он бы с крыши спорткомплекса вас кинул! Обманывать его вы бы побоялись…

– Я и вас не обману, – промолвил Желтков.

– Вы мне заплатите?

– Изыщу и рассчитаюсь.

– А турнир в Бирмингеме? – спросила Маргарита. – Вам Паша про него рассказывал?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru