Вино пророчеств

Олег Николаевич Жилкин
Вино пророчеств

– Кем себя возомнил этот русский! – должно быть не раз думали они, и делали все возможное, чтобы показать мне насколько мало я значу в их глазах. Так что общению с коллегами я предпочитал одиночество. Больше всего мне нравилось работать самостоятельно, слушая радиоприемник, транслирующий передачи общественного радио OPB: Oregon Public Broadcasting. Радио транслировало культурные и познавательные программы, и это было лучшей версией американского общества – его второй половиной, постоянно закрытой тенью от Земли.

Кем я себя возомнил? – хороший вопрос, на самом деле.

– Вы лучшая команда в дистрикте! – любил разглагольствовать Томи в крошечной каптерке, широко расставив свои мощные ноги, одетые в грубые шорты и обутые в тяжелые ботинки – Моя мечта, чтобы каждый из вас через пару лет оказался на моем месте старшего смены, в какой-либо из школ дистрикта.

Томи говорил от чистого сердца. Он был совершенно приземленным парнем. Ему и в голову не могло прийти, что у людей могут быть другие мечты и другие цели. У него и впрямь была слишком суровая жизнь, не дававшая его воображению развиться.

Воображение не следует замыкать в рамки утилитарных задач. Воображение служит нам, чтобы дать крылья подняться над ситуацией и понять, стоит ли тебе в ней оставаться, или следует в корне ее изменить. Еще лучше, если вы предоставляете ему полную свободу, как в детстве. В детстве, например, мое воображение работало на порядок эффективнее. У меня замечательные сны, из которых можно составить небольшой сборник, но дальше этого дело не идет. Мне стало трудно сочинять истории с вымышленными персонажами, а это очень плохо, я считаю. Воображение помогает человеку освободиться из тисков действительности и позволяет ему нащупать какие-то необычные стратегии поведения. Воображение подстегивает мыслительные процессы, отвечает за парадоксальные решения сложных задач и чувство юмора.

Перебравшись в Штаты, я ни на минуту не забывал о том, что Америка для меня была, прежде всего, образовательным проектом. Я хотел выучить язык, чтобы попробовать себя в жизни в другой стране, с неограниченными, как твердили, возможностями для самореализации. Работа во вторую смену давала мне возможность совмещать работу с учебой в комьюнити колледже и, несмотря на свой возраст, я все же решился два раза в неделю брать уроки математики и английского языка. Это был мой карьерный план – получить образование, чтобы потом претендовать на более высокие позиции. Мой образовательный план был попыткой оторваться от реальности, которая не сулила мне никаких перспектив. Максимум на что я мог претендовать – это стать старшим смены уборщиков в школе.

Когда я начал брать в комьюнити колледже уроки английского, я встретился с типичным представителем портлендской либеральной профессуры, который нагружал недавних школьников текстами из Торо, Оруэлла, Мартена Лютера Кинга и еще какой-то левацкой мутью с сайта, призывающего к ограничению рождаемости, чтобы спасти планету от перенаселения. Вчерашние школьники радостно подхватывали новые идеи и разносили их по гулким закоулкам своего мозга. Две лекции подряд студенты просто смотрели фильм "Когда падают деревья", рассказывающий о несчастной судьбе экологических террористов. Я смотрел фильм и, вспоминая "Сказку о потерянном времени", я сам себе казался персонажем из этой сказки – постаревшим школьником со злым лицом.

Идеология борьбы с глобальным потеплением, отказ от автомобилей с большим потреблением бензина, ограничение авиаперевозок, борьба за сохранение лесов – вся эта леволиберальная идеология задает тон в школах и колледжах и формирует сознание подростка на самых ранних этапах его развития.

Занятия математикой протекали гораздо живее. В колледже ее вел смешной, вечно улыбающийся гном. Гном до сорока лет пил горькую, сидел несколько раз в тюрьме, но потом взялся за ум, а точнее, за математику, и теперь у него все обстояло хорошо, как может быть хорошо человеку, которому кроме математики в жизни ничего не нужно. Жил гном в специальном доме-общежитии, своего роде коммуне людей, решивших завязать с алкоголем и встать на путь исправления. Жизнь могла бы быть намного проще и счастливее, доведись мне повстречаться с таким учителем в юности. Я бы не потратил столько времени на изучение совершенно бессмысленных в этой жизни гуманитарных дисциплин, а занялся чем-то еще более абстрактным. Раздумья невольно наводят меня на мысль, что все события в жизни развиваются по параболе. Эти размышления натолкнули меня на мысль написать стишок о родном городе, в котором графики возрастающих функций стали центральным образом.

Иркутск обманчиво расслаблен,

июль – созрели лопухи.

Парят асфальт и дирижабли,

и в духоту свежо с реки.

Здесь даже камень пахнет хлебом,

сошлись здесь в споре даль и ширь.

Взгляд, поскользнувшись, взмоет в небо,

чуть зацепив за монастырь.

Страх глобального потепления не властен надо мной. Я мечтаю о том, что когда-нибудь увижу, как по вскрывшемуся ото льда Северному морскому пути поплывут российские корабли и платформы на освоение Арктического шельфа, и вся Сибирь озарится огнями новых современных городов, выросших на грунтах вечной мерзлоты.

Увы, я не слишком хорошо был знаком с тестовым характером учебы, и это привело к тому, что по математике в конце семестра я недобрал баллы и лишился государственной помощи. Это было для меня большим разочарованием, поскольку на подготовку я расходовал все свое свободное время и все силы, которых не так много оставалось у меня после изнуряющей работы в школе. Больше всего я уставал даже не от работы, а от отношений в коллективе. Моя непосредственная начальница использовала свое служебное положение, чтобы вымещать на мне всю свою женскую фрустрацию за неудачно складывающуюся семейную жизнь. Эта здоровая толстая бабища, дважды вдова, была великолепным механизмом бездушного манипулирования всеми, кто попадался на ее пути. Начальник смены, проживший полжизни в лесу, не слишком вникал в тонкости и психологические нюансы наших взаимоотношений. Для него я был чуваком из третьего мира, приехавшим в его прекрасную страну за американской мечтой и потому, должен был не задумываясь исполнять все указания коренных обитателей этой помойки, к которой они принюхались с раннего детства, и устои которой они готовы были защищать от высокомерных зазнаек вроде меня.

Шерон – старшая смены – крупная блондинка, любящая наряжаться в узкие, обтягивающие ее жирные ляжки шорты, довольно примитивная и одновременно чрезвычайно самонадеянная бабища, изводила коллег всплесками своего дурного настроения. Я был свидетелем ее самых идиотских указаний и решений, которые оборачивались колоссальными потерями времени, или даже приводили к ее травмам, которые она словно специально устраивала для себя, чтобы получить передышку в работе. Это была пусть не очень умная, но чрезвычайно последовательная и продуманная машина по симуляции трудовых процессов, создающая надуманные препятствия на пути решения элементарных задач.

Когда мне говорят о том, что американцы – это позитивные люди, я всякий раз вспоминаю своих коллег, с которыми мне довелось проработать три с лишним года. У Шерон было три неудачных брака, два из которых закончились смертью ее мужей. Кроме того, она занималась воспитанием своей дочери, которая бросила своего ребенка на попечение отца, и то и дело находила себе прибежище в клиниках для малоимущих, причем всякий раз туда ее забирала полиция, которую вызывал ее муж, спасаясь от вспышек агрессии, овладевавших ею в пьяном состоянии. Неудачи в семейной жизни дочери и личные проблемы не сделали Шерон менее счастливым человеком – она благополучно в третий раз вышла замуж, а весь негатив сливала на коллег по работе, пользуясь своей маленькой властью, добиваясь общественного уважения любой ценой.

Третьим в смене был черный малый лет под тридцать. Он был настолько гибок, что ухитрялся угождать и Шерон, и Томи одновременно. Но он, по-крайней мере, не строил из себя начальника и мы с ним были дружны, несмотря на то, что я догадывался о том, что он по-тихому меня сдает Томи – так он проявлял собственную лояльность к боссу, кототорого он побаивался. Шерон он не любил за то, что она сваливала на нас самую тяжелую работу, а сама предпочитала заниматься какой-нибудь ерундой, когда дело доходило до коллективных проектов. Блейд рано женился, у него было трое детей, арендованные апартаменты и кусты марихуаны на участке, обеспечивающие ему хорошее настроение круглый год. Часть урожая он ухитрялся куда-то сбывать и это было его неплохим приработком к зарплате уборщика. Черные умеют жить счастливо, но это счастье на свой лад, белым оно недоступно.

Когда Блейд получил повышение, которого он добивался несколько лет и перешел на работу в другую школу, его место занял молодой парень – гомосексуалист. Бледный как привидение, и какой-то слегка малахольный, он сразу нашел общий язык с Шерон, и они составили с ней слаженный тандем против меня.

Я предпринял попытку возобновить учебу в колледже, и вновь записался на уроки математики, но мне не хотелось платить пятьсот долларов за класс, так как я исчерпал возможности государственной поддержки, провалив экзамен в прошлом году. Мне удалось убедить профсоюз оплатить мои занятия, написав обоснование, в котором настаивал на том, что знания математики мне помогут в работе уборщика. Старший по уборщикам в образовательном округе был впечатлен тем, что мне удалось выбить эти деньги, до меня это не удавалось никому. На этот раз я сдал экзамен по математике на отлично.

Я надеялся получить профессию, востребованную на местном рынке труда, где бы пригодился мой предыдущий опыт образования в России, но это требовало от меня максимального напряжения сил, большая часть которых уходила на то, чтобы принять жесткие академические стандарты и правила, и чем лучше ты соответствовал этим правилам, тем выше были шансы на успех. Здесь учили следовать процедурам, а не мыслить самостоятельно, и это именно то, что требуется от профессионала в Штатах.

 

После сдачи обязательных экзаменов по английскому и математике, где я показал достаточный для колледжа уровень знаний, я определился, что хочу изучать специальные дисциплины, необходимые для подготовки социальных работников. Один из курсов по специфике домашнего насилия и способам его выявления вела бывшая полицейская- лесбиянка. В качестве примера того, как ей приходилось бороться с насилием в семьях, она вспоминала, как сдала своего коллегу-полицейского, когда узнала, что он регулярно избивает свою жену: сукин-сын получил свое.

– Мужики по статистике в семидесяти процентах инициаторы насилия в семье. В каждой третьей семье насилие возведено в повседневную практику. Что это значит? Это значит, что потенциально каждый мужик под подозрением. В том числе и те, кто сейчас сидит на занятиях. Мужчины, поднимите руки у кого есть семья!

Примеры того, как родители калечат жизни своих детей она черпала из личного опыта.

– Когда мы стали встречаться с моей женой, я и подумать не могла, что она тоже является жертвой семейного насилия. И только когда мы завели своих детей, и стали их воспитывать, мою жену прорвало, она начала рассказывать, как ее унижала собственная мать. Прошло семнадцать лет, как мы в браке, – а она продолжает выдавать все новые факты о своей матери!

У них с "женой" пятеро детей, чтоб было понятно. У нее жесткий принцип – не допукать встречь детей с их биологическими родителями, чтобы дети имели четкий образец того, каким является правильная семья и, что значит хорошее воспитание. Откуда взялись у лесбиянок дети? Это приемные дети.

Она считает, что иметь детей это привилегия, которой государство в праве распоряжаться по своему усмотрению.

– И все же это естественное человеческое право, или привилегия? – не удерживаюсь я от искушения задать волнующий меня вопрос.

Прежде чем ответить на вопрос, педагог делает паузу и пристально всматривается в меня, словно желая удостовериться, что имеет дело с разумным существом, а затем еще раз жестко подтверждает свою позицию:

– Это привилегия, что непонтно?!

Это прекрасный новый мир, со своими правилами, в котором лесбиянки лишают традиционные семьи потомства.

– Но дети в такой ситуации лишены привилегии выбирать себе приемных родителей!

– За них решает государство в лице своих представителей.

– Прекрасно, – резюмировал я, – а что делать с теми приемными родителями, которым государство такую привилегию вручило, они ею воспользовались и убили усыновленных детей? Несколько лет назад российское общество потрясла серия убийств русских детей американскими приемными родителями. Отдавая детей на усыновление в Америку, общество полагало, что перед этими несчастными детьми откроются возможности, о которых российские дети могут только мечтать, а их здесь убили!

– Русские дети угрюмы и плохо адаптируются. Почему? Потому что в русских семьях их не развивают эмоционально. Американские семьи, которые берут детей из России, попадают в ловушку. Они полагают, что берут белых ребятишек, а получают медвежат из берлоги.

Про медвежат я от себя. Чтобы было понятно, что она имела в виду. Я завелся и стал приводить статистику убитых в американских семьях приемных детей из России. Я вижу, что ей не нравиться, когда кто-то перехватывает инициативу. Еще пара подобных выступлений, и она вызывает меня к себе в кабинет для персональной беседы. Она дает мне понять, что мне следует взять дополнительные уроки английского, дескать, в моих работах слишком много ошибок и они не отвечают уровню колледжа. Оформление моих отчетов не соответствует стандартам: отступы, там, интервалы, прочий бред. Мне не нужно объяснять дважды, я и так раздражен до предела этой властной и безапелляционной манерой преподавания, которую она усвоила на службе в полиции. Я начинаю понимать, как устроена социальная служба, защищающая детей от домашнего насилия, и какова будет моя роль, доведись мне устроиться туда на работу. Мне придется забирать детей у биологических родителей, отдавать их в сиротские дома, а после их будут перераспределять по семьям, с наименьшим фактором риска, таким как семья моей преподавательницы, например. Я взял свой рюкзак и пошел домой. С меня было довольно.

Из класса студенты выходили подавленными, пряча взгляды, как будто это они убили русского ребенка, а я его адвокат. Но дело вовсе не в этом вечном противостоянии кто лучше: русские или американцы. Дело в том, что здесь, в Америке, этим особенным неординарным людям с нетрадиционной ориентацией дали право не только быть такими, какие они есть, но и право учить традиционно ориентированных родителей, что такое нормальная семья, как правильно воспитывать детей, и, если, по их мнению, ты делаешь это неверно, то они имеют полное право изъять ребенка у биологических родителей и поместить его в семью с особыми взглядами на воспитание. Для этого у них есть суд, полиция, власть, общественные институты, подконтрольные средства массовой информации, формирующие общественное мнение, где уже активно работают адвокаты и представители этой системы.

С четырнадцати лет у подростка полное право на смену пола. Сотрудники специального центра, специалисты которого работают в школах, берут на себя все юридические вопросы и полностью блокируют контакты родителей с ребенком, если у ребенка с родителями возникнут разногласия по поводу его половой самоидентификации. Возможно, я просто переутомился, и это причина того, что я воспринял все слишком драматично. Для меня и впрямь, словно рухнула последняя надежда на адаптацию, которую я лелеял в себе все пять лет жизни в Америке. Я всегда связывал успех с образованием, я любил учиться, но я был уже слишком стар для того, чтобы ломать свои сложившиеся стереотипы. Я был смешон и жалок одновременно. Образовательный проект завершен, я больше не знал, что мне делать в этой стране дальше. Я злюсь – что-то пошло не так. У меня возникли явные противоречия с системой, и я к этому оказался совершенно не готов.

В России я предпочитал ездить общественным транспортом, но в Америке без личного автомобиля не обойтись. Здесь общественным транспортом пользуются либо опустившиеся граждане, лишенные прав за какие-то систематические нарушения люди: алкоголики, наркоманы, либо те, у кого нет пары тысяч долларов, чтобы купить себе подержанный автомобиль или оформить кредит. Есть еще убежденные велосипедисты: Портленд город любителей двухколёсного транспорта, которые даже специально приезжают сюда раз в год со всей Америки и соседней Канады, чтобы проехаться по его улицам нагишом. Так они демонстрируют свою любовь к экологии и выражают принципиальный протест против широкого использования двигателей внутреннего сгорания. Добывающие нефтяные компании угрожают человеческой популяции и ставят ее на грань выживания – считают они.

За два с половиной года жизни в Штатах меня ни разу не остановил ни один полицейский. Однажды все же это со мной случилось первый раз. Я был уверен, что ничего не нарушил. Первым делом полицейский заявил, что может меня немедленно арестовать за то, что я не пропустил машину со спецсигналом. Общая сумма штрафов за мою невнимательность составила около семисот долларов: превышение скорости, отсутствие документа, подтверждающего мою страховку и штраф за то, что я не уступил дорогу полицейской машине.

Страховка у меня была – не было лишь бумаги из страховой компании, подтверждающей это, скорость я если и превысил, то незначительно, дорогу не уступил, потому что солнце светило мне в глаза и я не мог видеть специальных сигналов у автомобиля за своей спиной. Одним словом, мне пришлось идти в суд, чтобы доказывать свою правоту, но это оказалось совершенно бессмысленной затеей. Судья встал на сторону шерифа и даже наличие актуальной страховки, которую я предоставил суду, не избавило меня от необходимости оплатить штраф за отсутствие подтверждающего документа на момент остановки моей машины полицейским экипажем.

Кроме того, судья постановил мне пройти курсы по безопасному вождению, так, словно я был злостным нарушителем – так он мстил мне за то, что я не признал своей вины.

Не прошло и года, как в том же самом месте меня остановил другой полицейский патруль, когда я в половине двенадцатого ночи возвращался домой после ночной смены.

Ночью ездить страшновато, особенно если дорога пролегает мимо кладбища. Оружия у меня нет, поэтому стараюсь ездить так, чтобы "на хвосте" никого не было. Если вижу огни сзади, то невольно ускоряюсь, но на этот раз маневр не удался. Через полсотни метров полецейский автомобиль прижал меня к обочине и включил иллюминацию.

– Куда путь держишь? – начал шериф издалека.

– Домой, начальник. Смену отбарабанил, хочу окунуться в атмосферу тепла и уюта.

– Знаешь, за что я тебя остановил?

– Нет, сэр.

– Превышение скорости и игнорирование знака "Стоп" на пересечении улицы.

Я по-дурацки улыбаюсь – не признаваться же ему, что c детства боюсь зомби и кладбищ. Стоим, кстати, у самых, можно сказать, могил, но уже радует то, что разговариваю я все-таки с живым человеком.

– Давай документы.

Уходит. Я терпеливо дожидаюсь результата проверки.

– Чувак, у тебя ужасный рекорд, просто ужасный. Можешь мне ничего не говорить. Еще раз и у тебя заберут права. – говорит полицейский, вернувшись к моей машине минут через десять.

Продолжаю радостно кивать и улыбаться.

– Спасибо, офицер, моя вина, больше не повторится.

–Slow down, just slow down! Офицер делает упор на эти две магические фразы: – Тормози, давай потише!

– Да, конечно, в последний раз, офицер,

Полицейский смотрит мне в глаза и, кажется, не сильно-то верит моим словам. В его глазах я вижу скорбь ангела, читающего книгу человеческих судеб: русские у них проходят по особой статье – старый дурак с седой бородой, гоняющий по кладбищу на черной как ночь подержанной Хонде CRV, не исправится никогда.

Странно, но штраф за превышение скорости мне так и не пришел. У меня нет предвзятого отношения к полиции. Однажды полицейский поймал вора, который угнал машину моей дочери – она оставила ее с заведенным двигателем возле дома и бродяга, промышлявший мелкими кражами угнал машину, которая упростила ему его ремесло. Когда через неделю мы забирали машину из участка, салон был доверху забит чужим барахлом.

Я был вполне вполне добропорядочным гражданином. Однажды я даже помог полиции в поиске вора, который успел очистить задние дворы наших соседей, стащив рабочий инструмент, пиво, и еще кое-какое барахло, оставшееся с субботней вечеринки. Американцы очень чувствительно относятся к незнакомцам, появляющимся в их околотке, и могут легко вам задать «невинный» вопрос: «Чем могу Вам помочь?», если ваше поведение покажется назойливым или подозрительным. Собственно говоря, таким образом они принимают меры коллективной безопасности, и в случае чего, сообщают о подозрительных лицах в полицию, предупреждая криминальную активность у себя в районе. Постепенно и ты начинаешь усваивать эти правила, и даже если не лезешь к незнакомому человеку с расспросами, то визуально даешь ему понять, что ты за ним наблюдаешь.

Так, на утренней прогулке с собакой мне удалось спугнуть подозрительного чувака и заставить его сбросить награбленное на углу улицы. С помощью прохожих я вызвал полицию, и вскоре мои соседи, проснувшись после субботней вечеринки, уже вовсю общались с шерифом, составляя список украденного добра. На мою помощь они, судя по всему, особо не рассчитывали, но мне удалось довольно точно описать грабителя и место, где он сбросил свою поклажу. И действительно, к своему счастью, соседи нашли в сумке все украденные инструменты и восстановили понесённый ущерб почти полностью, за исключением нескольких бутылок пива, которые грабитель успел выпить.

– Почему грабитель показался вам подозрительным? – спросил меня полицейский.

– Просто он был похож на русского. – ответил я, и мои соседи дружно рассмеялись шутке. Но я нисколько не шутил. Полуголый человек с бутылкой пива в руке в нашем околотке редкость, но я часто наблюдал подобных персонажей у себя на родине.

Собака оказалась в нашем доме совершенно случайно. Я и не чаял становиться владельцем беспокойного домашнего животного, требующего прогулок трижды в день в любую погоду. О собаке мечтала старшая дочь и ее бойфренд подарил ей на день рождения щенка шибу-ину, стоившего около полутора тысяч долларов. Варя тогда еще жила с нами, и поэтому наш дом стал для щенка первым домом. Но и позже, когда дочь с другом решили жить вместе и сняли собственные апартаменты, собака все чаще гостила у нас, поскольку у нас был свой двор, в доме постоянно кто-то находился, а молодежь выезжала то на работу, то на свои тусовки, запирая собаку одну в квартире. Постепенно я привык к тому, что ответственность за животное полностью легла на нас. Учитывая то, что, мне особо гулять вся-равно было не с кем, то Лиса – так назвали ее дети из-за внешнего сходства с лисой, – стала моей постоянной спутницей в моих одиноких прогулках по окрестностям. Собака оказалась не слишком активной, и меня это вполне устраивало. Мы довольно небрежно занимались ее воспитанием, и вскоре она набрала несколько килограмм лишнего веса и совершенно обленилась. Иногда в этих прогулках нас сопровождал кот, но я беспокоился, что он может стать случайной жертвой проезжающего автомобиля, поэтому старался не злоупотреблять коллективными выходами.

 

Однажды я решил взять Лису в лес с собой по грибы. Я так рассчитывал на ее собачий нюх и слух, что отпустил ее с поводка. В дороге собака вела себя нормально, высовывала морду из окна, строила рожи проезжающим мимо автомобилистам, в лесу же, она отказалась отходить от автомобиля наотрез. Я решил, что погуляю пока один и присмотрюсь к трофеям. После двадцатиминутного ожидания у автомобиля, псина была готова идти со мной куда угодно. На радостях мы углубились в чащу, однако грибов так и не нашли. Уже на обратном пути, я заметил, что мой спутник исчез, растворился. На зов собака не откликалась, и я решил, что она, чуя близкую дорогу, ушла к машине и там меня поджидает. Однако, все обстояло совсем не так, как я думал. Ни мои крики, ни свист, ни сигналы автомобильного гонга ни к чему не привели. Пришлось возвращаться к месту, где я видел ее в последний раз, но и там ее уже не было. После тридцатиминутных безуспешных попыток вызвать собаку криком я понял, что собака потерялась. Через час начнет темнеть, и мне лучше домой одному не возвращаться – дети меня порвут. На мое счастье, где-то очень далеко в лесу я услышал душераздирающий вой. Я бросился на звук и уже минут через десять услышал легкое позвякивание медальона – мне навстречу бежала моя безумно счастливая псина, перемазанная с ног до головы в какой-то болотной жиже. На радостях я скормил ей почти весь свой запас колбасы, а после загрузил ее в автомобиль и бодро выехал в обратный путь.

Выезжая из леса, я некстати вспомнил об обещании выкопать пару кустов папоротника, чтобы рассадить на участке перед домом – не уезжать же из леса с пустыми руками. Собаку я выпустил, решив, что теперь она точно от меня никуда не денется. Она и не ушла, она просто встала на середину дороги и перегородила путь траку, в котором ехал рейнджер. Я оказался в глупой ситуации, потому что тут же у обочины ковырялся с кустом реликтового растения, явно имея злой умысел выдернуть его из привычной среды обитания. Я старался делать вид, что он имеет дело со вменяемым парнем, несмотря на то, что в одной руке у меня был нож, в другой варварски изъятый из земли куст папоротника, а сам я с ног до головы был грязен и влажен, ввиду долгих поисков своего четвероного друга в глухой чаще орегонского леса. Все было бы ничего, но, когда рейнджер меня с миром отпустил, собака наотрез отказалась следовать со мной в машину. По лицу рейнджера я видел, что его терзают смутные сомнения и он даже напрямую спросил меня: моя ли это собака? Когда рейнджер наконец уехал, я остатками колбасы приманил свою одуревшую от всех этих приключений псину и как следует «вздул» ее.

В общем, на обратной дороге мы ехали совершенно разруганные, собака сидела как каменная на соседнем сидении, отвернувшись от меня и глядя в окно на пролетающие мимо виды. Морды она никому не строила, и, по всему судя, стресс накрыл ее еще с большей силой, чем до нашего неудачного путешествия в лес. Чтобы как-то порадовать своего друга, я приоткрыл окно, и она этим воспользовалась. Какое-то время она подставляла свою морду ветру, от чего смешно чихала и фыркала, а затем неожиданно, в один момент подтянулась на передних лапах, подпрыгнула и, зависнув в окне на половине корпуса, выпрыгнула на полном ходу из салона. Затормозить резко я не мог, поскольку сзади меня подпирала другая машина, для водителя которой выход четвероногого пассажира на полной скорости из окна автомобиля тоже был полной неожиданностью. Съехав на обочину, я бросился к месту происшествия, готовый увидеть страшную картину. На мое счастье, собака, прихрамывая, и оглядываясь по сторонам, шла от обочины в сторону окруженного забором строения, и там, около этого забора, легла, ожидая моего приближения. Я взял ее на руки и отнес в машину. Ни видимых травм, ни переломов я на ней не заметил. Дома она довольно живо встала на ноги и потрусила к своей тарелке. Выглядела она несколько подавленной, но все-таки здоровой. С удивлением я наблюдал, как собака, которая, как я считал, пережила верную гибель, уминает остатки своего обеда и невольно подумал, что человеку стоило бы научиться собачьей воле к жизни.

Этот случай дал мне ясно понять, что кинолог из меня никчемный. Слишком много заботы и ответственности это возлагает на человека. Собака должна служить человеку, а не человек собаке – таковы принципы той утилитарной культуры, которые я усвоил с детства. К счастью, Лиса оказалась довольно умной собакой, она быстро научилась не доставлять мне хлопот и даже в какой-то момент произошло чудо – она перестала от меня убегать на прогулке. Я понял чувствительную натуру этой породы, для которой не только физическое наказание, но даже жесткий тон хозяина является тяжелым стрессом. Лиса была собакой настроения, и мы научились ладить друг с другом. Шибу не станет досаждать своему хозяину, если он не настроен на игру или желает отдохнуть на диване перед телевизором. Скорее всего, она просто приляжет с ним рядом. Вопреки предубеждению, она доставляла мне много приятных минут и скрашивала мои выходные, которые я, как правило, проводил в одиночестве, поскольку с супругой у нас были разные рабочие графики. Собаки очень интуитивны. Я заметил, что стоило мне перед прогулкой покурить травки, как она тут же перехватывала инициативу и таскала меня на поводке за собой туда, куда хотелось ей, а не мне.

Пожалуй, она стала для меня тем единственным другом, с которым меня связывали душевные отношения. Мои попытки интегрироваться в американское общество не привели к сколько-нибудь значительным результатам. Постепенно я стал замечать, что стараюсь избегать разговоров с американцами. Мне быстро страновилось скучно, и это была серьезная проблема – я не видел подлинного человеческого содержания за общими фразами, у них, в свою очередь, тоже, отстутствовал интерес к чужой культуре. Им было совершенно плевать на то, как ты живешь и зачем ты вообще сюда приехал. Честно говоря, я уже считал дни до того, как придет срок подачи документов на гражданство и я смогу уехать жить в Россию, без риска лишиться права на жительство и рабочей визы в США. Приехав в Америку, я рассматривал все, что со мной здесь происходило как учебную ситуацию. В какой-то момент, я почувствовал, что моя учеба застопорилась, я перестал развиваться. Я перестал испытывать интерес к этой культуре и все больше погружался в свой внутренний мир, замыкаясь в себе.

К «траве» я пристрастился в последние месяцы своей жизни в Штатах. Поскольку в Орегоне она легальна, и я был наслышан о ее «терапевтических» свойствах при лечении депрессий, то стал использовать ее, как средство от одиночества. Я курил траву на заднем дворе и мне казалось, что я разговариваю с Богом. На самом деле, я тихо сходил с ума. Однажды в гараже я раскурил косяк и меня посетила мысль: «Кто я?» Я не нашел ничего умнее, чем забить вопрос в поисковую строку Гугл, и получил ответ, говорящий о том, что этот вопрос задавал Моисей, когда его Господь посетил с откровением, призывая его вывести евреев из египетского рабства. «Кто я такой, чтобы они послушались меня?» – спрашивал Моисей Бога, на что тот ему ответил, мол, не твоя забота, делай как я тебе сказал и не парься. Пазл складывался таким образом, что мне доверена миссия стать Новым Моисеем и вывести евреев из плена египетского в истинный Израиль, чтобы положить конец всей современной истории и дать наконец мир народам Востока, а заодно добиться у Запада признания Крыма, который Путин аннексировал специально, чтобы расселить евреев в комфортных для них условиях. Оставалось донести до фароона эту мысль, и подтолкнуть Путина к тому, чтобы он прямым текстом объявил о том, что всем русскоязычным евреям, которые некогда покинули Россию, предоставляется в Крыму бесплатно земля, на территории которой создается израильская автономная республика в рамках Российского государства. Идея показалась мне настолько блестящей, что я стал ее развивать на страницах в фейсбуке.

Рейтинг@Mail.ru