Чижик-Пыжик

Ольга Владимировна Писаренко
Чижик-Пыжик

Между тем Сева тоже думал, что было бы неплохо сейчас встретить Ленку. И шел по улице Марата. Год назад он знал одно: он любит Ленку, но не так, как советский парень должен любить подругу, а как-то иначе, он не понимал, как. У него никого не было, кроме Ленки. Он никого не знал и не хотел знать, потому что опасался всех остальных людей. Только Ленка была для него живой, родной и понятной, и оживляла своим присутствием все вокруг. Без нее он чувствовал себя будто среди говорящих манекенов. Он понимал, что это не правильно, что он ей ничего не может дать, что дает только она, а так не должно быть. Ему хотелось куда-то уйти, чтобы во всем этом разобраться, чтобы понять, кто он такой, что значит – человек, и как надо любить. Он мечтал уйти в поле или в лес, так, чтобы голову накрывал голубой купол неба, а дыхание улетало бы в бесконечность. Он пытался ощутить себя живым в живом мире, но ему это плохо удавалось.

Учился Сева слабо, но старательно, при этом имел хилое здоровье. Считалось, что лучше всего ему поступать в техникум на бухгалтера после 10 класса. Его это вполне устраивало: почему бы и не бухгалтер? Главное – все решено, и не надо ни о чем беспокоиться. Но то, что он живет среди манекенов и знает только одного живого человека, не давало ему покоя. Начав однажды отыскивать и складывать в рифмующиеся строчки важные для себя слова, Сева почувствовал пьянящую прелесть этого занятия, но кроме первого опыта, где упоминался запах кислой капусты на лестнице, ничего достойного запоминания Сева так и не сочинил.

В конце апреля 1976 года, когда Сева последний год жил в Мартышкино перед планируемым поступлением в экономический техникум, в ночь с пятницы на субботу он дежурил по младшей спальне – помогал нянечке, похожей на уточку, укладывать спать малышей. Эта нянечка была единственной, кто разрешал детям брать с собой в постели игрушки, за что дети ее нежно любили и в благодарность засыпали быстро. Дежурить в ее смену не составляло труда. Среди игрушек были всеобщие любимцы, поэтому нянечка-уточка строго следила за тем, чтобы все спали с ними по очереди. Среди любимцев выделялась большая и почему-то белая, довольно замусоленная, обезьяна с желтыми лапами, ушами, мордочкой и хвостом, она была королевой всех игрушек, а самыми мелкими ее подданными числились четыре маленьких красных пластмассовых крокодила. Когда обезьяна сердилась, она била их своей могучей желтой лапой по красным хвостам, и они разлетались в разные стороны. Дети любили эту игру, а все взрослые, кроме нянечки-уточки, за нее ругали и называли ее безобразием. Так было и в Севином детстве, и теперь, когда он топтался на пороге взросления в слепых поисках жизни на Земле.

«Я, Уткина Мария Дмитриевна, забираю воспитанника Агалакова Всеволода с 24 по 25 апреля к себе в гости, с тем, чтобы свет повидал, ручаюсь и т.д.», – выписывала нянечка аккуратным почерком на сером листочке в клеточку в то время, пока дети засыпали в обнимку с игрушками под Севиным присмотром. Она давно хотела это сделать, но не решалась. А теперь до его отъезда оставалось всего два месяца, надо успеть. Зачем ей нужно было приглашать к себе в гости Севу и показывать ему белый свет, она не знала. Ей было жаль этого тихого мальчика, вот и все.

По воскресеньям нянечка ездила на электричке в церковь, так она привыкла, так делал ее отец, бывший священник и бухгалтер при советской власти. В церкви работал его друг юности. Они не молились, но отец заставил дочь в свое время выучить три молитвы, две большие и трудные, а одну легкую и приятную, хотя тоже малопонятную. «Символ веры» и «Отче наш…» со временем забылись, а «Богородицу» Мария Дмитриевна зачем-то решила запомнить и повторять время от времени. Она не имела склонности анализировать ни свои, ни чужие поступки, и все происходящее всегда казалось ей немного удивительным. В церкви она обычно крестилась перед распятием и мысленно просила советскую власть не мучить никогда людей так, как мучили бедного Христа римские наместники. А «Богородицу» она читала дома перед окошком, вслух, посылая слова утреннему небу.

Визит к нянечке действительно открыл Севе белый свет, и молитва в солнечных лучах стала апофеозом этого открытия. А началось все с субботнего вечера. Они легли спать, нянечка в комнате, а Сева на кухне, на раскладушке. Свет был погашен, и в темноте громко тикал будильник. Сева слушал его так, как слушают чарующую музыку, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Новый запах, не капусты, не сдобы и не кипяченого молока, а всего вместе, смешанного с каким-то лекарством, свежей постелью и шерстяным одеялом, убеждал его, что жизнь везде примерно одинаковая. Лунный свет, льющийся через верхнюю, не завешенную часть окна, добавлял, что она везде прекрасна, а будильник со знанием дела неустанно вторил: «Это так, так, так…» В шесть часов утра они позавтракали странными, алого цвета яйцами и круглым сладким хлебом, политым чем-то белым, после чего нянечка повернулась к быстро светлеющему окну со словами: «Богородица, дева, радуйся…» Сева сразу понял, что радоваться, действительно, есть чему, ведь только вчера тот же самый кусочек неба, к которому теперь обращалась нянечка, сообщил ему, что жизнь прекрасна. Сева с тихим удовольствием повторил за нянечкой странные слова, а потом они поехали в церковь. Дорогой нянечка говорила Севе про праздник Пасхи, но так тихо, что он ничего не смог разобрать. В церкви торжественно пели, но где находился хор, Сева не понимал. Рядом с ним стояли похожие на нянечку старушки в платочках, крестились и радовались. Сева тоже радовался, раз так здесь принято. После окончания праздника к ним подошел священник и деловито спросил: «Это и есть юноша Всеволод?» Нянечка кивнула. Сева был изумлен тем, что о нем знает человек, говорящий в загадочном месте на непонятном языке с обычными старушками. А через четыре месяца он стал семинаристом. Ему не пришлось ни с кем объясняться, потому что с его хилым здоровьем и слабыми способностями он мало кого интересовал.

Теперь он сворачивал с улицы Марата на Боровую в ничем не обоснованной надежде встретить Ленку. За год учебы в Семинарии он сильно изменился: люди перестали казаться ему манекенами, с каждым днем они становились все роднее и понятнее, как будто все они были Ленкиными братьями и сестрами или родственниками нянечки, с которой он виделся каждую неделю. Себя он ощущал их верным и надежным другом, который однажды обязательно пригодится им, даже если они об этом пока не подозревают. Он шел и думал, что теперь он точно может сказать, что он – не сирота, и никогда им не был, теперь ему есть, чем поделиться с Ленкой, только ее рядом нет. Поскольку Сева тоже шел пешком от самой семинарии, от Александро-Невской лавры, то на Боровой они оба почувствовали усталость. Ленка свернула на улицу Константина Заслонова, чтобы выйти на Лиговский и сесть в какой-нибудь транспорт. То же самое сделал Сева десятью минутами позже. Ленка добралась на трамвае до Московского вокзала, пересела на автобус и поехала по Старо-Невскому. Она не знала, что на конечной точке этого маршрута вероятность встретить Севу была максимальной, она не предполагала, что Лавра – это не только кладбище. Сева ехал за ней следом, уверенный, что очень скоро он обязательно найдет Ленку.

На Лаврском мостике сидело двое нищих. В одной из них Ленка узнала мать. Она предложила ей поехать на Московский вокзал, чтобы вместе поужинать в придорожном кафе и отметить ее 49-ый день рождения, прошедший чуть больше месяца назад. Мать согласилась, она давно не видела Ленку и была рада встрече. Они сели на площади Александра Невского в тот самый автобус, который привез Севу и теперь вышел на кольцо. Несмотря на свое непопулярное в советской стране занятие, мать не была ни оборванной, ни грязной, не была она и голоднее других, потому что близнецы всегда оставляли ей в комнате на столе еду. А раз в месяц – по 10 рублей со своих стипендий. Они оба учились в консерватории по классу скрипки.

В комнате Африкановых на Фонтанке по-прежнему ничего не изменилось, кроме того, что Ромка забрал оттуда свои вещи. Когда это случилось пять лет назад, близнецы предложили занять Ромкин секретер дяде Стасе. К тому времени они уже несколько лет как называли его «папой», но только между собой и в школе. Дядя Стася вел активную родительскую жизнь, поэтому учителя часто говорили: «Передайте папе, попросите папу, принесите записку от папы…» Тетя Люся же всегда оставалась тетей Люсей, ни на что большее она и не претендовала.

С возвращением в дом родной матери, Петя и Коля подумали, что у них теперь сложится большая и дружная семья. Идея мести к тому времени была уже опровергнута жизнью. Но очень скоро выяснилось, что мать появилась не до конца, что она постоянно куда-то исчезает, а их жизнь все так же течет под контролем тети Люси и с помощью дяди Стаси. А потом Ромка увез свои вещи, и в тот вечер Коля за ужином произнес: «Можно бы было в секретер к нам в комнату папины тетрадки положить…» Дядя Стася опустил голову и не мог сдержать улыбки, он знал, что речь о нем, но боялся в это поверить, к тому же для него явилось сюрпризом, что дети знают о существовании «его тетрадок». Освоив нотную грамоту, дядя Стася стал писать музыку, это были маленькие простые пьески, которые он записывал в обычные тетради в клеточку, предварительно разлиновав их. Использовать специальные нотные тетради для своих сочинений дядя Стася стеснялся. Свое занятие он от мальчиков не скрывал, но и не афишировал. Поскольку у него работала только левая рука, почерк был крупным и не ровным, исписанных им тетрадей набралось уже пять штук. Все же этого было маловато для целого секретера, поэтому дядя Стася мотнул головой и сказал, что его тетрадки могут полежать в любом месте, не так уж их много. Но Петя резонно заметил: «Ты будешь жить, и их будет становиться все больше!» В этой фразе дяде Стасе доставляла удовольствие каждая буква, но в особенности первые две: «ты»! Он готов был обнять мальчиков и расцеловать, но стеснялся тети Люси, поэтому просто сказал: «Хорошо!»

 

В Ленинграде стояли белые ночи и цвел жасмин. В девять вечера на Московском вокзале еще можно было купить пирожки, хотя уже и не горячие. Мама знала, где буфет, и до которого часа он работает, а также, когда и куда отходят поезда, могла даже предположить, с какой платформы. Она любила проводить время на вокзалах.

– Здесь не одиноко и всегда можно с кем-то перекинуться парой фраз. Я хожу сюда, чтобы поговорить с людьми. Главное – точно знать, что ты здесь делаешь и какая у тебя дальнейшая цель. Сейчас мы, например, пришли проводить моего брата и твоего дядю в Свердловск, поезд у него в 22.40. Он приезжал к нам в гости, мы его проводим, а потом надо не забыть позвонить его жене, чтобы встречала.

– Почему нельзя просто поесть пирожки и посмотреть на поезда?

– Потому что у человека должна быть цель, иначе он – бродяга, опасный и разлагающий общество.

– По-моему, это глупо.

– А по-моему, очень умно. Если у человека нет цели, его может занести куда угодно, в том числе в преступность, беззаконие и алкоголизм. А когда по стране начнут бесцельно шататься толпы преступников и алкоголиков – ничего хорошего не жди. Это мысль нашего участкового, и я полагаю, что он весьма неглупый человек.

– Что ж ты тогда не выберешь себе цель?

– Как «не выберешь»? А что я тебе про дядю только что говорила?

– А по-настоящему?

– По-настоящему я планирую по осени улететь с утками в теплые края. Сейчас как раз договариваюсь.

– Возьми меня с собой.

– Тебе еще рано. Как там твой лук?

– Воняет.

– Сочувствую.

– А откуда ты про него знаешь?

– Ромочка сказал. Он очень переживает за тебя, и за меня, да еще и ребеночек у него не совсем здоров: улыбается все время, только врачи опасаются почему-то, что он может не встать на ножки. Но ты не пугайся, с твоим все будет хорошо.

– Уже так заметно?

– Не так, но…

– Не говори Ромке.

– Не скажу. Ему очень тяжело сейчас, если он еще про это узнает, совсем расстроится.

– Не узнает.

– Тебя из общежития не выгонят?

– Нет.

– Если выгонят, приходи домой. Попросим дядю Стасю с его стервой переселиться к мальчикам в большую комнату, а тебе отдать маленькую.

– Нам.

– Вам.

– Я имела в виду с тобой.

– А я имела в виду с ней.

– Это мальчик.

– Кукловод сказал?

– Нет, сама знаю. Я туда не приду. Пусть они там живут, как хотят.

– Я тебя понимаю. В нашей комнате все как прежде, только все равно она чужая. Хорошо, что мальчики этого, кажется, не чувствуют.

– По-моему, они предатели.

– Твой дед воевал и однажды встретил своего соседа-немца среди предателей, и поручился за него, и все остались живы: и дед, и сосед-немец.

– Так он на самом деле был предатель?

– Никто не знает. Папа говорил, что ему было все равно, просто очень захотелось спасти человека, раз подвернулась такая возможность на войне, где все друг друга уничтожают. А они – твои братья. Тебе бы надо радоваться за них, и все.

– Это трудно. Такие голубоглазые ангелочки – и предатели.

– Они никого не предавали, они меня кормят, и деньги дают, и даже улыбаются мне. И вообще – у каждого человека свой кусочек правды.

– Вот это новости! И у Гитлера, может быть?

– У каждого.

– И у тети Люси?

– И у нее.

– И ты ее простила?

– За заявление – да.

– А за что «нет»?

– За дядю Стасю. Она его не любила, зачем же было выходить замуж!

– А почему ты за него не вышла?

– Он не звал.

– Вот и Сева меня не позвал.

– Я не знаю, что делать. Раньше думала – надо ждать. Вот и дождалась тетю Люсю.

– А почему ты назвала меня Леной?

– В честь Ленина.

– Хватит шутить.

– Я не шучу. Я люблю добрых людей, а он всегда так по-доброму улыбается с портретов. Ну и еще в честь Елены Троянской, потому что она была самой красивой женщиной на свете. А почему ты вдруг об этом спросила, думаешь, как назвать свою дочку?

– Сына.

– Ну и какие варианты?

– Владимир, в честь Ленина.

– Хватит шутить.

– Он будет наполовину кубинцем.

– Здорово! Тогда назови Федей.

– В честь Фиделя? А отчество?

– Вот с этим трудно. Вы-то у меня все Александровичи и Александровны, а у тебя имя не универсальное.

– А почему тебя назвали Александрой?

– В честь Пушкина, я же с ним родилась в один день. И акушерке показалось, что я на него похожа. А как зовут твоего кубинца?

– Серхио.

– Тогда Федор Сергеевич. Студент?

– Нет, моряк.

– Романтично. Жаль, что ты не выучилась.

– Успею еще.

– Вряд ли. Скорее будешь бродяжничать, как я. Раньше так можно было, но советская власть это запрещает.

– А почему ты бродяжничаешь?

– А почему ты не пошла сегодня в общежитие?

– Просто хотела погулять.

– Вот и я просто гуляю. Если хочешь – пойдем обратно в Лавру, там никто не спросит, что мы делаем.

В ночь с 8 на 9 июля они прогуляли до шести часов утра, пока не начали ходить троллейбусы. Ленка тогда видела маму в последний раз. Они бродили в молочном свете белой ночи мимо могил, вокруг церкви и вдоль невысокого длинного желтого домика, на одной из дверей которого был приколот тетрадный листочек, на котором Ленка могла бы, если бы обратила на него внимание, прочитать «Православная духовная семинария». Все окна этого домика были погашены, но Сева не спал, он молился до шести часов утра за Ленку, за то, чтобы она была здорова и счастлива, и чтобы она его поняла, простила и отпустила, потому что он хочет и может посвятить всю свою жизнь служению Господу.

В шесть часов утра 9 июля 1977 года Ленка с мамой вернулись на троллейбусе к Московскому вокзалу, откуда Ленка пересела на грохочущий в утренней субботней тишине трамвай, а мама пошла пешком до своего дома на Фонтанке. В квартире Африкановых-Нежновых все спали, кроме дяди Стаси. Когда Александра Африканова крадучись открыла своим ключом свою старую дверь в коричневой обивке, которую делал ее отец; Станислав Нежнов, сияющий и смущенный, зашептал ей в прихожей: «Я давно Вас жду», – и протянул голубой бумажный прямоугольный листочек – пригласительный билет на концерт студентов Ленинградской консерватории на 2 лица.

«Люся уехала в деревню, у нее отпуск. Концерт в воскресение. Вы должны пойти, там будут играть Ваши дети, не уходите, пожалуйста, никуда до завтра, останьтесь в комнате, мы с мальчиками принесем Вам все, что попросите», – с этими словами Станислав Нежнов протянул ей мягкий бумажный сверток. Александра воткнула в скрепу висящего в прихожей зеркала пригласительный билет и развернула его. В свертке оказалось темно-синее кримпленовое платье с тремя серебристыми пуговицами. «К нему нужны туфли», – строго и деловито произнесла Африканова. Станислав подал ей стоящую рядом на табурете коробку.

В 49 лет с диагнозом «алкоголизм» Александра Африканова оставалась красивой. В концертный зал консерватории они со Станиславом Нежновым поехали вместе. Всю дорогу оба молчали. На площади Труда Нежнов предложил выйти и пройтись до Театральной пешком, так как у них еще оставался небольшой запас времени. На мосту через Мойку Нежнов остановился.

– Я знаю, что это невозможно, но я должен попросить прощения.

– Хорошо.

Нежнов помолчал, собирая остатки решимости, и голос его зазвучал даже чуть громче:

– За себя и за Люсю.

– Хорошо.

– Ничего хорошего нет в том, что случилось, но оно случилось.

– Да.

– Ваши дети – это Ваши дети, но…

– Но они и Ваши тоже, я понимаю.

– Нет, дело не в этом, а в том, что они смогли пережить то, что случилось…

– Не все. У меня их было четверо, а Вы говорите только про двоих.

– Да.

– Впрочем, никто не знает, что было бы, если «бы». Наша семья изначально была карточным домиком.

– Почему бы Вам не…

– Нам пора.

«А. Вивальди «Концерт для двух скрипок с оркестром ля минор», солисты Петр Африканов и Николай Африканов» – прочли одновременно на одной программке Станислав и Александра. В напряженном ожидании они заняли два крайних свободных места в шестом ряду справа. Из восьми заявленных произведений концерт для двух скрипок стоял первым номером. Вивальди был любимым композитором Станислава Нежнова, Петя с Колей об этом знали. Александра же знала наизусть первую часть концерта, она разучивала ее в 14 лет, отчаянно и остервенело, в обстоятельствах, которые предпочитала не вспоминать. Она помнила, что самое главное – самое начало, когда надо как бы ступить коньками на очень тонкий лед и не провалиться, и заскользить по нему. Ей казалось, что играть сейчас будет она сама. Она закрыла глаза и ждала. Фонтанку сковало льдом, она спустилась на коньках к самой кромке – и – понеслась.

За три скользящих шага она проносилась от одного моста до другого, потом выкатилась на Неву, пронеслась под мостом Лейтенанта Шмидта, Дворцовым, Кировским, вернулась на Фонтанку, проскользила мимо Летнего сада, выехала из-под моста Белинского, увидела слева свой дом и замерла вместе со всем залом в ожидании второй части. И тут лед исчез, она оказалась лежащей в лодке и смотрящей в небо. С неба сыпал снег, то крупными, то мелкими хлопьями. Лодка слегка покачивалась на воде, но не трогалась с места. Александра понимала, что жизнь закончилась, просто закончилась, но где взять лодку, чтобы вот так лежать и смотреть в небо? В третьей части она открыла глаза и увидела своих сыновей. Они бежали по небесному своду, на котором то зажигались звезды, то всходило и садилось солнце; их белые кудри развевались на ветру, а тела были похожи на тела древнегреческих атлетов, лица их трудно было разглядеть: они бежали очень быстро. И вдруг они остановились. В зале раздались аплодисменты, Нежнов вытирал глаза большим аккуратным клетчатым платком. Александра положила ему на колено кулак с поднятым вверх большим пальцем. Он убрал платок и крепко сжал ее кулак своей левой рукой.

После концерта Александра отказалась возвращаться домой, она поехала к Ромке. С помощью жены, работавшей в отделе кадров Кировского завода, Ромка устроил мать ночным вахтером заводского общежития, в котором жил сам, и сам за нее дежурил. Он знал, что мать не удержится на работе, нигде и ни при каких обстоятельствах, ее запои были тяжелыми и отвратительными, но никто, кроме Ромки, их не видел. Ромка забирал ее из вытрезвителей, приводил в чувства, пытался лечить, но все было напрасно. Никто лучше Ромки не знал ее, и никому она не причинила столько горя и мучений. Когда в половине одиннадцатого вечера 10 июля 1977 года она появилась перед ним на общежитской вахте, куда он полчаса как заступил, в великолепном синем платье с серебристыми пуговицами, ему показалось, что он вернулся в детство, где сказка ожила. В тот момент она была феей, трезвой, красивой и любящей.

– Что-то произошло?

– Я была на концерте Пети и Коли, они солировали, они будут хорошими скрипачами.

– Я рад.

– А я счастлива. Еще я виделась с Леной. Она передает тебе привет.

– Спасибо. Как она?

– Веселая, но… Если у нее будут проблемы, я знаю, что ты ее не бросишь.

– Не брошу.

– Только она гордая. Сама не придет. Найди ее. Пока, наверное, не надо, но в декабре найди обязательно, хорошо?

– Хорошо. Почему в декабре?

– Сейчас она живет в общежитии, а в декабре ее могут оттуда выселить.

– Почему?

– Она собирается нарушить порядок, ты же знаешь ее.

– Да. Что она собирается сделать?

– Ну-у, точно не знаю, но чувствую по ее настроению. Мы ведь с ней очень похожи.

– Да.

– Только она сильнее меня. Она не будет пить. И она может вам помочь, если Саша не сможет ходить.

– Чем?

– Она ведь сама больная, она знает, что это такое, и если вдруг у мальчика будут проблемы, она сможет найти с ним общий язык. Вам будет трудно, вы слишком правильные, вы будете его жалеть, винить себя, искать ошибку, но все это бессмысленно. Надо просто жить. А Ленка это умеет.

– Хорошо. Я найду ее в декабре. А что с тобой? Откуда это платье?

– Не знаю. Дядя Стася мне его дал перед концертом. Оно красивое и оно мне пригодится. А вот кольцо я хочу отдать твоей жене.

– Не надо, она не носит. А ты всю жизнь в нем, оставь.

– У нас было много семейного серебра, до войны… А потом мне хотелось сделать наш дом прежним, накупить нового серебра, нарожать новых людей…Но в одну воду не входят дважды. Все-таки возьмите кольцо. Его можно продать.

– Мам, мы работаем на заводе, мы не продаем кольца, мы живем обычной жизнью, и нам не надо лишнего и не нужного. Зачем мы будем его продавать? Кому? Как?

– Я бы научила, но, наверное, действительно, не нужно. Поцелуй за меня Сашку, и не забудь про Ленку.

– Можешь подняться и сама поцеловать.

 

– Нет, не могу, я пойду.

– Спасибо, что зашла.

Ромка знал, что дальше будет запой, потом ему на работу позвонят из вытрезвителя. Но ему позвонили не скоро и из другого места. Мать было трудно узнать, но с кольцом и серебристыми пуговицами ничего не случилось. Ее нашли рабочие, очищающие реки и каналы. Ромка вернул ее прах в Фонтанку, а потом долго думал, как сказать об этом братьям и сестре, и решил не говорить ничего, пока они сами не спросят.

Близнецы приехали к нему в конце августа, когда вернулись вместе с четой Нежновых из их одноименной деревни в Кингисеппском районе. Петя и Коля еще с первого посещения девять лет назад полюбили это тихое место, где можно было купаться и рыбачить на реке Систе и жить по очереди в трех домах общих родственников дяди Стаси и тети Люси. Вернувшись в Ленинград, они поняли, что мать не появлялась дома по слою пыли на всей мебели.

Когда Ромка увидел на пороге своей комнаты озабоченных и загорелых Петю с Колей, он сразу понял, что их привело и почему так поздно. Он попросил жену поставить чайник, проводил братьев в общую рукомойную, а потом достал из стенного шкафа коробку со свидетельством о кремации и тремя серебристыми пуговицами, которые он попросил срезать на память. Кольцо же так и пошло с ней вместе из воды в огонь и обратно. Маленький Саша с интересом следил за его действиями из своей кроватки. Увидев пуговицы на столе рядом с чайными чашками, близнецы тоже все поняли. Африкановы вообще отличались сообразительностью. Ромка сказал, что одну пуговицу он хотел бы оставить себе на память, а одну передать Ленке, таким образом, на них двоих остается тоже только одна. Коля быстро согласился и спрятал пуговицу в свой карман. А Петя понял, что он отдаст ее Нежнову. Потом Петя предложил Ромке взять из их комнаты все, что он захочет: посуду, книги, фарфоровую русалочку. Но Ромка ответил, что все необходимое у них есть, а лишнее держать негде. Они пили чай с мятными пряниками. «Как в тот самый вечер», – заметил Коля, и Петя с Ромкой поняли, в какой, а Ромкина жена решила, что ей это знать не обязательно. Маленький Саша улыбался. Ему не часто доводилось видеть гостей.

В первые выходные декабря Ромка поехал к Ленке в общежитие. Он боялся себе в этом признаться, но когда матери не стало, особенно после того, как об этом узнали братья, он почувствовал облегчение. Он видел, что близнецы приняли и пережили прошлое, что их настоящее понятно и будущее определено. Теперь ему предстояло беспокоиться только о Ленке. Он знал, что у нее сильный, но скверный характер, что заставить ее что-то сделать невозможно, а остановить очень сложно. Разговаривать с ней серьезно было мучением: она, как и мать, пожимала плечами, смеялась, закатывала глаза, и было совершенно непонятно, о чем она думает и думает ли вообще. При этом мать в трезвом состоянии была хотя бы загадочно-красива, Ленка же выглядела просто маленьким чертиком.

Предупрежденный матерью о том, что Ленка задумала в декабре какую-то авантюру, он ехал, готовясь к бою. Вытянутое двухэтажное здание общежития на пересечении Лиговского проспекта с железнодорожной веткой выглядело кисло и неприветливо, зима началась не мягко, и день не был солнечным. Вахтерша с колючим и хитрым взглядом была похожа на постаревшую Ленку.

– Я пришел к Елене Африкановой.

– Спохватился, что ли?

– Что с ней?

– Ничего, живет.

– Я могу к ней пройти?

– Нет. Сама выйдет, если захочет.

– Я – ее брат, Роман Африканов.

– Да-да, сиди здесь, никого не впускай, сейчас позову.

Ленка появилась через 10 минут, улыбающаяся, в коричневом зимнем пальто, темно-зеленом вязаном берете и валенках с калошами. Ее горб был заметен едва-едва, но все равно вся фигура выглядела нелепой. А лицо, когда она улыбалась, было приятным, дружелюбным и веселым. Она дружески обняла брата, потом взяла его под руку и повела к выходу.

– Почему мы идем на улицу?

– А где еще нам поговорить? У меня же две соседки в комнате, а по коридору всегда кто-то шастает, да и ходить лучше, чем стоять, для разговора-то.

– Там холодно.

– А мы вдоль домов пойдем, тогда ветер не так задувает, на канал не сунемся, а по улице рядом со стенами – почти как дома.

– Я бы не сказал.

– Да ты просто в трамвае замерз, а сейчас пешком разогреешься. Хочешь, я тебе валенки принесу? Нам на работе выдают, там у нас точно колотун. Я могу попросить у кого-нибудь на часик, а?

– Не надо. Пешком разогреюсь. Мать сказала, что ты что-то задумала в декабре?

– А как она?

– Про нее потом. Что задумала?

– Ничего уже. Я передумала.

– Точно?

– Пока да.

– Что еще за «пока»?

– Пока не выучусь на какую-то приличную профессию, чтоб не так легко было выселить из общежития, и вообще, чтобы уважали больше, как тебя.

– Молодец! Ты не хитришь? Зубы мне не заговариваешь?

– Нет. Я уже в вечернюю школу хожу.

– Ого!

– Ну, а ты как? Как малыш?

– Скоро год ему, но он еще не сидит. Это плохо. Погремушку только одной ручкой научился держать, а вторая пока не работает. Ему делают массажи разные, но, может быть, ему будет не так просто, как другим.

– Вы не отчаивайтесь. Сева, мой друг, вообще должен был умереть в детстве, а ничего, живет.

– Мы не отчаиваемся. Мать советовала к тебе обратиться, если у него будут проблемы, чтобы ты научила жить с ними.

– Обращайтесь-обращайтесь, у нас в детском доме с какими только проблемами не жили.

– Теперь про мать, – Ромка остановился – ее больше нет.

Ленка помолчала. Потом проговорила задумчиво:

– Улетела, значит, с утками…Она говорила в нашу последнюю встречу, что собирается. Как же ей это удалось?

Ромка рассказал подробности. Потом они повернули и пошли назад, прижимаясь к тем же домам. Основная часть разговора была окончена. Ромка чувствовал себя как школьник, которого «пронесло» мимо заслуженной и ожидаемой двойки. Но его беспокойство не пропало совсем, а лишь отложилось на время. Он не мог понять, почему вдруг Ленка опять так изменилась, «взялась за ум», собралась учиться. Он не мог быть уверен в тех людях, мотивы поведения которых были ему не ясны.

Ленка родила в конце октября, на два месяца раньше срока. Ребенок ее был в реанимации, сама она после родов тоже попала в больницу. Выйдя оттуда и приехав навестить малыша, она узнала, что у нее прекрасная девочка, названная пока Александрой Сергеевной в честь Пушкина, так как она удивительно смуглая, да и фамилия ее указывает на родство с арапом Петра Великого. Такого поворота событий Ленка не ожидала, она не могла представить, как девочка поплывет на далекий остров к отцу. Но это было вопросом будущего, а на повестке дня стояло пока просто выживание. Впрочем, врачи давали хорошие прогнозы. Ее смуглянка сразу стала всеобщей любимицей. Ленка решила оставить данное ее дочери неизвестно кем имя, тем более что никакого другого имени для девочки у нее все равно в запасе не было. Когда она вернулась в общежитие из больницы, ее еще раз предупредили о том, что место предоставляется только одиноким и работающим людям. Она вернулась на овощебазу и осталась одинокой.

Рейтинг@Mail.ru