Молчанием предаётся Бог

Ольга Черниенко
Молчанием предаётся Бог

На этой политической близорукости, на этом доктринерстве, на этой безответственности была построена вся программа и тактика русских революционных партий. Они наивно и глупо верили в политический произвол и не видели иррациональной органичности русской истории и жизни».

Одним из первых идейных борцов с «проклятым царизмом», мечтавшим «похоронить самодержавие», был Петр Яковлевич Чаадаев, создатель «Философических писем», в которых он заявил о неполноценности русского народа и всей России. «Все народы мира выработали определенные идеи. Это идеи долга, закона, права, порядка… Мы ничего не выдумали сами и из всего, что выдумано другими, заимствовали только обманчивую наружность и бесполезную роскошь». И виновно в этом, по мнению Чаадаева, православие. Если бы Россия приняла католицизм, все было бы «как у них». Чаадаев послужил прообразом Смердякова в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: «я всю Россию ненавижу», «желаю уничтожения всех солдат», «…как было бы хорошо, если бы в 1812 году умная нация французская покорила бы глупую нацию русскую и присоединила к себе…».

Пушкин, видевший, как много людей в начале XIX века одурачено масонской пропагандой, писал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и дóлжно; не уважать оной есть постыдное малодушие»; «Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами прáотцев».

Главной заботой революционных демократов был якобы «забитый русский народ», «стонущий под гнетом крепостничества», который, как призывал революционер А. Герцен, следовало «немедленно освободить», а также «разрушить все верования, разрушить все предрассудки, поднять руку на прежние идолы, без снисхождения и жалости»!

Однако, уезжая в Лондон, этот «пламенный борец» за свободу народа своих собственных крепостных крестьян не освободил, а продал! Как и его друг Н. Огарев.

Активно ведет Герцен антироссийскую деятельность за рубежом: на доходы от продажи крестьян содержит политический салон в Париже, основывает Вольную русскую типографию в Лондоне, выпускает политические, антироссийские листовки, журнал «Полярная звезда», газету «Колокол», в которых призывает российских солдат переходить на сторону врага, сдаваться англичанам во время Крымской войны и осады Севастополя; печатает намеренную ложь о «зверствах русских солдат» во время восстания в Польше (не упоминая при этом о терроре и шантаже поляков) и предлагает русским солдатам сдаваться на сей раз польским повстанцам! Когда же наблюдает в России мощный патриотический подъем, называет его «сифилисом патриотизма».

И, опять же, находим у Пушкина стихотворение, которое может стать ответом Герцену, хотя и было написано в 1831 году:

 
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
‹…›
Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда полки бежали вскачь,
И гибло знамя нашей чести…
 

Впрочем, призывы Герцена к русским солдатам стать предателями Родины являлись частью программы Маркса – Энгельса по уничтожению Российской империи. Они предлагали превратить Крымскую войну в «войну [цивилизованных] наций» против России. Нужно избежать ошибок Наполеона – указывает Энгельс в своем военном обосновании похода на Москву.

«Кронштадт необходимо уничтожить… – пишет Маркс. – Без Одессы, Кронштадта, Риги, Севастополя, с эмансипированной Финляндией и враждебной армией у врат столицы, со всеми своими реками и заливами, блокированными союзниками, что будет с Россией?» Главное, по мнению Маркса, – уничтожить русских! «В войне с Россией… совершенно безразличны мотивы людей, стреляющих в русских, будут ли мотивы… черными, красными, золотыми или революционными». Ибо «пока существует Русское (православное) государство, никакая революция в Европе и в мире не может иметь успеха».

«Давно уже в Европе существуют только две действительные силы – революция и Россия, – писал Ф. И. Тютчев. – Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества. Русский народ – христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения…

 
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить!»
 

«Если вам встретится ветеран наполеоновской армии, напомните ему его славное прошлое и спросите, кто среди всех противников, воевавших с ним на полях сражений Европы, был наиболее достоин уважения, кто после отдельных поражений сохранял гордый вид, – можно поставить десять против одного, что он назовет вам русского солдата. Пройдитесь по департаментам Франции, где чужеземное вторжение оставило свой след в 1814 году, и спросите жителей этих провинций, какой солдат в отрядах неприятельских войск постоянно выказывал величайшую человечность, высочайшую дисциплину, наименьшую враждебность к мирным жителям, безоружным гражданам, – можно поставить сто против одного, что они назовут вам русского солдата. А если вам захочется узнать, кто был самым необузданным и самым хищным, – о, это уже не русский солдат! Он (русский народ) – христианин в силу той способности к самоотвержению, которая составляет как бы основу его нравственной природы. Революция – враг христианства! Антихристианское настроение есть душа революции» (Тютчев).

«Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразились в строении русской души. Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли: та же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность, широта», – писал Николай Бердяев.

«Поблагодарите Бога, прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь сам Бог»! – говорил Николай Гоголь.

«Стать русскими во-первых и прежде всего, – писал Достоевский. – Если общечеловечность есть идея национальная русская, то, прежде всего, надо каждому русскому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу все изменится. Стать русским – значит перестать презирать народ свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и нас самих уважать. И действительно: чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее. Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы нас. Мы и на вид тогда станем другими. Став сами собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний».

Каким же русофобским на фоне слов Достоевского и Гоголя выглядит высказывание Виссариона Белинского: «Верст за тридцать до Харькова я увидел Малороссию, хотя еще и перемешанную с грязным москальством… Другие лица, смотрят иначе. Дети очень милы, тогда как на русских смотреть нельзя – хуже и гаже свиней».

Всю русскую историю Белинский называл потерянной «в грязи и навозе», видел «в словах Бог и религия… тьму, мрак, цепи и кнут», писал, что проповеди и молитвы в России вредны, что Гоголь – «проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов», а «в громозвучных стихах Ломоносова нет ничего русского».

«Вы говорите, что спасение России в европейской цивилизации, – отвечал Гоголь, – но какое это беспредельное и безграничное слово, хоть бы вы определили, что такое нужно разуметь под именем европейской цивилизации, которое бессмысленно повторяют все. Тут и фаланстерьен, и красный, и всякий, и все готовы друг друга съесть, и все носят разрушающие, такие уничтожающие начала, что уже даже трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает невольно: где наша цивилизация?»

Неудивительна русофобия основоположников марксизма. Все славяне, считал Маркс, кроме «цивилизованных» поляков, являются «низшей расой»: «Эта великолепная территория [Балканы] имеет несчастье быть населенной конгломератом различных рас и национальностей, о которых трудно сказать, какая из них наиболее неспособна к прогрессу и цивилизации».

«У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы – Россию» (Энгельс).

Даже своих единомышленников-революционеров, русских по национальности, Маркс терпеть не мог. Когда однажды Герцена пригласили выступить на интернациональном митинге, Маркс выдвинул ультиматум – или он, или Герцен: «Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский и что, наконец, если оргкомитет не исключит меня, то он… будет принужден выйти».

Михаил Бакунин не раз собирался «набить бородатую морду» Маркса за русофобию. Однако автор «Капитала» всегда ретиво избегал встреч с «презренным славянином».

 
Напрасный труд – нет, их не вразумишь,
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация – для них фетиш,
Но недоступна им её идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В её глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
 
(Тютчев, 1867 г.)

В 40-е годы Маркс заявлял, что пресса является «новым Богом», «учителем масс», что священников следует заменить журналистами – этакими «апостолами демократии и либерализма», дабы целенаправленно воздействовать разрушительными идеями на человеческое сознание.

 

«…Уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, – писал Гоголь, – а Божии помазанники в стороне. Люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мнениями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека. Что значат все незаконные эти законы, которые, видимо, на виду всех чертит исходящая снизу нечистая сила, – и мир видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуться. Что за страшная насмешка над человечеством! ‹…› Диавол выступил уже без маски в мир».

Нарождавшийся марксизм вызывал у Николая Васильевича ощущение «холода в пустыне».

Проданные крепостные крестьяне были не единственным источником дохода «пламенного революционера» Александра Герцена.

Спрос на врагов страны, в ослаблении которой заинтересованы определенные финансовые круги, был всегда.

«Когда бы вы вздумали что-либо послать без имени и очень верно, то посылайте так, через банкиров: “Доверяется благожелательным попечителям гг. Ротшильдов в Париже…”» – писал Герцен А. А. Чумикову 9 августа 1848 года.

«Не забудьте сообщить мне свой адрес, вы можете писать мне на имя “братьев Ротшильдов в Париж”», – письмо Моисею Гессу 3 марта 1850 года.

Сам Герцен финансировал убийцу Нечаева (жертвой его стал участник кружка, несогласный с аморальными методами революционной борьбы) – создателя тайного общества «Народная расправа», призывавшего физически уничтожать всех, кто поддерживал российскую государственность. Александру Второму в своих прокламациях Нечаев обещал «казнь мучительную, торжественную, перед лицом всего освобожденного люда, на развалинах государства».

В «Катехизисе революционера», предположительно написанном Нечаевым совместно с Михаилом Бакуниным, была представлена программа глобального террора с колоссальными жертвами ради «светлого будущего» всего человечества: «…истребить целую орду грабителей казны, подлых народных тиранов… избавиться тем или иным путем от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины», «уничтожить так называемый принцип национальности, принцип двусмысленный, полный лицемерия… необходимо ненавидеть идеи величия и славы нации, годных лишь для монархии и олигархии. Патриотизм должен отойти на задний план, ибо необходимо, чтобы революционеру были ближе к сердцу справедливость и свобода, и, в случае если его собственное отечество будет иметь несчастие от них отойти, он должен без колебаний выступить против него».

Революционер «…презирает общественное мнение, презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях общественную нравственность; нравственно для него все то, что способствует торжеству революции; безнравственно и преступно все, что мешает ей». Революционер должен «…всеми силами и средствами способствовать развитию тех бед и зол, которые должны вывести наконец народ из терпения и понудить его к поголовному восстанию». «Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире».

Поистине «если Бога нет, то все позволено»! Нечаев стал прообразом Петра Верховенского в романе Достоевского «Бесы» – от их нашествия «раскачка такая пойдет, какой мир еще не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…».

«Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме дела истребления, мы соглашаемся, что форма, в которой должна проявляться эта деятельность, – яд, кинжал, петля и тому подобное. Революция благословляет все в равной мере» (из работы «Принципы революции» М. А Бакунина).

Дмитрий Каракозов, совершивший покушение на Александра Второго, названного «Освободителем» за отмену крепостного права, состоял в созданной по подобию нечаевской террористической организации «Ад».

Нечаевым была выдвинута идея физического устранения всего дома Романовых. Предложение «уничтожить всю большую ектению» вызвало восторг Ленина.

«…На вопрос: “Кого же надо уничтожить из царствующего дома?” – говорил Ленин, – Нечаев дает точный ответ: “Всю большую ектению”, – вспоминал слова Владимира Ильича Бонч-Бруевич. – Ведь это сформулировано так просто и ясно, что понятно для каждого человека, жившего в то время в России, когда православие господствовало, когда огромное большинство так или иначе, по тем или другим причинам, бывало в церкви, и все знали, что на великой, на большой ектении вспоминается весь царствующий дом, все члены дома Романовых! Нечаев должен быть весь издан. Необходимо изучить, дознаться, что он писал, где он писал, расшифровать все его псевдонимы, собрать воедино и все напечатать!»

«Так кого же уничтожить из них? – повторял Ленин и отвечал сам себе: – Да весь дом Романовых… Ведь это просто до гениальности!»

Как тут не вспомнить ленинское «Иной мерзавец может быть для нас тем полезен, что он мерзавец».

«Аморальные директивы» Ленина были основаны на нечаевском «Катехизисе»: «С нашей точки зрения нравственно и морально все то, что помогает победе нашего дела, и наоборот, все, что мешает этой победе, – все это мы расцениваем как противное нашей коммунистической морали».

Цель оправдывает средства – этому принципу следовали революционеры всех мастей: народовольцы, кадеты, эсеры, октябристы, большевики…

Либеральные же писатели, публицисты, литературные критики превратились в «апостолов демократии» и «учителей масс», как мечтал Маркс.

«Нам следует группировать факты русской жизни… – писал Добролюбов, – надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать отдыху, – для того, чтобы противно стало читателю все царство грязи, чтобы он, задетый за живое, вскочил и с азартом вымолвил: «Да что же, – дескать, – это за каторга: лучше пропадай, моя душонка, а жить в этом омуте я не хочу больше».

 
Ликуй же, смерть, в стране унылой,
Всё в ней отжившее рази
И знамя жизни над могилой
На грудах трупов водрузи!
 

– писал Добролюбов, мечтавший о гибели собственной Родины.

Ради уничтожения самодержавия все позволено – считали и Герцен, и Белинский, и Чернышевский, звавший «Русь к топору».

Михаил Бакунин мечтал о восстании люмпенов, которые вырежут всех интеллигентов (!).

«Разбудите люмпена!» – призывал Ленин. Именно к люмпену был обращен его лозунг «Грабь награбленное!».

Поистине людоедские заявления делал Белинский: «Люди так глупы, что их насильственно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов»; «Но смешно и подумать, что это может сделаться само собой, временем, без насильственных переворотов, без крови… Я начинаю любить человечество по-маратовски, чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную».

«Если для осуществления наших стремлений, – писал публицист Н. Шелгунов в прокламации, напечатанной Герценом, – для раздела земли между народом пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно».

И опять слово Ленину: «Мне плевать, если я уничтожу девяносто процентов населения России. Оставшиеся десять мне помогут…».

Как же здесь не вспомнить и Максима Горького: «…Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те, почти страшные люди… их заменит новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей».

Вряд ли революционные демократы любили русский народ. Ибо, оправдывая физическое уничтожение людей ради «высоких идей», ничего, кроме презрения, к ним не чувствовали.

«В Белинском (тем более в Герцене) был уже потенциальный марксист, – считал Н. Бердяев, – Белинский – предшественник большевистской морали… У Белинского в последний его период можно найти оправдание “чекизма”».

Под влиянием либеральных идей «прогрессивная» интеллигенция окончательно теряет моральные ориентиры и, цинично оправдывая террористов-убийц, встречает их овациями, цветами в залах суда…

Заразой распространилась нечаевщина среди студентов, семинаристов, гимназистов – бесы, дьяволята полезли из всех щелей.

«В Воронеже у нас случилось печальное событие в семинарии… В 1879 году подложили порох в печку к инспектору и взорвали печь в его квартире… Теперь, 7 мая (1881 года) произошел новый взрыв, – писал обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев Александру Третьему. – Взорвали печь в квартире ректора. По счастью, он не был дома, иначе был бы убит. Вслед за тем ночью появились внутри семинарии наклеенные печатные прокламации о том, что принято решение действовать энергически к уничтожению врагов… Оказалось в числе семинаристов до десяти человек опасных, которые ходили с револьверами. Начальство потеряло голову и не знает, что делать без помощи от властей. А местные власти стали уклоняться».

Покушались и на жизнь самого Победоносцева: «Сегодня, часу в третьем, доложили мне, что пришел какой-то молодой человек на костылях, называет себя учеником псковской духовной семинарии и желает меня видеть… Я вышел к посетителю на лестницу, отворил дверь и стал спрашивать, какая ему нужда до меня. А он, закричав диким голосом «вот он», бросил с шумом свои костыли и бросился на меня с кулаками; в одном кулаке был у него раскрытый нож (небольшого размера, какие делаются со штопором)».

В ночь с 8 на 9 марта 1901 года на него было совершено еще одно покушение: студент Н. Лаговский стрелял в окна его домашнего кабинета – все пули попали в потолок.

В 1878 году киевские студенты проломили голову камнем ректору Матвееву, от ранения ученый скончался.

«Негодяй мальчишка… уволенный из семинарии по прошению… убил… отца ректора, протоиерея Павла Ивановича Чудиецкого… самым зверским образом… Негодяй вонзил кинжал сначала в пах, а потом в живот и, перевернув кинжал, изрезал кишки, и когда смертельно раненный ректор закричал и побежал, он бросился за ним, поранил кинжалом руку жены ректора, старавшейся удержать злодея и взявшейся за кинжал, настиг вновь свою жертву и нанес новую жестокую рану, в шею… Преступник девятнадцати лет и, очевидно, подкуплен здешними коноводами социализма и грузинофильства, хорошо понявшими, что замечательно умный и энергичный ректор, начинавший с корнем вырывать зло из семинарии, – опаснейший их враг, и порешившими избавиться от него» (из письма экзарха православной церкви в Грузии Павла, 1886 год).

«Из учеников едва ли и половина возмущена преступлением, на многих лицах написано злорадство или совершенное безучастие. Грузинская интеллигенция всячески старается обелить негодяя-убийцу, придумывая самые нелепые оправдания злодеянию. Обвиняют покойного в грубости, в жестокости, к которой он по своему характеру был неспособен: русские наставники готовы были обвинять его в излишней мягкости, чуть не в потворстве ученикам».

«Русские наставники деморализованы; грузины-наставники смотрят зверями… Ученики с наглостью, с видом победителя-триумфатора смотрят на русских наставников и страстно желают немедленных испытаний, надеясь, что наставники не осмелятся оценивать слабые ответы их дурными баллами».

Не щадили бесы и своих. Вся Россия была потрясена зверской расправой киевского революционного кружка над народовольцем Николаем Гориновичем, подозреваемым в шпионаже. С пробитой головой, облитый кислотой (отчего вытекли глаза, отвалились ухо и нос), он был найден бездыханным 11 июля 1876 года на вокзале в Одессе. Рядом лежала записка: «Такова участь шпиона». Странным образом Гориновичу удалось выжить, и всю оставшуюся жизнь он носил черный платок, скрывая обезображенное лицо. Молодой человек не был виновен в шпионаже, но покушение на его убийство было дружно одобрено революционным студенчеством.

Особым разгулом преступности отличался Новочеркасск: «…в начале 1880 г. ученики пьянствовали, буянили, наводили страх на соседей, на городских дам и предавались либерализму… В квартиру (директора гимназии) полетели камни, два раза в его окно стреляли, и через полтора года он был переведен в другой город…

В (следующего) опять полетели камни; не раз стекла были у него выбиты; сам он был подвергнут побоям через нанятых казаков и через полтора года был переведен в другой город…

‹…›

Квартиру (третьего директора) взорвали; от взрыва треснула каменная стена, разбились стекла… Супруга его после этого имела два последовательных выкидыша и около 10 месяцев лежала в постели. Приехал жандармский офицер и открыл, что взрыв произведен учениками под влиянием социально-революционной партии… В то же время близ Новочеркасска в каменноугольных копях пропало больше 100 патронов динамита и несколько пудов пороха…».

 

Родители молодых людей, обеспокоенные нравственной гибелью детей, обращались к духовным пастырям, в слезах просили помощи праведника отца Иоанна Кронштадтского – целителя и прорицателя, пользовавшегося огромным авторитетом у русского народа.

«Кто вас научил непокорности и мятежам бессмысленным, коих не было прежде в России?! Перестаньте безумствовать! Довольно! – взывал он к человеческой совести. – Довольно пить горькую, полную яда чашу – и вам, и России… Царство Русское колеблется, шатается, близко к падению… Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвержены праведной каре закона, и если Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и за свои беззакония».

Воздействие ярких, эмоциональных проповедей отца Иоанна на прихожан было огромным, и революционная интеллигенция видела в нем конкурента в борьбе за влияние на умы. Газеты публиковали фельетоны, карикатуры, иногда откровенно непристойные; ненависть безбожного студенчества доходила до крайности. Однажды, во время литургии, отец Иоанн заметил студента, прикуривавшего от лампады. В ответ на замечание хулиган с кулаками бросился на священника, ударил, и лишь прихожанам, едва не растерзавшим студента, удалось спасти отца Иоанна.

«Для возрождения России напрасны все политические и программные объединения: России нужно нравственное обновление русского народа… Держись же, Россия, твердо веры твоей, и Церкви, и царя православного, если хочешь быть непоколеблемой людьми неверия, безначалия и не хочешь лишиться царства и царя православного. А если отпадешь от своей веры, как уже отпали от нее многие интеллигенты, то не будешь уже Россией или Русью Святой, а сбродом всяких иноверцев, стремящихся истребить друг друга, – пророчествовал Иоанн Кронштадтский. – И если не будет покаяния у русского народа – конец мира близок. Бог отнимет у него благочестивого царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами…»

На 1 марта 1887 года членами террористической фракции «Народной воли» готовилось покушение на жизнь Александра Третьего, одним из руководителей которого был Александр Ульянов. Покушение удалось предотвратить. Участники арестованы, пятеро приговорены к смертной казни. Среди них – В. Генералов, выпускник той самой Новочеркасской гимназии.

Спустя два месяца после неудавшегося покушения Александр Третий побывал в Новочеркасске. И опять народовольцы готовят покушение, совершить которое должны были сотник 7-го Донского полка В. В. Чернов и студент А. И. Александрин. Покушение сорвалось – террористы были арестованы: «При обыске у сотника Чернова были обнаружены ящики с гремучим студнем. У студента Александрина… разного рода переписка, имевшая отношение к подготовляющемуся покушению, и значительное количество прокламаций».

Именно тогда, 18 июня (1 июля) 1887 года, министром просвещения России графом Иваном Давидовичем Деляновым был представлен доклад «О сокращении гимназического образования», разошедшийся по гимназиям в качестве циркуляра и ставший известным как закон о «кухаркиных детях». Хотя «кухаркины дети» в циркуляре и не упоминались, возмущению «прогрессивной интеллигенции» не было предела, документ использовали как информационный повод для подрыва империи. Смысл циркуляра сводился к следующему: «…нужно разъяснить начальствам гимназий и прогимназий, чтобы они принимали в эти учебные заведения только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство в правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства».

Таким образом, предлагалось ограничить возможность представителям «неблагородных» слоев населения перемещаться в разночинцы и студенты – основную движущую силу революционного движения.

В качестве альтернативы гимназиям с классическим гуманитарным образованием, греческим и латынью предлагались реальные училища с науками точными – физикой, механикой, химией, алгеброй. Интенсивно развивалась промышленность, и Россия остро нуждалась в специалистах: квалифицированных рабочих, мастерах, инженерах.

Впрочем, спустя тринадцать лет циркуляр о «кухаркиных детях» был отменен Николаем Вторым, но до сих пор марксистские историки приводят его как пример «самодержавной дискриминации по социальному признаку».

Моральную катастрофу российского общества чувствовал Достоевский еще в середине XIX века: «Петровская реформа, продолжавшаяся вплоть до нашего времени, дошла наконец до последних пределов. Дальше нельзя идти, да и некуда: нет дороги, она вся пройдена… Вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездною… носится как бы какой-то дурман повсеместно, какой-то зуд разврата. В народе началось какое-то неслыханное извращение идей с повсеместным поклонением материализму. Материализмом я называю в данном случае преклонение народа перед деньгами, пред властью золотого мешка. В народ как бы вдруг прорвалась мысль, что мешок теперь все, заключает в себе всякую силу, а что все, о чем говорили ему и чему учили его доселе отцы, – все вздор. Беда, если он укрепится в таких мыслях».

Делился своим предчувствием гибели Российского государства и Гоголь: «Остались считаные дни, еще немного – и грехами своих предков и своими мы отрежем путь России к спасению».

«Человечество нынешнего века свихнулось с пути только оттого, что вообразило, будто нужно работать на себя, а не для Бога, – говорил Н. Гоголь. – Сущность жизни не есть отдельное существование, а Бог, заключенный в человеке; смысл жизни открывается тогда, когда человек признает собою свою божественную сущность».

«Будьте не мертвые, а живые души…

Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом… страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба».

9 сентября 1867 года в Женеве открылся масонско-коммунистический конгресс Лиги мира и свободы, и на трибуне выступали «светила европейской мысли». «…Господа, которых я впервые увидел не в книгах, а наяву, – писал приглашенный на этот конгресс Достоевский Майкову, – начали с предложения вотировать, что не нужно больше монархий, и все поделать маленьким. Потом – что не нужно веры. Это было четыре дня крику и ругательств…»

«…Социалисты и революционеры врали с трибуны перед пятью тысячью слушателей, то невыразимо, – делился он со своей племянницей С. А. Ивановой. – Комичность, слабость, бестолковщина, несогласие, противоречие себе – это вообразить нельзя. И эта-то дрянь волнует несчастный люд работников. Это грустно. Начали с того, что для достижения мира на земле нужно истребить христианскую веру, большие государства уничтожить и поделать маленькие…»

Посетив 15 европейских городов, писатель пришел к выводу, что лозунг французских революций «Свобода, братство, равенство!» – всего лишь красивая вывеска на самом деле: «Олигархи имеют в виду лишь пользу богатых, демократия – лишь пользу бедных, а об общественной пользе, пользе всех и о будущем всей Франции там уж никто теперь не заботится…».

«Достоевский сделался врагом революции и революционеров из любви к свободе, он увидел в духе революционного социализма отрицание свободы и личности. Что в революции свобода перерождается в рабство. Его ужаснула перспектива превращения общества в муравейник», – писал Н. Бердяев.

«Что же противополагается романо-германской Европе или Западу в лице России? – спрашивал славянофил Аксаков. – Мир православно-восточный, или славянство – возросшее до значения православно-восточного мира».

Что может противостоять идеям либерально-буржуазного общества – атеизму, парламентаризму, космополитизму?

Православие (церковь) – самодержавие (русская государственность) – народность (славянство) – отвечали славянофилы. Возвращение в допетровскую патриархальную Русь, где государство – большая семья со своими традициями, преемственностью поколений; церковь – хранительница духовно-нравственных ценностей; царь – наставник, батюшка, оберегающий своих подданных.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru