Любовь в холодном климате

Нэнси Митфорд
Любовь в холодном климате

Полли, сидевшая между такой же парочкой, как Рори и Роли, не делала ни малейших усилий, чтобы им понравиться, хотя они прилагали гораздо больше усилий по отношению к ней, чем мои соседи по отношению ко мне. И она не наслаждалась едой. Она ковыряла ее вилкой, оставляя бо́льшую часть на тарелке, и казалась совершенно отстраненной, а ее пустой взгляд светил, словно луч синей лампы, в направлении Малыша, но вряд ли она действительно его видела или слушала его пугающе безупречный французский. Леди Монтдор время от времени посматривала на нее недовольно, но Полли ничего не замечала. Мыслями она явно была далеко от обеденного стола матери, и через некоторое время ее соседи оставили борьбу за получение от нее односложных ответов и в один голос с моими принялись дерзко выкрикивать что-то, обращаясь к леди по имени Вероника.

Эта Вероника была маленькая, худая и искрящаяся. Ее блестящие золотые волосы лежали на голове шапочкой, идеально гладкие, с несколькими плоскими кудряшками надо лбом. У нее был вздернутый костлявый нос, бледно-голубые, немного навыкате глаза и почти отсутствовал подбородок. Я подумала, что у нее декадентский вид – несомненно, это опьянение вложило мне в голову такое взрослое слово, – но все равно нельзя было отрицать, что она очень, очень хорошенькая, а ее одежда, драгоценности, макияж и вся внешность являются верхом шика. Она, несомненно, считалась большой остроумницей, и как только вечер начал разогреваться после зябкого начала, он тут же звертелся исключительно вокруг нее. Она перебрасывалась остротами с разнообразными Рори и Роли, а другие женщины ее возраста только вовсю хихикали над этими шутками, но не принимали в них активного участия, словно понимая, что было бы бесполезно пытаться отобрать у нее хоть толику всеобщего внимания. И даже более пожилые люди, окружавшие Монтдоров по обоим концам стола, поддерживая равномерное течение серьезной беседы, время от времени бросали на Веронику снисходительный взгляд.

Теперь, осмелев, я попросила одного из моих соседей назвать мне ее фамилию, но он был так изумлен моим неведением, что совершенно забыл ответить на вопрос.

– Вероники? – опешил он. – Но вы, конечно же, знаете Веронику.

Это прозвучало так, как если бы я никогда не слышала о Везувии. Потом я выяснила, что ее звали миссис Чэддсли-Корбетт, и мне показалось странным, что леди Монтдор, которая, как мне часто говорили, была снобом, пригласила погостить какую-то миссис, даже не достопочтенную, и обходится с ней с определенным пиететом. Это показывает, какой невинной в социальном смысле я была в то время, поскольку каждый школьник (точнее, всякий итонец) знал о миссис Чэддсли-Корбетт все. Для других шикарных женщин своего времени она была словно звезда сцены для кордебалета и изобрела тип облика, а также манеру говорить, ходить и вести себя, которые рабски копировались приверженцами моды в Англии по меньшей мере лет десять. Без сомнения, причина, по которой я никогда прежде не слышала ее имени, состояла в том, что она в своей шикарности находилась гораздо выше неискушенного юного мира, меня окружавшего.

Было уже очень поздно, когда леди Монтдор встала из-за стола. Мои тетки никогда не позволяли засиживаться в столовой так долго, чтобы не задерживать слуг, которым прежде чем лечь спать предстояло вымыть посуду, но такого рода вещи в Хэмптоне попросту не принимали во внимание. И точно так же леди Монтдор не обращалась к своему мужу, как это всегда делала тетя Сэди, с умоляющим взглядом и словами: «Не слишком долго, хорошо, дорогой?» – когда уходила, оставляя мужчин за их портвейном, бренди, сигарами и традиционными непристойными историями, которые, как мне казалось, едва ли могли быть сколько-нибудь непристойнее, чем стал за последние полчаса или около того разговор Вероники.

Оказавшись снова в Длинной галерее, некоторые женщины отправились наверх «попудрить носики». Леди Монтдор недовольно поморщилась.

– Я хожу утром, – заявила она, – и на этом все. Меня, слава богу, не нужно то и дело выпускать, как собаку, – на мой взгляд, нет ничего более вульгарного.

Если леди Монтдор действительно надеялась, что Советер обратит свой шарм на Полли и настроит ее на мысли о любви, ее ждало разочарование. Как только мужчины вышли из столовой, просидев там целый час (я слышала, слова Советера: «Эта английская привычка ужасна»), его окружили Вероника и ее кордебалет, лишив всякой возможности поговорить с кем-то еще. Все они, похоже, были давным-давно знакомы с ним, называли его по-дружески Фабрисом и засыпа́ли тысячей вопросов об общих знакомых в Париже и шикарных иностранках с незатейливыми английскими именами – Нора, Кора, Дженни, Дэйзи, Мэй и Нелли.

– Неужели всех француженок зовут как английских горничных? – фыркнула леди Монтдор, довольствуясь болтовней со старой герцогиней, поскольку пространство вокруг Советера было явно занято надолго. Он же, похоже, наслаждался собой, словно радуясь какой-то ему одному ведомой шутке, и его мерцающие глаза останавливались, скорее с беззаботностью, чем с желанием, на каждом ощипанном и раскрашенном личике по очереди, пока те, тоже по очереди и с почти очевидной неискренностью, расспрашивали о своих дорогих Нелли и Дэйзи. Между тем мужья этих щебечущих дам испытывали явное облегчение, как всегда бывает с англичанами, когда есть возможность отдохнуть от женской компании. Они играли в карты на другом конце Длинной галереи, делая, несомненно, гораздо более крупные ставки, чем разрешили бы им их жены, с тяжеловесной мужской сосредоточенностью на игре, не отвлекаясь ни на какие посторонние раздражители со стороны противоположного пола. Леди Патриция отправилась спать. Малыш Дугдейл начал с того, что сунулся в группу, окружавшую Советера, но, обнаружив, что никто там не обращает на него ни малейшего внимания, а Советер даже не отвечает на его вопрос о герцоге де Суппе, если не считать уклончивой реплики: «Я иногда вижу бедную Нину де Супп», – с обиженной усмешкой на лице оставил свои усилия. Он подошел к нам с Полли и, усевшись рядом, стал показывать, как играть в триктрак, поддерживая наши руки, когда мы встряхивали кубик, и поглаживая наши коленки, то есть ведя себя, на мой взгляд, в своей дур-р-рацкой и распутной манере. Лорд Монтдор в компании пары глубоких стариков ушел играть в бильярд. Говорили, что он лучший бильярдист на Британских островах.

А тем временем бедная леди Монтдор подвергалась грандиозному допросу со стороны герцогини, которая, возможно, из духа противоречия, перешла на свой родной язык. Французский язык леди Монтдор был неплох, но вовсе не так пугающе безупречен, как у ее мужа и зятя, и она вскоре стала испытывать затруднения, отвечая на вопросы о мерах и весах. Сколько гектаров занимает парк в Хэмптоне, какой высоты башня, сколько будет стоить во франках нанять плавучий дом до Хенли, сколько километров от них до Шеффилда? Она была вынуждена все время обращаться за помощью к Малышу, который, конечно, ни разу ее не подвел, но герцогиня на самом деле не очень-то интересовалась ответами, она была слишком занята, стряпая новый вопрос. Вопросы эти изливались неослабевающим потоком, не давая леди Монтдор возможности улизнуть к карточному столу, как ей страстно хотелось. Какого типа электрогенератор в Хэмптоне, каков средний вес шотландского оленя, как долго лорд и леди Монтдор женаты («ну и ну!»), как нагревается вода для ванны, сколько собак в своре английских гончих, где сейчас находится королевская семья? Леди Монтдор претерпевала новое для себя ощущение кролика перед удавом. Наконец она не выдержала и прекратила вечеринку, уведя женщин спать наверх гораздо раньше, чем было принято в Хэмптоне.

5

Так как я впервые гостила в такой большой и важной взрослой компании, то пребывала в неведении относительно того, когда будет завтрак, поэтому, прежде чем мы пожелали друг другу спокойной ночи, спросила об этом Полли.

– О, – как-то туманно ответила она, – приблизительно в девять. – И я решила, что это должно означать, как означало у нас дома, между пятью и пятнадцатью минутами десятого. Утром я была разбужена в восемь часов горничной, которая принесла мне чай с тонкими, как бумага, ломтиками хлеба с маслом и спросила: «Это ваши перчатки, мисс? Их нашли в машине». А затем, наполнив мне ванну, забрала в чистку все попавшиеся на глаза предметы одежды, составив коллекцию из вчерашнего твидового костюма, трикотажной кофточки, туфель, чулок и нижнего белья. Я опасалась, как бы мне не пришлось появиться внизу в одних перчатках.

Тетя Эмили никогда не разрешала мне брать с собой в гости ее горничную, говоря, что это меня избалует. А вдруг я потом выйду замуж за человека бедного и мне придется справляться самостоятельно? Поэтому всякий раз, когда я уезжала из дома, меня отдавали на милость чужих горничных. Итак, к девяти часам я была вымыта, одета и совершенно готова к принятию пищи. Любопытно, что непомерный обед вчерашнего вечера, которого мне должно было хватить на неделю, похоже, сделал меня голоднее обычного. Не желая быть первой, я выждала несколько минут после того, как часы на башне пробили девять, и затем решилась сойти вниз. Но в столовой, к моему величайшему изумлению, стол все еще был покрыт зеленым сукном, дверь в буфетную широко раскрыта, и лакеи в полосатых безрукавках поверх рубашек, заняты работами, не имеющими ничего общего с приближающейся трапезой, а именно сортировкой писем и складыванием утренних газет. Они смотрели на меня, как мне показалось, с удивлением и неприязнью. Я нашла их даже более устрашающими, чем мои собратья-гости, и уже собралась как можно скорее вернуться в спальню, когда за спиной у меня послышался голос:

– Просто ужасно смотреть на этот пустой стол.

Это был герцог де Советер. Моя защитная окраска при утреннем свете, похоже, сошла. По правде сказать, он говорил так, словно мы были старыми друзьями. Я была очень удивлена и еще больше удивилась, когда он пожал мне руку, а всего удивительнее было то, что он сказал потом:

 

– Я тоже жажду своей овсянки, но мы не можем здесь оставаться, слишком грустно, не пойти ли нам прогуляться, пока ее не подали?

Я и глазом не успела моргнуть, как уже шла рядом с ним, очень быстро, почти бегом, чтобы не отставать, по одной из больших липовых аллей парка. Он все время говорил, так же быстро, как и шагал.

– Сезон туманов, – сказал он, – и плодоношенья[27]. Ну не умник ли я, что знаю такие вещи? Но сегодня утром вы едва ли увидите сочные плоды из-за туманов.

И действительно, нас окружала слабая дымка, сквозь которую маячили огромные желтые деревья. Трава была совсем сырой, и мои домашние туфли уже промокли.

– Обожаю, – продолжал он, – встать вместе с жаворонками и пойти на прогулку до завтрака.

– Вы всегда так делаете? – спросила я, зная, что некоторые люди так поступают.

– Никогда, никогда, никогда. Но сегодня утром я велел своему слуге связать меня по телефону с Парижем, думая, что это займет целый час, но он сразу дозвонился. Так что теперь я без дела и с уймой свободного времени. Разве мой английский не чудесен?

Этот звонок в Париж показался мне весьма ухарской блажью. Тетя Сэди и тетя Эмили заказывали междугородные разговоры только в кризисные моменты и даже тогда обычно давали отбой на полуфразе, когда звучал трехминутный сигнал. Да, Дэви разговаривал со своим лондонским врачом почти ежедневно, но это было всего лишь из Кента, и в любом случае можно сказать, что здоровье Дэви действительно представляло собой нескончаемый кризис. Но звонить в Париж, за границу!

– Кто-то болен? – осмелилась я.

– Не совсем, но она терзается, бедняжка. Я вполне это понимаю, Париж без меня, наверное, ужасен. Мне ее очень жаль, правда.

– Кого? – спросила я, потому что любопытство перевесило мою робость. И впрямь, трудно долго чувствовать себя робкой с таким необыкновенным человеком.

– Мою невесту, – беззаботно ответил он.

Увы! Что-то подсказало мне, что таким и будет ответ; сердце мое упало, и я глухо промолвила:

– О! Как интересно! Вы помолвлены?

Он искоса бросил на меня загадочный взгляд.

– О да, помолвлен.

– И скоро женитесь?

Но почему, подумала я, он приехал один, без нее? Будь у меня такой потрясающий жених, я следовала бы за ним повсюду, как верный спаниель.

– Не думаю, что это скоро случится, – весело сказал он. – Таков уж Ватикан: время пред ним ничто, «тысячелетия промелькнут, словно вечер»[28]. Хорошо я знаю английские стихи?

– Если вы называете это стихами. Вообще-то это религиозный гимн. Но какое отношение ваша женитьба имеет к Ватикану, разве он не в Риме?

– Разумеется. Существует такая вещь, как Римская католическая церковь, к которой я принадлежу, моя дорогая юная леди, и эта церковь должна аннулировать брак моей нареченной – вы так говорите? Нареченной?

– Можно и так. Это довольно вычурно.

– Моя возлюбленная, моя Дульсинея (великолепно?) должна аннулировать свой брак до того, как выйдет за меня.

– Боже! Так она уже замужем?

– Да, да, конечно. В наличии очень мало незамужних женщин, знаете ли. У хорошеньких женщин это состояние не длится долго.

– Моя тетя Эмили не одобряет людей, которые обручаются, состоя в браке. Ее очень сердит, что моя мать всегда так поступает.

– Вы должны сказать вашей дорогой тете Эмили, что во многих отношениях это довольно удобно. Но все равно она совершенно права, я был женихом слишком часто и слишком долго, и теперь настало время стать женатым.

– А вы этого хотите?

– Я вовсе не так уж уверен. Выходить каждый вечер к обеду с одним и тем же человеком, это, должно быть, ужасно.

– Вы могли бы оставаться дома.

– Нарушать многолетнюю привычку тоже просто ужасно. На самом деле я так привык к состоянию жениховства, что трудно представить что-нибудь иное.

– А вы уже бывали помолвлены с другими женщинами до этой?

– Много, много раз, – признал он.

– И какая судьба их постигла?

– Разнообразные судьбы, о которых лучше не говорить.

– Ну, к примеру, что случилось с предыдущей?

– Дайте подумать. Ах да – предыдущая сделала нечто, чего я не мог одобрить, поэтому я ее разлюбил.

– И вы способны разлюбить человека только потому, что он делает то, что вы не одобряете?

– Да, способен.

– Какой счастливый талант, – сказала я. – Я вот уверена, что не смогла бы.

Мы дошли до конца аллеи, и перед нами раскинулось жнивье. Солнечные лучи полились на землю, рассеивая голубую дымку, золотя деревья, сжатое поле и стога на нем. Я подумала, как мне повезло наслаждаться прекрасным моментом со столь достойным человеком – такое запоминается на всю жизнь. Герцог прервал мои сентиментальные размышления:

 
– Узри, как ярко рдеет утро,
Хоть жребий наш уныл,
Сердцам тепло… –
 

продекламировал он и спросил: – Разве я не кладезь цитат? Скажите мне, кто сейчас любовник Вероники.

Я была еще раз вынуждена признаться, что никогда прежде не видела Веронику и ничего о ее жизни не знаю. Он казался менее ошеломленным этой новостью, чем Роли, но задумчиво посмотрел на меня и сказал:

– Вы очень молоды. В вас есть что-то от вашей матери. Сначала я думал, что нет, но теперь вижу: кое-что есть.

– А кто, по-вашему, любовник миссис Чэддсли-Корбетт? – поинтересовалась я. В тот момент меня больше занимала она, чем моя мать, и кроме того меня пьянили все эти разговоры о любовниках. Конечно, всем известно, что они существуют, из-за герцога Монмута[29] и тому подобного, но так близко, под одной с тобою крышей – это было поистине волнующе.

– Не имеет ни малейшего значения, кто это, – ответил герцог. – Она, как и все подобные женщины, принадлежит к небольшому кругу людей, и рано или поздно все в этом кругу становятся любовниками, так что, когда одних любовников меняют на других, это больше похоже на перестановки в старом правительстве, чем на новое правительство. Всегда выбирают из одного и того же старого набора, понимаете?

– А во Франции тоже так? – полюбопытствовала я.

– У светских людей? Точно так же по всему миру, хотя во Франции, должен сказать, в целом меньше перетасовок, чем в Англии, министры дольше остаются на своих постах.

– Почему?

– Почему? Француженки обычно сохраняют своих любовников, если им того хочется, потому что знают абсолютно верный способ, как это делать.

– Неужели! – воскликнула я. – О, скажите же, какой.

Наш разговор с каждой минутой увлекал меня все больше.

– Все очень просто. Вы должны уступать им во всех отношениях.

– Боже! – вздохнула я, усиленно размышляя.

– Видите ли, все эти английские femmes du monde[30], эти Вероники, Шейлы и Бренды, а также ваша матушка (хотя никто не может сказать, что она остается в одном маленьком кругу, если бы она так делала, то не была бы такой déclassée[31]) – они следуют совершенно иному плану. Они гордые и отстраненные. Когда звонит телефон, их нет дома, когда вы приглашаете их пообедать, они заняты, если только вы не позаботились об этом за неделю, – короче говоря, elles cherchent à se faire valoir[32], и это никогда, никогда не имеет успеха. Даже английским мужчинам, которые к этому привыкли, через некоторое время надоедает. Конечно же, ни один француз не станет мириться с этим ни дня. Поэтому они продолжают перетасовку.

– Они очень гадкие леди, не так ли? – спросила я, сформировав это мнение прошлым вечером.

– Нисколько, бедняжки. Они les femmes du monde, voilà tout[33]. Я их обожаю, с ними так легко поладить. Вовсе не гадкие. И я обожаю la mère[34] Монтдор – какая она забавная со своим снобизмом. Я очень, очень люблю снобов, по мне они всегда так очаровательны. Я ведь гостил у них в Индии, знаете ли. Она была обворожительна, и лорд Монтдор притворялся, что он тоже.

– Притворялся?

– Этот человек соткан из притворства, как столь многие из этих чопорных старых англичан. Конечно, он большой, большой враг моей страны – сторонник краха французской империи.

– Почему? – спросила я. – Я думала, теперь мы все друзья.

– Друзья! Как кролики и удавы. Я не испытываю особой любви к лорду Монтдору, но он довольно умен. Вчера после обеда он задал мне сто вопросов об охоте на куропаток во Франции. Почему? Можете быть совершенно уверены, у него была на это какая-то причина.

– Вам не кажется, что Полли очень красива? – спросила я.

– Да, но она для меня еще и довольно загадочна, – ответил он. – Пожалуй, у нее нет правильно организованной сексуальной жизни. Да. Безусловно, именно это делает ее такой мечтательной. Надо посмотреть, что я могу для нее сделать – только времени маловато. – Он посмотрел на часы.

Я чопорно ответила, что очень мало хорошо воспитанных английских девушек имеют правильно организованную сексуальную жизнь. Моя, насколько я знала, была вообще не организована, а я вроде не была такой уж особенно мечтательной.

– Но что за красавица, даже в том ужасном платье. Когда у нее появится немного любви, она сможет стать одной из заметных красавиц нашего века. Неизвестно, как дело повернется, с англичанками всегда так. Она может нахлобучить на голову фетровую шляпу и стать леди Патрицией Дугдейл, все зависит от любовника. А этот Малыш Дугдейл, что он за человек?

– Дурацкий, – с чувством сказала я. – Дур-р-рацкий.

– Но вы невозможны, моя дорогая. Гадкие леди, дурацкие мужчины – вы, право же, должны постараться больше полюбить людей, а не то вы никогда не поладите с этим миром.

– Что вы подразумеваете под словом «поладить»?

– Ну, принять все эти вещи вроде мужей и женихов и примириться с ними. Это то, что действительно имеет значение в жизни женщины.

– А дети? – спросила я.

Он покатился со смеху.

– Да, да, конечно, дети. Первыми мужья, затем дети, затем женихи, затем снова дети, затем вам придется жить возле парка Монсо из-за нянек – это целая программа, иметь детей, могу вам сказать, особенно если вам, как и мне, случится предпочесть Левый берег.

Я не поняла из всего этого ни единого слова.

 

– Вы собираетесь быть Сумасбродкой, как ваша мать? – спросил он.

– Нет, нет, – запротестовала я. – Я очень постоянна.

– В самом деле? Не вполне уверен.

Вскоре – слишком скоро, на мой вкус – мы опять оказались у дома.

– Овсянка, – произнес герцог, вновь взглянув на часы.

Парадная дверь отворилась, открыв сцену великого смятения. Бо́льшая часть гостей, некоторые в твидовых костюмах, а некоторые в халатах, сгрудилась в холле, как и всевозможная прислуга, домашняя и садовая, между тем как деревенский полисмен, который от волнения притащил с собой в помещение свой велосипед, обсуждал что-то с лордом Монтдором. Высоко над нашими головами, перегнувшись через перила перед статуей Ниобы, леди Монтдор в розовато-лиловом атласном палантине кричала своему мужу:

– Скажи ему, что надо немедленно вызвать сюда Скотленд-Ярд, Монтдор! Если он не пошлет за ними, я сама позвоню министру внутренних дел. По счастью, у меня есть номер его частной линии. Впрочем, я думаю, лучше пойти и сделать это сейчас.

– Нет-нет, дорогая, пожалуйста, не надо. Говорю тебе, инспектор уже в пути.

– Да, надеюсь, но откуда нам знать, что это самый лучший инспектор? Думаю, мне стоит обратиться к моему другу, полагаю, он будет обижен, если я этого не сделаю, дорогой. Он всегда так стремится сделать все, что в его силах.

Я была несколько удивлена, услышав, как нежно леди Монтдор говорит о члене лейбористского правительства, поскольку, по моему опыту, не таково было отношение к этому правительству других взрослых. Но когда я узнала ее лучше, то поняла, что в ее глазах власть была положительным качеством и что она автоматически любила тех, кто был ею наделен.

Мой спутник, с сосредоточенным выражением, которое появляется на лицах французов с приближением трапезы, не стал дожидаться конца перепалки и направился прямиком в столовую, но, хотя я тоже была очень голодна после прогулки, любопытство взяло верх, и я осталась, чтобы выяснить, что все это значит. Похоже, ночью случилось ограбление, и почти все в доме, кроме лорда и леди Монтдор, лишились драгоценностей, мелких денег, мехов и всего, что свободно валялось и что можно было вынести. Что особенно раздосадовало жертв – так это то, что все они были разбужены кем-то рыщущим в их комнатах, однако немедленно заключили, что это, вероятно, Советер, предающийся своему хорошо известному хобби. Так что мужья просто с ворчанием переворачивались на другой бок со словами: «Извини, старина, это всего лишь я, попытайся в соседнюю дверь», – тогда как жены лежали тихонько в счастливом трансе желания, мурлыча слова ободрения, которые знали на французском. Или так, во всяком случае, они говорили друг о друге, и когда я по пути наверх, чтобы сменить мокрые туфли, проходила мимо телефонной кабины, то слышала птичье чириканье миссис Чэддсли-Корбетт, которая возвещала внешнему миру свою версию этой истории. Возможно, перестановки в кабинете правительства в конце концов начинали немного прискучивать, и эти дамы в глубине души давно готовились к новой политике.

Общее мнение теперь было настроено резко против Советера, на чьей совести, совершенно ясно, все это и лежало. Обстановка накалилась, когда выяснилось, что ночью он хорошо отдохнул, чтобы в восемь часов встать и позвонить своей любовнице в Париж, а потом уйти на прогулку с «той маленькой девочкой». («Недаром она дочь Сумасбродки», – произнес кто-то с горечью, а я услышала.) Кульминации всеобщее возмущение достигло, когда было замечено, как он поглощает обильный завтрак, состоящий из овсянки со сливками, кеджери[35], яиц, холодной ветчины и многочисленных тостов, намазанных оксфордским джемом. Это было очень не по-французски, шло вразрез с его репутацией и представляло собой неподобающее поведение, учитывая хорошо известную хрупкость собратьев-гостей. Британия почувствовала себя уязвленной этим иностранцем, вон его! Он и уехал сразу после завтрака, умчавшись сломя голову в машине в Ньюхевен, чтобы успеть на судно до Дьеппа.

– Жизнь в замке, – объяснила его мать, которая осталась безмятежно гостить до вечера понедельника, – всегда раздражает Фабриса и заставляет его нервничать, бедный мальчик.

27«Пора плодоношенья и дождей…» – строка из «Оды к осени» Дж. Китса.
28Строка из гимна английского священника Исаака Уоттса (1674–1748).
29Джеймс Скотт, 1-й герцог Монмут (1649–1685) – внебрачный сын короля Англии Карла II.
30Светские женщины (фр.).
31Деклассированной (фр.).
32Стремятся выставить себя в выгодном свете (фр.).
33Светские женщины, только и всего (фр.).
34Мамашу (фр.).
35Кеджери – жаркое из риса, рыбы и пряного порошка карри.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru