Дорогами Победы. 1945—2020. Международный Союз Писателей

Владислав Левитин
Дорогами Победы. 1945—2020. Международный Союз Писателей

Земляника

 
Бой замолкал. Всё глуше были звуки
той канонады, что вспугнула птиц.
Деревья разметали ветви – руки,
чужой бронёй поверженные ниц.
 
 
Бой затихал. За дальним косогором
дымился танк, уже не видно чей.
И третий взвод с израненным майором
переходил вброд небольшой ручей.
 
 
Разрывами встревоженные птахи
вернулись в лес, ища остатки гнёзд…
А он лежал, в распахнутой рубахе,
как – будто бы к земле сырой прирос.
 
 
Как – будто утомился, на мгновенье
забыв про грохот, вой снарядов, крик.
И на губах искусанных свеченье —
Как алый сок поспевших земляник.
 
 
Он видел мать с лукошком, полным ягод,
он помнил запах и медвяный вкус,
и как крестил тайком на Пасху дьякон,
и как шептал уверенно: «Вернусь…».
 
 
Застыло небо и умолкли птицы,
так, словно смерть их прервала полёт…
А кровь бойца, что по траве струится,
здесь снова земляникой прорастёт…
 

Память

 
Что наша память – коротка, непрочна…
Давно земля травою заросла,
там где былых воронок многоточья
и на крови замешена зола.
 
 
Давно в свои вернулись гнезда птицы,
и только свист их режет тишину…
Но никогда домой не возвратиться
отцам и дедам, павшим в ту войну.
 
 
Их имена не занесут в скрижали
и потеряют в спешке ордена…
Вновь где-то бой… А вы нам завещали:
«Война не повторится никогда».
 
 
Но память коротка. На нитке тонкой
висит судьба планеты всей, пока
кладёт цветов букет рука ребёнка
к могиле прадеда – солдата РККА…
 

Елена Пронь

Тебе, солдат, земной поклон

 
Попалось фото на глаза
На нём солдат, нелёгок путь…
Но не блестит в глазах слеза,
Хоть друга рядом не вернуть..
 
 
В его глазах застыла боль…
Земля в любви здесь не поёт,
А, словно, жертвует собой
И вместе с ним сама умрёт…
 
 
Он друга на своих плечах
Несёт до мирной тишины…
Погасший свет в его очах
Зажжётся там, где нет войны,4
 
 
Где радость и любовь живёт,
Куда стремится всей душой!
Святая вера мир спасёт…
Он расквитается с войной.
 
 
Тебе, солдат, земной поклон
За счастье мирной тишины!
За жизнь, за наш спокойный сон,
Где взрывов нет и нет войны…
 

Мик Александров

Орден

К очередной годовщине Курской битвы, участником которой был мой дед. Это его рассказ, который я слышал с детства, и попытался воспроизвести.


Моему деду, Абрамову Якову Ивановичу, посвящается…


Дни стояли жаркие и безветренные, да и то, июль на дворе. Если бы не война, самое время сенокоса, погода прямо балует, заготовить сена в такое лето труда не составляет.

Яков сидел на краю оврага, укрывшись от палящего, полуденного солнца под кустом орешника и ждал ездовых, которые не известно где болтались уже часа три, вместо того, что бы поторопиться привезти термоса с обедом. «Не найдут что-ли кухню», -размышлял он, «так ведь ездил сам с ними вчера, показывал, рядом со штабом, что там искать?»

Старшиной сто двадцати двух миллиметровой гаубичной батареи Яков стал недавно, весной, когда после второго ранения и удаления малой берцовой кости правой ноги его начисто списали из полковой разведки. Сначала было обидно, со своим взводом он просто сроднился, больше года вместе. Сколько вылазок за линию фронта, «языков» полтора десятка на счету. И вдруг старшиной, да ещё в гаубичную батарею. По фронтовым меркам гаубичники – глубокие тыловики, уж лучше бы полковая артиллерия, согласно военной специальности Яков как раз командир орудия, сорокапяток. Но приказ есть приказ, за шесть лет службы к дисциплине он привык.

И вот теперь они сидят в глубоком армейском тылу, третий эшелон. Сидят, конечно, весьма относительно, за последнюю неделю четыре раза меняли позиции, бойцы и командиры измотались по полной, перелопатили тонны земли. Если с первой позиции они нанесли удар по квадратам, ранним утром пятого июля, то потом просто переезжали с места на место, пока не оказались на склоне этого оврага, похоже на самом деле в глубоком тылу. В ближайшем к ним населённом пункте, под названием Молодечно, располагался штаб их тринадцатой армии. Там же находились и полевые кухни их полка, куда Яков и отправил за обедом двоих ездовых.

Звуки боя не стихали уже несколько дней. Через Молодечно двигались к передовой колонны танков, самоходок, тягачей с орудиями и орудиями на конской тяге. «Похоже бои идут очень серьёзные», – понимал Яков, «столько техники и народа не было даже под Сталинградом, а мы так в своём овраге и просидим.» Он поднялся взглянуть не видать ли ездовых, как вдруг с северной стороны позиций батареи увидел сначала столбы пыли, а потом танки. «Что это они к нам, через овраг?» – подумал Яков, и в это время передний танк резко остановился, покачивая стволом, пыль пролетела, и Яков явно рассмотрел:

– Ёлочки зелёные… немцы! – закричал он и рванул на позиции.

На бегу заметил, как четвёртое орудие осело на бок от взрыва, как огненные вспышки с комьями земли заметались по позиции батареи, как от третьего орудия несколько человек кинулись к НП.

– Куда, – заорал Яков, как будто его могли услышать, сам между тем тоже бежал к наблюдательному пункту.

Брёвна командирского блиндажа были разворочены и торчали в разные стороны. Сам комбат, капитан Дерягин сидел на дне хода сообщения, держась двумя руками за шею, сквозь пальцы сочилась алыми струйками кровь, и хрипел. Яков присел перед командиром:

– Танки, товарищ капитан, танки слева!

– К орудиям старшина, командуй, – прохрипел комбат, выплёвывая кровь. Затем окровавленной ладонью начал толкать Якова, показывая, куда тому надо бежать. Метнувшись по ходу сообщения в сторону позиций первого и второго орудия, старшина столкнулся с санитаром.

– Там комбат! – Махнул рукой в сторону НП.

– Знаю! – Проорал санитар, не останавливаясь.

Расчёт второго орудия, под командованием сержанта Димки Соколова уже разворачивал гаубицу.

– Батарея, орудия на прямую наводку! – скомандовал старшина.

– Знаю Яков, – Димка показал рукой, – давай к первому, там все необстрелянные.

Весь расчёт первого орудия сидел в окопе.

– Из мати вашу мать! – чего-чего, а виртуозно матерится старшина умел, – к орудию, в бога, душу, пере-мать.

Яков спрыгнул в окоп и начал выталкивать бойцов.

– Орудие на прямую наводку! – И, оттолкнув замешкавшегося наводчика, сам припал к панораме и начал бешено крутить ручку вертикальной наводки.

– Снаряд, снаряд, мать вашу, мухи сонные!

В это время грохнуло второе орудие, башня вырвавшегося вперёд лёгкого танка оторвалась и, сделав сальто в воздухе, улетела назад, сам танк, проехав по инерции еще немного, встал. Расчёт зашевелился, лязгнул затвор орудия, Яков поймал в перекрестье прицела гусеницу второго танка «Тигр».

– Выстрел! – «Тигр» крутанулся и тут же получил второй снаряд в борт от Соколова.

Ещё три танка и одна «Пантера», успевшие вползти в овраг, на секунду остановились и начали пятиться, продолжая посылать снаряд за снарядом по позиции батареи. Яков махнул наводчику:

– К орудию! – сам встав между первым и вторым расчётами командовал, – второе орудие по «Пантере», первое по замыкающему «Тигру», огонь!

Выстрелы почти слились, «Пантера» закрутилась, расстилая гусеницу, «Тигр» уходил за склон.

– Огонь!

«Пантера» густо задымила, экипаж выскочив укрылся за бронёй ближайшего танка. «Тигры» уходили. Когда ствол последнего танка скрылся за склоном, старшина скомандовал:

– Прекратить огонь!

В овраге смачно дымили «Тигр» с «Пантерой», да, нелепо уткнувшись в кусты, стоял лёгкий танк без башни.

– Вот это мы им дали, – молоденький сержант, командир второго орудия, растерянно улыбался, обводя глазами расчёт.

– Ага, особенно ты, – Яков беззлобно ругнулся.

Подбежал Соколов:

– Яков Иваныч, товарищ старшина… дым от «Пантеры», ничего не видно.

– Нормально, Дима, нормально. Случайно они на нас нарвались, к штабу шли, наверное. Потери есть?

– Я послал к первому и второму. Блиндаж командирский… первым выстрелом.

– Видел, Дерягин ранен, в шею.

Прибежал посланный Соколовым боец:

– Товарищ сержант, у первого расчёта шестеро погибших, двое ранены, легко, сами перевязались. У второго повреждено орудие, тоже двое раненых, остальные целы. Комбат ранен, осколок в горло, санитар сказал – легко, говорить только не может, замполит с командиром взвода управления и связист убиты.

– А где взводный огневого? – спросил Яков.

Младший лейтенант Зыков прибыл на батарею с последним пополнением, дней десять назад. Маленький, краснощёкий мальчишка, восемнадцати лет, прямо с курсов.

– Да вон, сидит в окопчике, плачет, маму зовёт.

Старшина с сержантом пошли к окопчику. Лейтенант сжавшись в комок сидел на дне и вращая глазами причитал:

– Я не хочу, мамочка, мамочка, я не хочу.

 

– Товарищ старшина, начальство! – Крикнули от первого орудия.

Яков развернулся и быстро направился к позиции первого. На батарею на скорости влетели три «Виллиса», из первого на ходу соскочил генерал, несколько старших офицеров выпрыгивали из машин. Старшина подобрался, поправил пилотку.

– Где комбат? – не дал доложить генерал.

– Ранен, товарищ член военного совета, – Яков генерала знал, весной в госпитале он вручал награды, в том числе и старшине Абрамову, медаль «За отвагу».

– Остальные?

– Убиты, товарищ генерал.

– Все?

– Командир огневого взвода, младший лейтенант жив, в окопчике сидит, испугался немного, пацан совсем, товарищ член военного совета.

– Кто командовал батареей?

– Старшина Абрамов! – вскинул руку к пилотке Яков.

– Орден! – генерал обернулся к офицерам и протянул руку, – орден!

Один из полковников открыл портфель и протянул члену военного совета красную коробочку.

– Спасибо, старшина, – генерал открыл коробочку и протянул Якову орден Красной звезды. – Спасибо, – и уже всем, – спасибо, товарищи артиллеристы, Всех к наградам, всех.

Двое бойцов подвели раненого комбата и усадили в одну из машин.

– Младшего лейтенанта сюда, – высокий полковник махнул, подзывая автоматчиков, приехавших с командирами.

Привели взводного и усадили рядом с комбатом. Машины развернулись и быстро поехали в сторону Молодечно.

На следующий день назначили нового комбата и офицеров, батарею пополнили личным составом. Всех участвующих в бою наградили медалями, член военного совета слово сдержал. Через месяц вернулся капитан Дерягин, только не на батарею, а в штаб полка. О судьбе краснощёкого младшего лейтенанта никто ничего не знал.

Ольга Якубовская

Эхо войны

 
Эхо все той же прошедшей войны
Звучно в груди отдается.
Ветры над полем все также вольны,
И память еще не сдается.
 
 
Окопы забыты в далеких местах.
Не хожены тропы к ним стали.
Цветы полевые на русских полях
Все раны давно зализали.
 
 
Воины, павшие, где-то лежат…
 
 
Это им песня поется!
Не повернется время назад.
Вечная Слава несется!
 
 
В сквере, под тенью плакучих ив,
Памятник ВОВ, погибшим…
Советский солдат вечно жив!
В горячем бою победивший…
 
 
Герои той самой страшной войны
Покоятся в рамках гранита.
Деды, отцы, мужья, сыны —
В списках… по алфавиту!
 

Надежда Кубенская

Дети, опаленные войной

Памяти моей мамы посвящается


 
Дети, опаленные войной,
 
 
Сколько боли в жизни вам досталось…
 
 
Подвиг ваш бесценен, он – святой.
 
 
Память бы сберечь – такая малость.
 
 
Холод, голод, страха пелена —
 
 
Вот, что суждено познать вам в детстве..
 
 
«Ну, когда же кончится война?» —
 
 
Ребятня молила по соседству.
 
 
На станках работа дотемна —
 
 
Исторический урок мальчишкам…
 
 
Не до игрищ, не до весела —
 
 
На пайки все меря величины.
 
 
Помню, как рассказывала мать,
 
 
Сдерживая праведные слезы,
 
 
«Каравашек хлеба» мог отдать
 
 
Брат, что навещал порой в морозы.
 
 
Школьная наука тяжело
 
 
Отдавила худенькие плечи.
 
 
Тридцать километров – по прямой
 
 
Ты попробуй прошагать за вечер…
 
 
Старшая сестра – как рулевой,
 
 
Молодость сгубив на лесопилке,
 
 
Посылала деньги на постой.
 
 
А себе что взять? – одни опилки.
 
 
Милые подранки той войны,
 
 
Не дождались вы отцов с Победой,
 
 
Выстояли вы в объятьях тьмы —
 
 
Честь вам и хвала за все, за это.
 
 
Наши деды – ваши, знать, отцы,
 
 
Не скупились жизнь отдать за волю,
 
 
Чтобы ни зверье, ни подлецы
 
 
Не отняли русское раздолье.
 
 
Дети, опаленные войной,
 
 
Я хочу вам в пояс поклониться,
 
 
Пусть опять весеннею порой
 
 
С фотографий смотрят ваши лица.
 

Сергей Грошев

Могила Неизвестного солдата

 
Когда монумент открылся,5
Дед мой, простой мужик,
Искренне удивился —
Кто ж там тогда лежит?
Дорого далась Победа
Нашей огромной страны,
Как и у многих, у деда
Брат не вернулся с войны.
Не было похоронки,
Не было похорон,
Я деду сказал негромко —
А может быть, это он?
Дед на мгновенье замер,
Как-то немного сник,
И повлажнев глазами,
Смысл монумента постиг:
Много их, ох, как много,
Что не вернулись домой,
Осталось лежать по дорогам
Этой поры лихой,
И сквозь потери стон
Тех, кого нет дороже,
Может быть, это он —
Каждый подумать может!
Светлые души их
Греет пусть это пламя,
Словно звенящий мотив —
Слава и вечная память!
 

Мария Целуйко

Не вернулся с войны

Посвящаю моему дяде Ивану Скуратову, погибшему под Ржевом


 
Бои подо Ржевом сродни мясорубки:
Кладбищ без могил, леденящая грусть.
Секира нещадной войны: трупы, трупы.
Родная Отчизна! Избитая Русь…
Звучат над полесьем густые раскаты,
Сорвалась с цепи ненасытная смерть.
И падают в снег молодые ребята,
И кружит, и вертит войны, коловерть.
В разгуле надсадно- кипящего фронта
Вдруг вспыхнул внезапностью миг тишины.
Раздвинулась ярко черта горизонта.
Боец молодой не вернется с войны…
Ах, сколько тобою еще не долюблено!
Остался ты в памяти нашей юнцом.
На ржевской земле, у деревни Нелюбино
Ты насмерть сражен был немецким свинцом.
Метель разгулялась уже на рассвете,
В сугробы сбивая снега на логу.
Ты в сорок втором был убит… Не приметен,
Остался лежать на холодном снегу.
Рвут землю на части глухие разрывы,
Смешались в едино смерть, доблесть и жизнь.
Над каждым погибшим кружил сиротливо
Снег белый. И ветер свистел всё: «Проснись!»
И горя людского ничем не измерить,
И беды ковшом никаким не испить.
В победу тогда было сложно поверить.
Но знали- нельзя ни на шаг отступить.
Снег белый слетает с небесного сита.
Набатом гудит вековечная весть:
Никто не забыт! И ничто не забыто!
Что было! Что будет! Что помним! Что есть!
 

Светлана Колина

Память

Евдокии Носаль посвящение


 
Птицей подбитою на землю пав, крича,
В горле застывший стон, сучья, кровь берёзы.
Ногти скребут. Под обломками кирпича
Сын… он родился…. был…. каменеют слёзы.
В небе свинец смертоносный, утробный гул.
Нет, так не может быть, здесь родное место!
Жуткий зловещий вой, свист игольчатых пуль,
Адский огонь, в нём… дети…… жители Бреста.
Как тут привыкнуть, пройдя через боль потерь,
Вгрызться, вцепившись в жизнь, стать для всех свечою?
Яростно давит всё, рвётся фашистский зверь,
Чёрная туча, мрак глухою стеною…
Ночь, взлёт, заданье, послушный руке штурвал,
Пламя зениток, пике, кинжал-прожектор.
Это не важно: бешеный злобный шквал,
Бой, как спасение, выжженный остров пепла.
Штурман одной рукой держит за воротник,
Тело обмякло и навалилась тяжесть,
Купол качнулся осколком льда, слабый крик,
Там впереди свет: поле белых ромашек.
Надо… за всех и сражаться, и просто жить.
Солнца прощальный луч, раскололось небо.
Надо… за всех, кто умел и хотел любить.
Алой рекой рассвет…. соль… краюшка хлеба.
Сколько их… девочек, жён, матерей, невест…
Их молодыми глазами смотрит вечность.
На обелиске с звездой выжжен пламенем крест,
Память… уходящая ввысь бесконечность…
 

Маркус Дольчин

Минута молчания

 
Поминание людям так важно,
ведь в судьбе неизвестности нет:
с человеком случится однажды-
посетит непременная смерть.
 
 
Так и что же тогда? Всё забыто?
Всех зарытых покроет трава!?
А живые с приходом корыта
вдруг забудут, что совесть права?
 
 
Мы же помним- с улыбкою кроткой
в детстве мама, с любовью до дна,
со своею врождённой заботой
укрывала в кроватке для сна.
 
 
Что же сложного- вспомнить погибших,-
всех, отдавших двужильность стране,
смертью жизнь на земле сохранивших
в той зловещей, кровавой войне.
 
 
Эта память для каждого свята:
на полях здесь остались лежать,
утверждая присягу солдата,
защитившие Родину- Мать.
 
 
Тем событиям преданно внемлю:
разве можно людей не любить,
сохранивших народы и землю,
на которой вольготен свой быт?
 
 
Мы зажжём поминальное пламя-
пусть оно негасимым горит!
Помолчим, где приспущено знамя,
в тишине нам душа говорит:
 
 
-Остановлено Зло это вами,
над Россией восход вновь зардел…
Мы укроем погибших словами,
что идут из достойных сердец.
 
 
Ложных клятв и слащавых поминок
не узрят супостаты, а стыд
не позволит пройти быстро мимо
той могилы, где воинство спит.
 
 
Я ведь помню, что в детстве напевном,
избежав катаклизменных бед,
про себя в том порыве душевном
у Кремля мы давали обет:
 
 
-Вспоминать их стараться почаще
и на небе не будет обид…
Неизвестный солдат, здесь лежащий,
Тишиной молчаливой укрыт.
 

Сергей Даштамиров

«Поднимусь из безвестной могилы…»

 
Поднимусь из безвестной могилы,
Осмотрюсь среди майского дня.
Что вы здесь без меня натворили,
Как живёте теперь без меня?
 
 
Я от Волги дошёл до Берлина,
Гнал взашей всю фашистскую мразь.
Не дожил до рождения сына —
Мне его бы увидеть хоть раз…
 
 
Расписался на стенах Рейхстага
И с Победой – мечталось – домой!
Но просила о помощи Прага…
Там и пал – на Восток головой.
 
 
Нас Европа встречала цветами:
Венгр и чех, и румын, и поляк…
И на Эльбе мы с янки братались —
Что теперь с побратимом не так?
 
 
Помню радость победного мая,
И улыбки на лицах друзей…
Может быть, понапрасну людская
Кровь лилась ради нынешних дней?
 
 
Столько лет я зарыт на чужбине —
Место это не знает семья.
Я сквозь боль, я сквозь ад – до Берлина…
На Рейхстаге есть роспись моя.
 

«Прости, солдат!..»

 
Прости, солдат!..
Нет, не достоин я прощенья,
И ты ко мне по праву будешь строг…
С недавних пор в душе опустошенье:
Твою Победу я не уберёг…
Проиграна незримая война,
На карте нет Советского Союза,
Есть в том моя невольная вина,
Что давит сердце мне тяжёлым грузом.
Прости меня, любимая страна…
 

Глоток воды

О масштабах прошедшего боя можно было судить по количеству трупов, оставшихся после него. Это был скоротечный встречный бой, в котором победа не досталась никому: обе противоборствующие стороны отошли на исходные позиции и заняли оборону.

Катя Донцова, санинструктор восьмой роты, на фронте третьи сутки, и в такие переделки ещё не попадала. Сейчас она оказалась в неглубокой воронке от артиллерийского снаряда. Рядом капитан Дериглаз – командир третьего стрелкового батальона. Ему лет 26—27, но из-за седины, покрывшей голову, выглядит на все сорок. Луч полуденного июльского солнца отразился от ордена Красной Звезды на окровавленной гимнастёрке. Осколком снаряда капитану срезало левую руку выше локтя и он, стиснув зубы, едва сдерживает стоны.

 

Быстро наложив жгут, чтобы остановить кровотечение, Катя поднесла флягу с водой к пересохшим губам комбата.

Тут отчетливо раздался стон другого раненого, где-то совсем рядом.

─ Не надо, сестричка, ─ едва слышно прошептал офицер, ─ ползи к нему…

Как только Катя выкарабкалась из воронки, с немецкой стороны «заработали» пулемёты. Видимо фашисты её заметили. Наши ответили.

К пулемётным добавились автоматные очереди и стрельба из винтовок. Интенсивная перестрелка продолжалась минут двадцать. Она не давала поднять головы и заглушила стон раненого. Смертельный страх сковал восемнадцатилетнюю девушку, но, вспомнив о раненом, она оторвалась от земли и коротким броском метнулась в сторону ещё дымящегося немецкого «тигра». Вражеский танк послужил хорошим укрытием – перестрелка вновь возобновилась. Катя осмотрелась. Неподалёку, примерно в том направлении, где по её предположению, должен быть раненый, чернела воронка. Кто-то учил Катю, что для передвижения на поле боя следует использовать воронки: «Снаряд не попадёт дважды в одно и то же место».

Вспомнив эту нехитрую военную науку, девушка поползла к воронке, всем телом вжимаясь в раскалённую июльским зноем и недавним жарким боем землю. Вскоре она была на краю воронки и, поджав коленки, скатилась на дно. На этот раз ей повезло: раненый был здесь – дальше ползти не придётся. Из-под простреленной каски выбился смоляной чуб, закрученный на казачий манер. Над верхней губой едва обозначившиеся усы – видимо, недавно решил отращивать. Что-то смутно знакомое померещилось Кате в перепачканном кровью и копотью лице молодого солдата. Он выглядел всего на год-два старше девушки.

─ Пить, пи-и-ить, ─ прошептал он.

Катя потянулась за фляжкой, как вдруг раздался звук, напоминающий предсмертный вопль раненного зверя, но она точно знала: это был человек. Ещё один раненый нуждался в её срочной помощи.

─ Ползи, казачка, ─ услышала она, ─ из-под смоляного чуба на неё нежно смотрели пронзительно синие глаза, ─ ползи…

Солдат ласково коснулся Катиной руки и глазами указал в ту сторону, откуда раздавался стон.

В это время стрельба утихла, и санинструктор быстро заработала локтями и коленками, сбивая и расцарапывая их.

Старшине Андронику Мовсесяну её помощь уже была не нужна. Это он учил Катю использовать воронки на поле боя. Теперь же лицо его было искажено предсмертными муками, а в руках он держал свои вывалившиеся из брюшной полости внутренности. Старшина был мёртв.

Ужасное зрелище повергло девушку в шок, но её не вырвало, как это нередко происходит в таких случаях. Катя вспомнила, как по-отечески тепло встретил её старшина, когда она пришла в роту. И вот теперь его нет – доброго мудрого человека. С какой любовью рассказывал он о своей жене Гаянэ, о двух малютках-близняшках – своих дочурках Нунэ и Нино, о сыне – лётчике Армене, воюющем где-то на соседнем фронте.

Слёзы хлынули сами собой. Катя не стала сдерживать рыданий. Какое-то время она плакала, упав ничком на землю. Наконец, немного успокоившись, она ползком направилась к воронке, где остался раненый казачок – так Катя мысленно окрестила солдата, лицо которого показалось ей знакомым.

«Казачок» лежал, стиснув побелевшими пальцами противотанковую гранату, но тело его было уже бездыханно. Только синие глаза отражали небо, а на умиротворённом лице застыла счастливая улыбка. Из расстёгнутого нагрудного кармана гимнастёрки выглядывал краешек сложенного вчетверо тетрадного листка.

Девушка аккуратно извлекла его, бережно развернула и вздрогнула, прочтя первую же фразу:

«Милая Катюша! Прости, что так и не смог тогда, на школьном выпускном вечере, признаться тебе в своих чувствах. Только здесь, на фронте, я понял, как сильно мне тебя не хватает, как сильно я тебя люблю!

Ну вот! Поступила команда: «Приготовиться к атаке», – допишу после боя!»

«Господи! Это же Егор Чернов! Егорушка!» ─ узнала Катя своего одноклассника. С ним она танцевала на выпускном. К ней адресовано это недописанное солдатское письмо.

Катя закрыла синие глаза казачка, поцеловала их и, обливаясь горючими слезами, поспешила на помощь к Дериглазу.

Комбат тоже уже был мертв. Здесь, на дне воронки, уткнувшись в плечо мертвого капитана, девушка дала волю своим слезам. Выбившаяся из сил, она рыдала навзрыд, совсем по-детски, размазывая кулаками по лицу грязные потоки слёз. Её горе и отчаяние усиливались ещё и оттого, что Катя так и не смогла помочь никому из раненых.

«Надо вытащить Егорку», ─ решила девушка и поползла к своему однокласснику уже достаточно более проворно. Проползая мимо груды тел, Катя снова отчётливо услышала чей-то стон. Он раздавался из-под тел. Девушка с трудом растащила несколько трупов, под которыми обнаружила ещё живого, стонущего человека. Весь он – лицо, и руки, и обмундирование – был перепачкан кровью, своей и чужой.

«Вот он, раненый, которому она поможет!» ─ радостно ёкнуло сердце девушки. Она почувствовала, как сразу прибавилось сил. Катя отстегнула флягу с водой, отвинтила крышку и поднесла к губам раненого.

Вдруг что-то выбило флягу из её рук и больно ударило в плечо. «Шальная» пуля прошла сквозь мягкие ткани. Не обращая внимания на ранение, санинструктор подняла простреленную флягу. В ней почти не осталось воды. Потрескавшаяся земля быстро впитала пролитую влагу.

Последний глоток достался раненому. «Танька!» ─ пролепетал он и потерял сознание.

─ Не Танька я – Катя! – возразила девушка и, взвалив раненого на свои худенькие плечи, поползла к «нашим» траншеям. ─ «А за Егоркой я ещё вернусь», ─ решила она.

«Наши» дважды обстреляли её, но вовремя узнали – своя.

В первую траншею Катя свалилась вместе с «грузом» почти без чувств. Последнее, что она услышала: «Кого ты притащила, Донцова? Это же фриц!»

Катя очнулась к утру, часам к четырём, в штабной землянке командира полка майора Антоненко. Здесь же был незнакомый старший офицер. Девушка подскочила и приняла строевую стойку.

─ Полковник Бессонов, начальник штаба дивизии, ─ представился незнакомец. ─ Так вот ты какая, Катя Донцова, ─ полковник по-отечески обнял девушку и поцеловал её в темечко!

─ Спасибо тебе от Родины, дочка! – тепло продолжил начштаба и раскрыл ладонь. ─ Получи, заслужила!

На ладони Бессонова лежал орден «Красной звезды», точно такой, как у комбата Дериглаза – её первая боевая награда!

─ Спасибо, ─ не по уставу ответила девушка, смущаясь.

«Фриц», которого Катя притащила с поля боя, оказался офицером Абвера, при нем были важные документы, которые срочно отправили в штаб фронта. Через три дня на этом участке наши войска перешли в наступление.

«Танька!» ─ в это простое девичье имя превратилось немецкое «Danke» ─ спасибо. «Фриц» благодарил Катю за тот самый – последний глоток воды из простреленной солдатской фляжки.

4«Погасший свет в его очах Зажжётся там, где нет войны…» – подразумевается свет Вечного огня.
5– имеется в виду открытие мемориала памяти «Могила Неизвестного Солдата» в 1967 г. в Москве.
Рейтинг@Mail.ru