Барабаны летают в огне

Петр Альшевский
Барабаны летают в огне

Пусти он стулом низом, в колени, деда бы он перешиб, но оклемается ли дедушка Сакердон? сможет ли при надобности сбежать из больницы? без крепких ног попадать в клинику страшновато.

В больнице ты один против всех. Ты и кардиологи, анестезиологи, хирурги, ортопеды…

Данная тема Гелласа взволновала.

Христианскими добродетелями врачи не обладают! Если к ним попаду, подтверждение этому найду! Я бы в палате, в гуще событий, меня привезли с боксерского боя и я в отделении травматологии, но в ней логопед.

Что в отделении травматологии делает логопед?

Допустим, он мне скажет, что из-за выбитых зубов мне следует заново ставить технику речи.

Смысл здесь присутствует… но зубы у меня на месте! проводя пальцем, я их ощущаю!

Вы ощущаете не зубы, промолвил бы логопед.

Да вы ни в чем не разбираетесь! – захохотал бы Геллас. – Сам остроносый, а клинок мышления затупившийся! Что, кроме зубов, у меня во рту может быть таким твердым?

Капа. Вы же боксер и у вас во рту полагается находиться капе. Сейчас в ваш рот она вставлена.

Сейчас-то да, а когда я боксировал? Будь я на ринге с капой, зубы бы мне не выбили. Боксировать с капой и остаться без зубов – НЕСОВМЕСТИМЫЕ ВЕЩИ! А я остался… капу я вынимаю, и вы поглядите. Глядите! Так вон оно и обстоит. Предъявленному верить!

Зубы у Гелласа заныли, фантазия о боксе и логопеде прошла не безболезненно, но она изгладилась, а ответственность за доведение скрипок до шести неизгладима, и Геллас в Пафос, на автобусе все же в Пафос, Геллас из Киссонерги, из слоя городской бедноты, богатому родственнику он скажет, что в Киссонерге разгул безработицы, он и его, родители, мыкаясь, доедают последнее; чтобы реализма добавить, Тиндарей Геллас возьмется слезно заклинать его покормить.

Ну а затем одолжить.

Снимать ресторан деньги есть, значит и мне подкинуть обязан.

Иначе готовься идти со мной в ЛЕС ЛИС!

Обрушивающиеся деревья, присасывающиеся растения, равнинная благодать оборачивается крутым косогором, патриархальная семья зайцев с отцом семейства во главе, чинно грязя морковки, унюхивают бутерброды с корейкой, и намеревавшийся перекусить обыватель Вафусий налетевшим вихрем покусан, к лежащим в ельнике морским ракушкам выбит, здесь было море, но оно высохло, оно выпито! – ракушки вопят, оно выхлебано нами! оно еще в нас и мегамиллионами тонн мы сейчас в тебя! пустая бравада.

Вслед за криком из отверстия ракушки жалкая струйка в мизинец.

Вода несоленая, представляется, что дождевая, а-аееахауаау… дьявол!… разъедает горло аммиаком… славненькие ракушки! Что же, проказники вы мои маленькие, ко мне тащут-то… К ОБЫВАТЕЛЮ ВАФУСИЮ несут триста килограммов его погибели.

Гигантского двухстворчатого моллюска-убийцу.

Подсунув под моллюска доски, в носильщиках четыре гориллы.

Не зайцы. Гориллы – не скороходы! Прощайте, я вас покидаю, развернуться и поднажать – план нехитрый, но простота зачастую действенна, и из ельника я в березняк.

Оттуда в тот же ельник.

Ну я и вытворяю: тропинка тут по кругу, но двигаться по ней меня же не вынуждают. Сошел бы – сюда не пришел.

Моллюск сброшен, возле него выставлено охранение, на сторожевом дежурстве опирающаяся на винтовку цапля.

Холостыми в меня пусть стреляет, а от боевых я погибну.

Тяжело опустившись на колючий ковер из шишек и иголок, я переключил мозг на высшую передачу.

Цапля мне враг? во врагов она палит немилосердно? все ли у меня основания думать, что патроны у нее настоящие? мне бы какое-нибудь удостоверение, ладно бы и просроченное, я бы им перед цаплей помахал и… а на что мне к ней подходить? Цапля, моллюск, мне-то с него что… а с осла?

А с утки, что на осле?

До стремян ЛАПКИ У УТКИ ДОСТАЮТ.

Утка она вытянутая – с меня, пожалуй, будет.

На осле мимо меня проскакала, мечом надо мной махнула, сверху на меня свалился разрубленный пополам дракон.

А утка-то за меня! Дракон снижался ко мне, а утка его уничтожила: огнем он меня не сжег, но его половинки на меня упали, меня завалили, из-под их веса мне не выбраться…

Раболепно смотрящий енот.

Он принимает меня за своего хозяина, и я распоряжусь, чтобы он…

он раскрывает пасть.

Иисусе… в ней у него не язык, а член.

Побыв у моего лица, енот заходит мне в тыл, стягивает с меня брюки, я чувствую прижатие его теплой мордочки…

Я твой хозяин! В задницу тебе полагается меня целовать! У-ууу… енот, ты… енот!… енот… ено…

2

Лес лис.

Коварнейший лес ПОДЛОСТИ И ОБМАНА.

Богатый старый родственник, примерный жуликоватый бизнесмен, в него никогда не попадет, и удостоенный встречи Тиндарей Геллас о нем не выпалил.

С коварством партнеров старик, разумеется, сталкивался, но енот его не имел – какой енот, если он и травку-то не покуривал: наркотикам не поддался и денег поднакопил.

И зажался. Попытаться занять у него на скрипки, попытка заведомо смехотворная, но кивать на безработицу, на пустующий холодильник, на превалирующий в семье стон и плач… успокаивая совесть, кошелек он для меня распахнет.

Взаймы было выдано сдержанно, однако Геллас обреченно зарыдал, старик, кряхтя, подбавил, на три паршивых скрипки вроде бы наскребается.

Рубашка у Тиндарея Гелласа не совсем чистая, но карман на пуговицу застегивается, и купюры кладутся под замок, НОВОСТНОЙ ДИКТОР вещает об уходе в отставку финского правительства, одевающийся Валлос бурчит, что мусора мы в себя порядком вбираем.

Макровию Валлосу через час в плавание. На майку он надевает фуфайку. Не взопреешь? – поинтересовался у него Тиндарей Геллас.

Ты в зоне ветров не оказывался, солидно промолвил Валлос. В открытом море они как задуют – в дубленку бы влез, если бы была.

На корабле бы фуфайку и натянул, сказал Геллас. Чего в ней париться, пока до пристани добираешься? Там на улице пекло – будто солнце над землей в пяти метрах висит.

Ко мне ты заявился без моего соизволения, процедил Валлос.

Но нам же с тобой комфортно, ЛУЧЕЗАРНО УЛЫБНУЛСЯ Геллас. Заезжая в Пафос, я теперь всегда к тебе забегать стану!

Твою чтоб…

Наша дружеская связь несокрушима!

Мне твоя дружба…

У тебя моя дружба и у тебя твоя фуфайка. В чем побудительная причина того, что ты ее носишь?

Признаться, я… я ее капитану в укор. Она у меня от него, от Ликомеда. На пятилетие моего пребывания на «Платониде» он мне ее преподнес. Прослойки шерсти, ваты, в нашем климате в ней, как в аду потеешь! А чем вышита, видишь?

На груди медвежонок, прошептал Геллас.

Детское изделие! Для большого северного ребенка. У них-то холода, а у нас? когда у нас меньше плюс двадцати бывает? А капитан мне фуфайку!

В ветряные морские походы, промолвил Геллас, фуфайка тебе…

Ветры, да, ветры там дуют! Но в море и брызги летят! На берегу она промокает от пота, а на палубе к тому же и от брызг. Продуваемая ветром мокрая одежда самое оно! С воспалением слягу – всю команду В ПРАЗДНИЧНЫЙ ПЛЯС ЗАПУЩУ!

Взойдя на корабль раскалывающимся от раскаливания, Макровий Валлос мысленно сказал отвернувшимся от него Дуцидису и Серпалидису: жалко мне вас.

А себя? Себя я уже отжалел. Моя текущая задача – не распаляться сознанием, какой же я обойденный, а снасти проверить.

Над радикулитом Дуцидиса не язвить, Феогену Серпалидису молвить, что его опочившая позавчера мать пусть покоится с миром… на мыловарню бы эту гнусную грымзу снести!

Газетным киоскером она была. На улице двенадцатого Василеоса Костантиноу.

Душевно безмятежным, С ЧУДЕСНЕЙШЕЙ ЭРЕКЦИЕЙ, Макровий Валлос в прекраснейшем настроении прошагивал мимо ее киоска и его приятно кольнуло: куплю-ка я журнал для мужчин.

Сейчас, чтобы озабоченным перед прохожими не выставиться, скатаю, а дома разверну и под свежие фотографии разряжусь. В ужасных обстоятельствах неизбывного одиночества…

Подкладываться под печаль мне никак не следует!

Мне тот дальний журнал для мужчин, киоскерше он молвил.

Пятнадцать, сказала она.

Везде тринадцать, пробормотал Валлос.

У нас его цена пятнадцать. Приобретать будете?

Я заложился, что потрачу на него тринадцать… дороже тринадцати он нигде не стоит!

Из-за едва заметной разницы истерику устраивает, осуждающе протянула она. Если покупку журнала для мужчин вы не осиливаете, вот вам журнал для женщин. Он не тринадцать, не пятнадцать – восемь. В нем выкройки, кулинария, МОЛИТВЫ МОЛОДОЙ МАМЫ…

Ты мама старая. Ты старая ехидная сука. Про женские журналы Макровий Валлос осведомлен, что в них размещают кроссворды с представляющими величайшую сложность словами вроде «дуб», «пень», «веревка».

Издатели полагают, что женщины умом не блещут, но Макровию Валлосу доводилось убеждаться в ином. На заутрене в православном храме города Лимасола.

Накануне и во время того плавания Макровий Валлос был охвачен рвением не умирать, еще пожить, спаси меня, Господи, от урагана, избавь от инфаркта, не нашли на меня сорвавшуюся с креплений балку, Иисус Христос Макровия Валлоса не сокрушил. Мертвенным холодом после плавания от него не веяло. Потопав для восхваления Господа в церковь, на службу он опоздал.

А без малого СТО ПРОЦЕНТОВ КРЕЩЕНОГО НАСЕЛЕНИЯ на нее вообще не пришли.

С присоединением Валлоса на службе стали присутствовать Валлос и она – в берете, жакете, расклешенных джинсах, в выражении лица читается наличие недюжинного ума.

 

Задница фантастическая. Валлос бы ее отшлепал, но шлепки могут быть расслышаны батюшкой.

Приглашающим постукиванием по округлой женской плоти характерный шум сотворяется, подумал бы священник.

Ее приглашают к соитию, а меня? Присоединиться к соитию меня приглашают? Я священник, но мне всего двадцать девять лет и мой мужской орган покоится у меня под рясой полуразобранной бомбой, что меня бесконечно радует и расстраивает: себе, как Небесному человеку, я не изменяю, но ипостась Человека Живого во мне усыхает.

Не женившись, я было решил поставить на ней крест, но период увлечения ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДУХОВНЫМ у меня, увы, прошел.

У нас, священников, сан, у каратистов дан…

Каратисты, похоже, невпопад мне припомнились.

«О премилосердная Владычице! К твоему заступлению ныне прибегаем, молений наших не презри, но милостиво услыши нас: жен, матерей…».

Не то поперло. До того в смуте, что женскую молитву произношу. Однозначно в силу непростительного для священника хотения женской плоти.

Но данное хотение не для оптимизма ли повод? До своего пострижения женщин я знал, навыков, надеюсь, не утратил, кстати, обряд пострижения, кажется, берет начало в античном обряде пострижения рабов, дабы от свободных людей их отличать.

Рабовладение церковью не осуждалось, но оно изошло, нынче у нас наука и техника, нашего устава новшества не коснулись. Вслед за твоим, даже воображаемым, познанием женщины тебя, греховодника, настигнет возмездие! За временное соединение двух современных особей камнем в спину, кирпичом в грудь, ПЕРОМ ЛЕБЕДИНЫМ В ГЛАЗ, с угостившей меня своим телом женщиной мы, учуяв после сношения разобщенность, разбежались, а с кривым глазом мне век доживать.

Кто же был бы сподоблен лебединым пером меня ткнуть…

Изыскивать персоналии бездумно.

Высматривать его или ее среди тех, кто меня не переносит и к лебединым перьям доступ имеет? Но в возможностях Господа направить на втыкание всякого, кого предпочтет Он.

Аналитически возьмем менеджера ночной смены Петуридиса.

Меня он с любовью чтит, лебединое перо он у себя в продуктовом не раздобудет, но неограниченно могущественный Господь, войдя к нему в душу и настроив его против меня, перо ему подкинет – в пачку сигарет вставит, в носок, что у Петуридиса под штаниной, у Петуридиса там зачешется и он, задвигав пальцами, выявит на щиколотке перо, а в голове спущенное с самого верха приказание ткнуть отца Онисифора пером в глаз.

Не поддавайся, Петуридис! Тебе указывает Господь, но В ГОСПОДА ВСЕЛИЛСЯ КНЯЗЬ ТЬМЫ!

Ты пережди, Господь его мигом выдавит, но пока ты Господа не слушай. Слабым голосом советую тебе не втыкать, не впутываться, а вообще ты, Петуридис, где?

Проведя ночь в магазине, Фаллелей Петуридис перед отсыпанием заходит в храм на заутреню: дремет, не дремет, но на богослужении отмечается, а сейчас его тут нет.

Из-за меня не пришел.

Сумели его, обработав, против меня, слуги божьего, восстановить. Очки мне какие-нибудь одевать нужно, чтобы от лебединого пера глаз уберечь.

В отсутствие Петуридиса моему глазу ничего не грозит и мне бы наслаждаться этим подольше, но я священник, сужение круга моих прихожан мне надлежит переносить, сожалея; у меня в храме их двое.

Митродора Тарапаонис и прежде не объявлявшийся здесь уродец.

Женщина в берете и жакете – Митродора, уродец – Макровий Валлос, на право называться неотразимым героем-любовником он не претендует, но за уродца он бы на священника прогневался. Наступательный маневр и беззащитный противник повержен. За все поношения и оскорбления на отца Онисифора бы выплеснулось.

На удары не отвечай, другую щеку подставляй, но если священник ДУМАЛ О СЕКСЕ, он и об отпоре подумать может.

Он мое размашистое негодование не стерпит, и я от него нахватаю – без особого труда он меня одолеет.

Как и дьявол.

На параллель с дьяволом Макровия надоумила Митродора, безучастно сказавшая ему, что скоро на службе будет стоять только дьявол. Недоуменно усмехаясь столь очевидной победе.

Ты, поинтересовалась она у Валлоса, продрать меня не попробуешь?

Но мы же с вами в церкви….

Церковь – это моя вторая страсть. Беспрерывное удовлетворение моей сексуальности ее не остужает. Я удачно действую в обоих направлениях.

А я, сбивчиво сказал Валлос, ни в чем не преуспеваю. Не передумаешь со мной идти – вечно тебе обязанным сделаешь.

А квартира у тебя есть? – спросила она.

Я не из Лимасола. Жилье у меня в Пафосе – очень достойное жилье.

В Пафос-то мы… ВОЖДЕЛЕНИЕ МЕНЯ НЕ ОТПУСТИТ, но нам… на чем мы в Пафос?

Сюда я приплыл на корабле.

Так ты в морском круизе? – вдохновенно спросила она.

На корабле я не плаваю, а хожу. Помощником капитана.

Походить по морю и мне бы… вырвалась бы из рутины. Веди меня на твой корабль.

Что в моей власти, промолвил Валлос, я бы тебе организовал, но протаскивать на борт посторонних нам возбраняется, и я…

На корабль меня не проведешь – никогда мной не овладеешь, заявила Митродора. Из Лимасола вы в Пафос?

Да, пробурчал Валлос.

Найдешь мне место на корабле – в Пафосе со мной побалуешься, подмигнула ему Митродора.

А до Пафоса? – спросил Валлос.

НУ И РАЗВРАТНЫЙ ЖЕ ТЫ ТИП! – засмеялась Митродора Тарапаонис. – И в в самом плавании драть меня хочешь?

Для облегчения своего положения я бы тебя здесь вздрючил.

В храме божьем? – ахнула Митродора.

В Лимасоле. Это же твой город. Что тебе, негде в нем мне отдаться?

В мою девственную квартирочку с рюшечками на занавесочках я грязное мужичье не впускаю, процедила она. Ни за что! На корабль мы с тобой выдвигаемся?

Она в чем была, за сменной одеждой домой не заехала; не достояв службу, они с Валлосом в порт – куда они после преждевременного оставления храма пошагают, отец Онисифор не в курсе, но он считает, что отвалили они и пожалуйста.

Ссоры он не ищет, однако на нее он уже почти настроился. Настолько громко переговариваться на богослужении пастве не след, и если им самим не угомониться, прерывателем цепи их болтовни заповедано быть священнику.

Неразумные, ЗАРАЖЕННЫЕ БАЦИЛЛОЙ СУЕТНОСТИ, осаживать вас надо, как насаживать – пронизывая вразумляющую речь той же страстью, что и с девкой, когда натягиваешь ее; на Пелапасиу узенькие, крепенькие, ровные, задастые, стриженые, длинноволосые – проститутки.

Цветник!

Резко пахнущий.

Их уличное обаяние воздействует не на всякого, но на меня да: поселить бы их всех у себя и, чередуя, не давать бы им роздыха, выжимать из их прижатия к кровати ласкающие ухо вскрикивания, для оплачивания шлюх я бы и церковь обворовал!

Разойдясь, восклицаю, но насчет своей сущности не обманываюсь. Вираж с выносом из храма церковного имущества мне не заложить.

А не на шлюх? на операцию умирающему ребенку я бы вынес?

Правительство и разные благотворительные комитеты ОТ СИРОТЫ ОТВЕРНУЛИСЬ, и его старшая сестра приехала ко мне.

Из Киссонерги.

Впрочем, от Киссонерги до Лимасола многие километры, и дотуда разговоры о моем добром сердце вряд ли распространились. Если такие разговоры обо мне в принципе имеются.

Ну а почему бы видевшим меня людям меня не возносить? При крещении я не вздыхаю, при отпевании не смеюсь, при венчании не морщусь, в воскресенье у народа выходной, а я, запрягаясь, служу, отдаюсь совершению ритуала без остатка, уважение моих прихожан мне терять не из-за чего.

Уважать – не возносить, но за случай с пиццамейкером Харистилисом меня и вознести реально.

Он рыгал.

И из храма я его изгнал.

Рыгание слишком нарочитое, сбивающее с возвышенности и меня, и тех, кто со мной, во время ХЕРУВИМСКОЙ ПЕСНИ «Ныне силы Небесные с нами невидимо служат» я разозлился и закричал, чтобы рыгающий убирался из церкви вон.

К дверям никто не двинулся.

Ринувшись в толпу, я стал нахраписто выпытывать – ты рыгал? чего молчит-то, а? и чего не рыгаем, а?

И тут он рыгнул.

Я на его желтое гепатитное лицо воззрился и с леденящей укоризной ему сказал, что его поведение бесстыдно.

Но я собой не владею, запричитал Харистилис. Мое рыгание не от того, что я могу не рыгать, но рыгаю. Оно результат моих кишечных проблем, от которых я пытаюсь избавиться, но эффекта не добился. Вам, батюшка, со мной, как с болезным, стоило бы быть либеральным и меня…

Мозги мне не промывай! – рявкнул на него я. – Чем бы ты ни оправдывался, пересмотра не будет. Из церкви я сказал тебе уходить, и ты из нее… ну обнаглел, в глаза мне рыгает… из храма ты выйдешь беспрекословно!

Ваша враждебность, промолвил Харистилис, для меня переносима, но вокруг нас ваши прихожане, нашу с вами беседу, заметьте, отслеживающие и сколь вы безобразно бестактны подмечающие. У вас в храме я в ТЕСНЫХ РАМКАХ НЕДУГА, и вам бы со мной по-отечески, а вы собачитесь, вы…

Собакой священника называешь?! А ну-ка моментально отсюда вон!

Но люди же вас….

Ступай, демон, прочь!

Обратившись взором к заступничеству потупившихся единоверцев, Каллистрат Харистилис запылавших огнем противодействия самоуправству святого отца не высмотрел, на выход разбито уковылял, суммированное отторжение от фигур и фактур батюшки и его паствы подгоняла Харистилиса отдаляться от церкви поспешно, а служба в храме возобновилась, без рыганий пиццамейкера Харистилиса лилась в образцовом ключе, чинно и бессобытийно она бы закончилась, но за несколько секунд до ее окончания в церковь возвратился ПИЦЦАМЕЙКЕР.

Отец Онисифор, выдающий под своды храма распевную канонаду, взывал к Господу довольно громогласно, но Харистилис его перекрикнул.

Едва войдя, заорал, что он и не знал, что у Чудотворца побывал.

И концовку богослужения он мне изгаживает, подумал отец Онисифор. А завтрашнее, почувствовав вкус, он целиком мне сорвет. Ради пресечения его выходок мне необходимо его обезвредить. На запрещение переступать порог храма он наплюет, а черту, проложенную ВЫТЯНУТЫМИ ИЗ НЕГО КИШКАМИ, ему не перейти.

Оправдываясь в рыгании, он кивал на кишки, ну так кишки мы из него и выдернем.

Да!!! М-да… свои руки мне не испачкать, какого-нибудь прихожанина не подбить – светлой душой я, Господи, твой, но дай мне, Господи, помечтать!

То рыгает, то орет, про чудотворца он про кого говорил? Не про меня, поскольку меня Господь подобным даром не наградил.

После меня, после церкви, Харистилис был где-то еще? И что же чудесного с ним где-то еще приключилось?

В церкви, получается, никакого чуда, а вне ее…

Сатана его обуял!

Я могу согласиться, что рыгание у него от изъяна физического, но теперь в него внесен расходящийся с ним прежним позыв пакостить моей службе весомее. Недавно, подгаживая мне рыганием, он бы и не помыслил по храму скакать, ЛОМАТЬ, курочить – требуется его упредить. Стремительно к нему метнусь, и он пройдет у меня крещение кровью.

А я сам к вам идти обниматься собрался, приближающемуся священнику пиццамейкер Харистилис сказал.

Потому что меня в свои записал? – процедил Онисифор. – Но я-то Сатане пока не сдался. И у себя в храме его происков расшибусь, но не допущу.

Приплетение вами Сатаны для меня неясно, пробормотал пиццамейкер. И про происки вы зачем… в вашем-то храме? Да какие в нем сатанинские происки, если в храме такой священник!

Моему значению священнослужителя ты комплимент что ли хочешь сделать? – осведомился отец Онисифор.

Естественно. Вы же изгоняете!

Тебя из храма я изгнал.

Меня из храма, а из меня рыгание. Я больше не рыгаю! Самое меньшее каждые две минуты рыгал, а как вы на мое рыгание ополчились, так оно меня и оставило. Около получаса не возникает. Спасибо вам, ОТЕЦ ОНИСИФОР!

Богу спасибо…

Компетентных проверяющих истинности чудес это чудо не привлекло. Прихожане его обсуждали, о нем толковали, объем верующих на службах отца Онисифора не разросся. Кто, как Митродора Тарапаонис их посещал, имели право констатировать, что отец Онисифор исхудал.

В храме она и кто-то помимо нее. Критическая отметка.

Строя предположения, отец Онисифор нарисовал себе появление в храме интересной старшей сестры до сих пор операбельного мальчика.

 

Священника она интригует. У него ПЕРЕХВАТЫВАЕТ ДЫХАНИЕ, но когда она объявляет, что ей нужно, его трепет исчезает и он кисло бормочет, что государство от вас отмахнулось, но вы не отступайтесь, и государственные учреждения под вашим сиротским давлением…

Я не сирота, перебила она.

Нет? Мой папа в порядке. А папа моего братика вместе с нашей общей мамой застрелены в школе дайвинга. Тренировки у них шли само собой в море и при погружении они, видимо, наткнулись на что-то секретное. Всплыть им уже не позволили. Кипрская ли спецслужба, приблудная ли, кто нам с братиком правду скажет? Что до меня, то я научилась со всем мириться, а братика наравне с горем возмущение охватило. Хватаемых им на улице мужчин в полицейской форме он не выпускал, криками активизировать поиски их донимал, дело к раскрытию не продвинул, а НЕРВОТРЕПКОЙ СЕБЯ ПОЖЕГ.

Рвать сердце из-за родителей верному сыну пристало, промолвил отец Онисифор, но касательно собственно себя саморазрушение это.

Заболевание его импульсивность вызвала жесточайшее, вздохнула сестра. Стресс мне не выдержать!

Дерзнув надеяться на прекрасный исход, вы…

Надежда на операцию!

Наверно, сказал священник.

Вашим хлипким «наверно» вы мою надежду не укрепите, сказала она. Возопите для меня вдохновляюще! Вскричите, что благодаря операции мой братик поправится и что материальное обеспечение наикачественного хирургического вмешательства обязанность теперь ваша – все из храма вытащив, распродадите, но слово, мне данное, сдержите! Произнесенное мною за вас с вашими намерениями совпадает?

Из храма я… я подумаю, но… нет, из храма я не понесу.

Я, святой отец, КАМЕНЕЮ, прошептала она. Мой братик, мое солнышко… он уже, считай, мертв.

Ну а что операция, протянул отец Онисифор. Послать на операцию нередко что означает? На смерть послать.

Про операции не вам говорить, процедила она.

Покуситься на ценности храма мне себя не заставить, но твоему брату ведь требуется необязательно конкретно операция, а излечение.

Конечно, излечение, сказала она. А как он без операции излечится?

Я его излечить постараюсь.

Медицински? Вам, батюшка, вздумалось в черного юмориста со мной поиграть?

Я имел в виду тебе сказать о ЛЕЧЕНИИ ТВОЕГО БРАТА ЧУДОМ.

Лечение чудом, пробормотала она, это… никак не лечить? Выздоровел – чудо, а не выздоровел, то чуда не случилось? Лечение потрясающее, но в чем в нем ваша роль?

Она в чудотворении, ответил Онисифор. На моем счету чудес немного, но состояние пиццамейкера Харистилиса мое чудо улучшило.

А чем удостоившийся вашего участия пиццамейкер страдал? – спросила она.

Рыганием.

Вы сказали, рыганием?

О да, рыганием.

Таких издевательств над пришедшей за помощью в храм я…

Вас рыгание не тревожит и вы пониманием его ПАГУБНОСТИ не владеете, но Харистилис им был схвачен в плотнейший обхват, и не встрянь излечителем я, оно бы его додушило. Акция разовая. На поток у меня чудеса не поставлены – на лошади, высекающей чудеса, я не галопирую, но болезнь – зло, а непротивление злу не для служителя Господа. На какую-нибудь ерунду я бы себя не изворачивал, но твой брат реально плох, и мое возжелание оказать ему вспоможение будет навеяно мне не выпячиванием моей самости и не… и не тобой. Я вступаю в схватку за его жизнь не из-за планов на тебя.

А у вас, святой отец, ко мне чего-то…

Для тебя сенсационно?

От вас я…

СКЛОНЯТЬ ТЕБЯ К ЭТОМУ я не стану.

В продолжении нашего знакомства в моей кровати я вам, святой отец, не откажу, промолвила она. Однако, извините, не авансом.

Когда твоего брата подлечу, тогда и тебя получу? – уточнил Онисифор.

В какое место решите, туда и вставите.

Направляться к девушке в рясе стеснительно, да и парнишку бы перекосило: под сенью испуга, что дяденька священник пришел его причащать, толкающие к выживанию свойства характера у него парализует, а отцу Онисифору для сотворения чуда надо, чтобы мальчик действовал с ним заодно.

Я его к выходу из пещеры подтаскиваю, но и он сам чем-нибудь перебирает. Руками отталкивается, коленями подгребается, мы ориентируемся на незримый фонарь божьего промысла и темнота вокруг нас осветляется, мы движемся верно!

Перед нами курочка.

Клюнула зерно и раздался взрыв.

Твою чтоб, не то что-то… будет не то, а это – не курочка-птичка, а курочка-девушка.

КУРОЧКА-КРАСОТКА.

Увидеть, что она не кто-то, а сестра вытаскиваемого мною брата, органично в десятку.

Но красота у нее не максимально возможная, и без больших усилий я не ее, я выставляю перед собой… привязываю передо мной к стулу… ух и преслестная же она. Глаз не оторвешь!

ОБЛАДАНИЕ МОЕЙ ПРЕЛЕСТЬЮ ВАШИ СИЛЫ НЕ ПОДОРВЕТ? – кротко поинтересовалась она.

Воины гибнут, прохрипел Онисифор. Но им утешительно принять гибель доблестную.

У воина, улыбнулась она, болтается меч. Или член. Всей моей завлекательностью я простираюсь к нему, спрашивая, чего же он болтается? Отчего не встает?

Да я, знаете, кто… воин, не воин… кое-что мною не озвучивается. Что я за воин и почему вольная жизнь не для меня, я тебе… ну бог с тобой, слушай. Я ВОИН ХРИСТОВ.

Как же вы, милый мой, с лица спали, промолвила она. Страдальческое оно у вас!

Проводить время в обществе умопомрачительной, привязанной к стулу женщины, мне… хорошо, но грешно.

Предстоящее захватывает вас не беспредельно, вздохнула она.

От грозящего мне щелканья закрывающегося капкана меня потряхивает, пробормотал Онисифор.

Вами руководила мысль меня отодрать, но руководство в вас сменилось и вы…

Мною руководит всегда лишь Христос! – убежденно выпалил священник.

И когда меня к стулу привязывали, ОН ВАМИ КОМАНДОВАЛ? – спросила она.

А какие ты приведешь свидетельства того, что это я тебя привязывал? Что это я, я догадываюсь, но мне, чтобы я воистину трагически устыдился, мне бы не догадок, а сведений.

Возьмите меня за грудь.

Я бы охотнее тебя не за нее, а…

Он живет в моем лифчике. Давите мне на грудь, и он выйдет.

А он… он при вас, но он… он…

Свидетель. ВЫСОКОМЕРНЫЙ ТАРАНТУЛ ХЭК.

Старается меня не злить, в рацион тарантула меня вводит, ее игра в том, что я за тарантулом, а он меня укусит? Ситуацию я не отпущу. Рыцарской железной перчаткой грудь девушки обдеру, но тарантулу железо не прокусить, и этой перчаткой мне бы обзавестись, мне бы присмотреться не ржавеет ли она со мной рядом – за прикосновение железом к нежной женской груди от рыцаря я бы наслушался.

Восседая в своем конном статусе, он бы повозмущался моей непочтительностью и пригладил бы мне волосы тупым концом копья.

Низкий червь! – заорал бы. – Даме надо служить, а не грудь ей портить!

От копья по макушке меня бы нешуточно повело, но я бы сумел ему высказать, что его ЗАБОТЫ МИРСКИЕ, и если он служит даме, то я Христу. Иисусу Христу!

Ты понимаешь, всадник ты равнинный, кому я служу?!

За Спасителя Иисуса его копье, я полагаю, на меня не опустится. Выкрикни я ему, что он гнида и тварь, он бы снова по мне долбанул, но я упирал на Христа, и это меня выручит. От первого приложения копья я сейчас все-таки свалюсь, от сотрясения у меня пойдет рвота, но рыцарь меня оботрет – не атеист же он. Не агностик. Я ему, что я служу Христу, а он ко мне на коне и лошадью меня затопчет? А конь, метя территорию, вдобавок на меня и… безобразная сцена! Конь – не собака, рыцарь – не безбожник, однако какого черта я о них думаю?

У МЕНЯ ТУТ ДЕВУШКА.

У нее тарантул.

Вы сказали, свидетель? – спросил у нее отец Онисифор.

Хэк, промолвила она. Когда вы привязывали меня к стулу, он выглянул и вас рассмотрел.

Ну рассмотреть-то он, наверное, мог, но чем он подтвердит, что он меня рассмотрел?

Чистосердечным признанием.

А форма признания, она… ему вопрос, и он на вопрос кивок?

Тарантул Хэк – говорящий тарантул.

Но если он говорит, пробормотал отец Онисифор, пускай говорит из вашего лифчика. Чего мне его извлекать?

Так он не скажет, заявила она. Хэк у меня высокомерный! Его необходимо перед собой посадить, на равных с собой разместить – сразу о деле его не пытайте. «Что видел, выкладывай! Меня ли рассмотрел, выдавай! Я тебя тороплю, поскольку не о деяниях же апостолов мне с тобой разговаривать!». Простоту манер он не воспринимает.

Тяготы, НЕУМЕРЕННЫЕ ТЯГОТЫ, расстегивать ее рубашку отцу Онисифору не сказано, но священник делает и его добродетельность обваривается, лифчик к груди прилегает без зазора, тарантулу Хэку в нем тесно; надавишь, глядишь, и раздавишь, но давить ей богу хочется, приоткрывшиеся поверх красной материи груди влажнеющие ладони отца Онисифора так и зовут, тарантула Хэка в ложбинке не наблюдается и в ней он при нажатии не пересидит, ему будет жарко! из-за опасности для его жизни вдавливающее надавливание я не отменю, тарантула Хэка, как тесто, раскатаю, прижатые к грудкам руки, выворачиваясь, закрутятся – грудки вздернут, разведут… мерзкого тарантула беречь, а себя ломать? его в привилегированном положении оставлять, а себе ничего не дозволять? многочисленные смерти жирафов, людей, черепах, а мне тарантула жалей, «И призови меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня».

Куда ты попадешь и сможешь ли ты меня славить, я не знаю, но я тебя, Хэк, избавлю.

Из-за кого-то более достойного страстность бы моя укротилась, но из-за никчемного тарантула она… вылез.

Паскуднейший паучок.

Рад тебя видеть, старина Хэк, промолвил отец Онисифор.

Ну что же вы меня так, поморщился тарантул. Давайте мы с вами оговорим, что беседовать мы станем без фамильярности. Строго и дельно. Я не балагур, да и вам, духовному лицу, нечего. Вы вызвали меня спросить, вы или не вы?

Я или… а что я… а-ааа. Я ИЛИ НЕ Я ПРИВЯЗАЛ К СТУЛУ ЭТУ ДЕВУШКУ?

Мою девушку, поправил тарантул.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru