Любовь в холодном климате

Нэнси Митфорд
Любовь в холодном климате

6

Остаток того дня был довольно сумбурным. Мужчины наконец с большим опозданием уехали на охоту, тогда как женщины остались дома и подверглись опросам разнообразных инспекторов на предмет их пропавшего имущества. Конечно, ограбление послужило чудесной темой для разговоров, и никто даже не пытался говорить о чем-то другом.

– Я совершенно не переживаю по поводу бриллиантовой броши. В конце концов, она застрахована, и теперь я смогу купить вместо нее клипсы, что будет во много раз шикарнее. Всякий раз, как вижу клипсы Вероники, мне становится дурно, и к тому же та брошь слишком напоминала мне о моей никчемной старой свекрови. Но самое омерзительное с их стороны – это то, что они взяли мою меховую горжетку. Грабители, похоже, не понимают, что человеку может быть холодно. Ему бы понравилось, если бы я забрала у его жены шаль?

– Да, досадно. Я в бешенстве по поводу своего браслета, заговоренного на удачу, ни для кого другого он не имеет ценности. В самом деле, это слишком, слишком отвратительно. Как раз когда мне удалось достать кусок веревки миссис Томпсон[36], я тебе говорила? Роли теперь никогда не выиграет Национальный кубок по скачкам, бедняга.

– А у меня пропал мамин медальон, который она носила в детстве. Не могу понять, зачем моя ослица-горничная решила его уложить, обычно она этого не делает.

Эти бесцеремонные женщины стали вполне человечными, оплакивая свои утраченные побрякушки, и теперь, при отсутствии в доме мужчин, они вдруг показались мне гораздо симпатичнее. Я говорю о кордебалете Вероники, ибо сама миссис Чэддсли-Корбетт, так же как и леди Монтдор и леди Патриция, всегда вели себя одинаково в любой компании.

Во время вечернего чая снова появился полисмен со своим велосипедом, утерев носы всем важным детективам, приехавшим из Лондона в сверкающих автомобилях. Он предъявил словно принесенную с дешевого благотворительного базара кучу предметов, которые были сложены грабителями под стогом сена, и почти все мелкие сокровища были вновь с криками радости обретены их владелицами. Поскольку теперь недоставало только ювелирных украшений значительной ценности и чувствовалось, что этой потерей должны заняться страховые компании, вечеринка продолжалась в гораздо более позитивной атмосфере. Я больше не слышала, чтобы кто-то из женщин снова упомянул о краже, хотя их мужья и продолжали бубнить о страховщиках и страховых премиях. В воздухе, однако, витали отчетливо выраженные антифранцузские чувства. Француженки Нора и Нелли, случись кому-то из них в этот момент здесь подвернуться, встретили бы весьма холодный прием, а Малыш, если и был вообще способен пресытиться какой-то герцогиней, должен был пресытиться именно французской, поскольку все, кроме него, сбежали от пулеметного огня ее вопросов, и следующие два дня ему пришлось провести практически наедине с ней.

Я бесцельно слонялась, как это бывает на многодневных вечеринках в загородном доме, в ожидании следующей трапезы. Пора переодеваться к обеду воскресным вечером еще не подошла. Одной из приятностей пребывания в Хэмптоне в качестве гостя было то, что на стоявшем в Длинной галерее громадном столе в стиле Людовика XV с нарисованной на нем географической картой всегда можно было найти все мыслимые еженедельные газеты. Они были аккуратно разложены рядами и заново перекладывались два или три раза в день лакеем, для которого это было, по всей видимости, единственным занятием.

Мне редко доводилось видеть светские журналы «Татлер» и «Скетч», так как мои тетки считали совершенно непозволительным расточительством подписываться на такие издания, и я жадно глотала старые номера, когда леди Монтдор позвала меня с дивана, где сидела с самого чаепития, глубоко погруженная в беседу с миссис Чэддсли-Корбетт. Я и так время от времени поглядывала в их сторону, интересуясь, о чем они могут говорить, жалея, что я не муха на стене, чтобы их услышать, и размышляя о том, что трудно было бы найти еще двух столь различных внешне женщин. Миссис Чэддсли-Корбетт, скрестив маленькие, костлявые, обтянутые шелком ноги, открытые выше колена, скорее примостилась, чем сидела, на краешке дивана. На ней было простое саржевое платье цвета беж, явно сшитое в Париже. Она курила сигарету за сигаретой, вертя их в длинных, тонких белых, сверкающих кольцами пальцах с накрашенными ногтями, ни секунды не посидев спокойно, хотя говорила с великой серьезностью и сосредоточенностью.

Леди Монтдор сидела, плотно прислонившись к спинке дивана и твердо поставив на пол ноги. Она казалась монументальной, неподвижной и солидной, не то чтобы полной, но именно солидной во всех отношениях. Элегантность, даже если она к ней стремилась, вряд ли была бы для нее достижима в том мире, где ее олицетворяла та, другая женщина и не только телосложением, быстрыми и нервными движениями, но и весьма конкретной одеждой. Седые волосы леди Монтдор были коротко острижены, но при этом пушисты, а не уложены гладкой шапочкой, брови у нее росли, как им заблагорассудится, и когда она не забывала подкрасить губы и напудриться, цвет помады не имел значения, а пудра наносилась кое-как. Так что ее лицо, в сравнении с лицом миссис Чэддсли-Корбетт, было как луг в сравнении с лужайкой, а голова выглядела в два раза крупнее, чем изысканная маленькая головка рядом с ней. Но тем не менее смотреть на нее было приятно. Здоровье и живость придавали ее лицу определенную привлекательность. Конечно, она казалась мне тогда очень старой. Было же ей лет пятьдесят восемь.

– Подойдите сюда, Фанни.

Я была слишком удивлена, чтобы меня встревожил этот призыв, и поспешила к ним, спрашивая себя, к чему бы это.

– Сядьте там, – велела леди Монтдор, указывая на стул, украшенный ручной вышивкой, – и поговорите с нами. Вы влюблены?

Я позволила себе залиться краской. Как они угадали мой секрет? Конечно, я к тому времени была уже два дня как влюблена, с той самой моей утренней прогулки с герцогом Советером. Влюблена страстно, но, как я, безусловно, осознавала, безнадежно. В сущности, то, что леди Монтдор предназначала Полли, приключилось со мной.

– Ну, вот видите, Соня, – торжествующе провозгласила миссис Чэддсли-Корбетт, с нервной стремительностью постукивая сигаретой по украшенному драгоценностями портсигару и прикуривая от золотой зажигалки, а между тем не сводя с моего лица бледно-голубых глаз. – Что я вам говорила? Конечно, влюблена, бедная милашка, только посмотрите на этот румянец. Это должно быть что-то совершенно новое и ужасно надуманное. Знаю, это мой дорогой старый муж. Признайтесь! Меня бы это ни капельки не возмутило.

Мне не хотелось признаваться, что я все еще, после целого уик-энда, не имела ни малейшего представления, который из множества присутствующих здесь мужей может быть ее мужем, поэтому я поспешно пролепетала:

– О нет, нет, ничей муж, клянусь. Только жених и кроме того такой, обособленный.

Женщины засмеялись.

– Ну, хорошо, – кивнула миссис Чэддсли-Корбетт, – мы не собираемся выпытывать. Вот что нам действительно хочется знать, чтобы разрешить спор: вы всегда мечтали о ком-то, с тех пор как себя помните? Пожалуйста, ответьте честно.

Я была вынуждена признаться, что так оно и было. Еще когда я была совсем малюткой, практически сколько себя помню, какой-нибудь дивный образ был лелеем в моем сердце – последняя мысль перед сном, первая мысль утром. Фред Терри в роли сэра Перси Блэкени, лорд Байрон, Рудольф Валентино, Генрих V, Джеральд дю Морье, чудная миссис Эштон из моей школы, Стирфорд из романа «Дэвид Копперфилд», Наполеон – образ сменял образ. Под конец это был бледный напыщенный молодой человек из Министерства иностранных дел, который однажды во время моего светского сезона в Лондоне пригласил меня на танец. Он показался мне самым цветом космополитической цивилизации и оставался главным пунктом моего существования, пока не был стерт из сердца Советером. Потому что именно это всегда происходило с подобными образами. Время и злое отсутствие затуманивали их, стирали, но никогда до конца не уничтожали, пока какой-нибудь прелестный новый образ не являлся и не вытеснял их.

– Вот видите, – с триумфом повернулась к леди Монтдор миссис Чэддсли-Корбетт. – От детской коляски и до катафалка, дорогая, я прекрасно это знаю. В конце концов, о чем бы иначе было человеку думать, когда он в одиночестве?

И в самом деле, о чем? Эта Вероника попала не в бровь, а в глаз. Но леди Монтдор она, похоже, не убедила. Я была уверена, что та никогда не питала романтических стремлений и ей было о чем подумать в одиночестве, что, впрочем, вряд ли с ней когда-либо случалось.

– Но в кого же она может быть влюблена? А если это и так, то ведь я должна была бы знать?

Я догадалась, что они говорят о Полли, и миссис Чэддсли-Корбетт подтвердила это, сказав:

– Нет, дорогая, вы бы не знали, ведь вы мать. Когда я вспоминаю бедную мамочку и ее идеи на предмет моих чудачеств…

– Ну, а вот, Фанни, скажите нам, что вы думаете. Влюблена ли Полли?

– Вообще-то, она говорит, что нет, но…

– Но вы считаете, что невозможно ни о ком не мечтать? Вот и я так думаю.

Мне самой было интересно. Мы с Полли накануне ночью долго болтали, растянувшись на моей кровати в халатах, и я была почти уверена, что она чего-то недоговаривает, чего-то, что ей отчасти хотелось бы рассказать.

– Думаю, возможно, это зависит от натуры каждого… – с сомнением промолвила я.

– Так или иначе, – сказала леди Монтдор, – одно совершенно ясно. Она не обращает внимания на молодых людей, которых я ей прочу, а они не обращают внимания на нее. Они, конечно, обожают меня, но какой от этого толк?

 

Миссис Чэддсли-Корбетт поймала мой взгляд и, как мне показалось, украдкой подмигнула. Леди Монтдор продолжала:

– Ей скучно, и им скучно. Не могу сказать, что я горю желанием вывезти ее в Лондон, коль скоро она продолжает в таком духе. Она была очень милым, покладистым ребенком, но, кажется, теперь, когда выросла, характер у нее совершенно поменялся. Я не могу этого понять.

– О, она точно западет на какого-нибудь славного парня в Лондоне, дорогая, – утешила ее миссис Чэддсли-Корбетт. – Я бы на вашем месте не слишком беспокоилась. В кого бы она сейчас ни была влюблена – если она влюблена, а нам с Фанни кажется, что это так, – вероятно, это своего рода мечта, и ей нужно просто увидеть каких-то людей из плоти и крови, чтобы о ней забыть. С девушками такое часто случается.

– Да, моя дорогая, все это очень хорошо, но она выходила в свет в течение двух лет в Индии, как вы знаете. Там было несколько очень привлекательных мужчин, игроков в поло и так далее – конечно, неподходящих, так что я была только благодарна, что она не влюбилась ни в кого из них, но она могла бы влюбиться, это было бы так естественно. Ведь бедная дочка Делии влюбилась в раджу, как вы знаете.

– И я ее совсем не виню, – сказала миссис Чэддсли-Корбетт. – Раджи могут быть просто божественны со всеми своими бриллиантами.

– О нет, моя милая – у любой английской семьи камни лучше, чем у них. Пока я была там, то не видела таких, что сравнились бы с моими. Но этот раджа был довольно привлекателен, должна сказать, хотя, конечно, Полли этого не видела, она никогда не видит. Просто ужас какой-то! Ах, если бы мы были французами. Те, право же, умеют улаживать такие дела гораздо, гораздо лучше. Начать с того, что все наше достояние унаследовала бы сама Полли, а не те глупые люди из Новой Шотландии[37], это так неудачно. Вы можете себе представить, что здесь живут колонисты? А во-вторых, мы должны были бы сами найти ей мужа, после чего он и она жили бы то в его доме, с его родителями, то здесь, с нами. Эта древняя французская профурсетка вчера вечером объяснила мне всю систему.

Леди Монтдор была знаменита тем, что подхватывала слова, смысл которых не вполне понимала, и придавала им собственное значение. Она совершенно определенно хотела сказать «старушка». Миссис Чэддсли-Корбетт радостно пискнула от восторга и помчалась наверх, сказав, что должна переодеться к обеду. Когда я поднялась туда десять минут спустя, она все еще пересказывала эту новость через дверь ванной комнаты.

Леди Монтдор задалась целью завоевать мое сердце и, конечно, преуспела. Это было не очень трудно: я была юна и пуглива, она – стара и величественна, и требовался только какой-нибудь случайный намек на взаимопонимание, улыбка, проявление сочувствия, чтобы заставить меня думать, что я действительно ее люблю. Дело в том, что у нее было обаяние, а поскольку обаяние, соединенное с богатством и видным положением, почти неотразимо, так случилось, что ее многочисленными ненавистниками являлись обыкновенно люди, которые никогда с ней не встречались или которых она намеренно унижала или игнорировала. Те, кому она хотела понравиться и прилагала к тому усилия, будучи вынуждены признать, что в целом ей нет оправдания, были, однако, склонны говорить так: «…но все равно она очень мила со мной, и я не могу не относиться к ней с симпатией». Она же сама, разумеется, никогда ни секунды не сомневалась, что ее обожают, причем во всех слоях общества.

Перед моим отъездом из Хэмптона утром в понедельник Полли повела меня наверх, в спальню матери, чтобы я попрощалась. Часть гостей отбыла накануне вечером, другие уезжали сейчас, все они катили в громадных, богатых автомобилях, и дом был похож на большую школу, разъезжающуюся на каникулы. Двери спален, мимо которых мы проходили, были открыты, обнажая горы мусора в виде использованных бумажных салфеток и неубранные постели, слуги сражались с чемоданами, а гости торопливо и с превеликим трудом натягивали на себя пальто. Казалось, все вдруг в срочном порядке вдруг ввязались в какую-то борьбу.

Комната леди Монтдор, как мне помнилось еще со старых времен, была огромной, больше похожей на бальную залу, чем на спальню, и украшенной в соответствии со вкусами эпохи ее молодости, когда она была еще невестой. Стены обиты розовым шелком, отделанным белым кружевом, на возвышении покоится грандиозная плетеная кровать с занавесями из розовой переливчатой ткани. Мебель белая, с пухлой розовой атласной обивкой, окаймленной розами из лент. Серебряные вазы для цветов на всех столах и множество фотографий в серебряных рамках, большей частью с изображениями королевских особ. Сердечность надписей на фотографиях была обратно пропорциональна реальной значимости персонажа. Царствующие монархи довольствовались просто именем, данным при крещении, буквой R[38] и иногда датой, тогда как изображения бывших королей и королев, эрцгерцогинь и эрцгерцогов были усеяны словами «дражайшей» или «дорогой Соне» и «с любовью», написанными на их шлейфах и форменных брюках.

В центре всего этого пышного обрамления сидела в кровати леди Монтдор, окруженная массой кружевных подушек, и пила крепкий чай, представляя собой довольно комичную фигуру с жесткими седыми завитыми волосами, облаченная, судя по всему, в куртку от мужской полосатой фланелевой пижамы, на которую был накинут украшенный перьями палантин. Полосатая пижама была не единственным неуместным штрихом в комнате. На кружевном туалетном столике с большим зеркалом из чистого серебра, среди серебряных и эмалевых щеток, флаконов и коробочек с бриллиантовыми монограммами лежала простая черная щетка для волос и баночка кольдкрема «Пондз», а среди изображений членов королевской семьи валялись ржавая пилка для ногтей, сломанный гребень и клочок ваты. Пока мы разговаривали, вошла горничная и, недовольно цокая языком, собралась убрать все эти вещи, но леди Монтдор велела их оставить, так как она еще не закончила.

Ее одеяло было усыпано газетами и распечатанными письмами, в руках она держала газету «Таймс», аккуратно сложенную на рубрике «Придворный циркуляр» – вероятно, единственной части этого издания, в которую она когда-либо заглядывала, поскольку новости, как она говорила, всегда можно собрать по крупицам и в гораздо более занимательном виде от тех, кто их создает. Думаю, ей было приятно, когда она, словно с молитвы, начинала день с сообщения о том, что Мейбл, графиня Эйрли, сменила леди Элизабет Моушн в качестве фрейлины королевы. Это означало, что мир по-прежнему вертится в соответствии с законами природы.

– Доброе утро, Фанни, дорогая, – сказала она, – полагаю, тебя это заинтересует.

Она протянула мне «Таймс», и я увидела, что наконец-то объявлено о помолвке Линды с Энтони Кресигом.

– Бедные Алконли, – продолжала леди Монтдор тоном глубокого удовлетворения. – Неудивительно, что им это не нравится! Какая глупая девочка, что ж, она всегда такой была, по моему мнению. Совершенно неуместно. Богат, конечно, но ведь это банкирские деньги, они приходят и уходят, и как бы много их ни было, выйти замуж за «все это» – нечто совсем иное…

«Все это» было любимым выражением леди Монтдор. Оно не означало всю эту красоту, этот странный, словно сказочный, дом, расположившийся на пересечении четырех больших аллей, взбегающих по четырем искусственным склонам, упорядоченные пейзажи из деревьев, травы и неба, видимые из его окон, или радость, даруемую сокровищами, которые он содержал, ибо леди Монтдор не была наделена эстетическим чувством и если уж чем-то восхищалась, то восхищалась так, как это делают биржевые маклеры. Она устроила себе в парке маленький садик, скопированный с сада, увиденного на цветочной выставке в Челси, в котором вьющиеся розы, незабудки и кипарисы были сгруппированы вокруг итальянского колодца, и часто удалялась сюда посмотреть на закат. «Так красиво, что хочется плакать». Она обладала сентиментальностью, свойственной ее поколению, и эта сентиментальность, покрывая душу леди Монтдор, словно зеленый мох, помогала скрывать ее каменную текстуру если не от других, то по крайней мере от самой себя. Она была убеждена, что является женщиной глубоко чувствительной.

«Все это» в ее устах означало положение, связанное с такими весомыми активами, как акры, угольные шахты, недвижимость, драгоценности, серебро, картины, первопечатные книги и другое имущество такого рода. Лорд Монтдор, к счастью, владел колоссальным количеством подобных вещей.

– Впрочем, я никогда и не ожидала, что бедная Линда вступит в достойный брак, – продолжала леди Монтдор. – Сэди, конечно, чудесная женщина, и я прекрасно к ней отношусь, но, боюсь, она не имеет ни малейшего представления о том, как воспитывать дочерей.

Тем не менее не успели дочери тети Сэди высунуть носы из классной комнаты, как их тут же обвенчали, путь даже и не с самыми достойными женихами, и, пожалуй, этот факт немного терзал леди Монтдор, чей ум, по-видимому, был погружен в матримониальные заботы.

Взаимоотношения между Хэмптоном и Алконли были таковы. Леди Монтдор питала раздраженную любовь к тете Сэди, отчасти восхищалась ею за ее цельность и надежность, которых не могла за ней не признать, а отчасти винила за «несветскость», которую считала неуместной в человеке такого положения. При этом она терпеть не могла дядю Мэттью и называла его сумасшедшим. Дядя Мэттью, со своей стороны, глубоко уважал лорда Монтдора – тот был, пожалуй, единственным человеком на свете, на которого он смотрел снизу вверх, – и до такой степени ненавидел леди Монтдор, что, по его словам, у него руки чесались ее придушить. Теперь, когда лорд Монтдор вернулся из Индии, дядя Мэттью постоянно видел его в Палате лордов и разнообразных организациях графства, которые они оба посещали, и порой, придя домой, цитировал самую банальную его реплику, словно то было высказывание пророка: «Монтдор сказал мне… Монтдор говорит…» Это была истина в последней инстанции, и подвергать ее сомнению представлялось бесполезным: мнение лорда Монтдора по любому предмету мой дядя полагал окончательным.

– Чудесный парень Монтдор. Не представляю, как мы вообще обходились без него в нашей стране все эти годы. Ужасная расточительность отправить его к арапам, когда этот человек так остро нужен здесь!

Он даже нарушил свое правило не посещать дома других людей в пользу Хэмптона.

– Если Монтдор нас приглашает, думаю, нам следует пойти.

– Это Соня нас приглашает, – ехидно поправляла его тетя Сэди.

– Старая волчица. Никогда не пойму, что нашло на Монтдора, когда ему пришло в голову на ней жениться. Видимо, он в то время не осознавал, какая она донельзя ядовитая чертовка.

– Дорогой… дорогой!..

– Чертовски ядовитая. Но если Монтдор приглашает, думаю, надо идти.

Что же касается тети Сэди, то она была всегда такой рассеянной, так витала в облаках, что было нелегко понять, что она на самом деле думает о людях. Но я уверена: хотя ей, похоже, и нравилось в малых дозах общество леди Монтдор, тем не менее она не разделяла дядиных чувств в отношении лорда Монтдора, потому что, когда говорила о нем, в ее голосе всегда звучала нотка пренебрежения.

– В его внешности есть что-то глупое, – говаривала она, когда дяди Мэттью не было рядом, потому что это чудовищно задело бы его чувства.

– Итак, Луиза и бедная Линда пристроены, – продолжала леди Монтдор. – Теперь на очереди вы, Фанни.

– О нет, – возразила я. – Никто никогда на мне не женится. – И в самом деле, я не могла представить, что кому-нибудь этого захочется, я казалась себе гораздо менее интересной, чем другие девушки, которых знала. И я ненавидела свою внешность – круглые розовые щеки и взъерошенные кудрявые черные волосы, которые никогда нельзя было заставить обрамлять лицо шелковистыми прядями. Как бы их ни смачивали и ни расчесывали, они упорно торчали вверх, как вереск.

– Глупости. И не выходите замуж абы за кого, по любви, – сказала она. – Помните, любовь никогда долго не длится, но если вы выйдете замуж за «все это», тогда оно будет на всю жизнь. Когда-нибудь, не забывайте, молодость пройдет, и подумайте, каково бывает женщине, если она не может купить себе пары бриллиантовых серег. Женщине моего возраста просто необходимы сверкающие бриллианты. А за едой придется вечно сидеть с разными незначительными людьми. И не иметь машины. Не очень приятная перспектива, знаете ли. Конечно, – прибавила она, словно в запоздалом раздумье, – мне повезло, у меня была и любовь наряду со «всем этим», но такое нечасто встречается, и, когда вам настанет пора выбирать, вспомните мои слова. Думаю, Фанни пора ехать, чтобы успеть на поезд. Когда проводишь ее, Полли, не могла бы ты найти Малыша и прислать ко мне? Я хочу обсудить с ним званый обед на следующей неделе. Ну, до свидания, Фанни. Теперь, раз уж мы вернулись, давайте будем видеться чаще.

 

Спускаясь по лестнице, мы наткнулись на Малыша.

– Мамочка хочет вас видеть, – с угрюмой серьезностью произнесла Полли, устремляя на него взгляд своих голубых глаз. Он положил руку ей на плечо и принялся массировать его большим пальцем.

– Да, – ответил он, – насчет званого обеда, полагаю. Ты придешь на него, старушка?

– О, думаю, да, – кивнула она. – Я ведь сейчас выезжаю, как вам известно.

– Не могу сказать, что с большим нетерпением жду этого события. Идеи твоей матери по поводу размещения гостей за столом становятся все туманнее и туманнее. Вчера вечером в столовой царила совершенно сумасшедшая атмосфера, герцогиня до сих пор из-за этого в плохом настроении! Право же, Соне вообще не следует принимать людей, если она не в состоянии обращаться с ними по-человечески.

Подобную фразу я часто слышала из уст моей тети Эмили – правда, в отношении животных.

36Эдит Томпсон была повешена в 1923 г. вместе с любовником за убийство мужа; считалось, что веревка повешенного приносит удачу.
37Новая Шотландия – юго-восточная приморская провинция Канады. Столица – Галифакс.
38R – rex, regina – царствующий король или королева.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru