Любовь в холодном климате

Нэнси Митфорд
Любовь в холодном климате

Итак, до визита, к которому я испытывала столь неопределенные чувства, оставалось около месяца. Наконец эти дни пролетели, и вот уже сейчас, сегодня, сию минуту я сижу в большом черном «даймлере», который кружит меня по окрестностям Оксфорда. Какое счастье, что я была в одиночестве и передо мной лежал долгий, около двадцати миль, путь. Я хорошо знала эту дорогу, потому что мы охотились в этой местности. Почтовую бумагу леди Монтдор венчала надпись: «Хэмптон-плейс, Оксфорд, станция Твайфолд». Но Твайфолд с пересадкой и часовым ожиданием в Оксфорде, которое входило в маршрут, предназначался исключительно для тех, кто никогда бы не сумел отплатить леди Монтдор той же монетой. Любой, к кому она питала хоть малейшее уважение, был встречаем в Оксфорде. «Всегда будь корректна с девушками; кто знает, за кого они могут выйти замуж» – этот афоризм многих английских старых дев избавил от участи индийских вдов[15].

Итак, я беспокойно ерзала на сиденье, забившись в угол машины, и вглядывалась в густо-синие осенние сумерки, от души жалея, что не могу спокойно сидеть дома или поехать в Алконли или куда угодно, только не в Хэмптон. За окном мелькали хорошо знакомые места, становилось все темнее и темнее, но я прекрасно видела Мерлинфордскую дорогу с большим дорожным указателем. Затем, через секунду, или, во всяком случае, так мне показалось, мы уже заворачивали в ворота парка. О, ужас! Я приехала.

3

Хруст гравия; мотор машины мягко затих, и точно в этот момент парадная дверь отворилась, бросив к моим ногам полосу света. Когда я переступила порог, мною занялся дворецкий – помог снять шубу из нутрии (подарок Дэви в честь начала моих выездов в свет) и провел через холл, под огромной крутой готической двухмаршевой лестницей, сотня ступеней которой вела чуть ли не до неба, сходясь у мраморной группы, изображающей горести Ниобы[16], через восьмиугольный вестибюль, зеленую и красную гостиные – в Длинную галерею, где он очень громко и четко произнес мое имя (даже не спросив его у меня), после чего удалился.

Длинная галерея была, как всегда на моей памяти, полна гостей. В этот раз их было, пожалуй, человек двадцать или тридцать. Некоторые сидели вокруг чайного столика у камина, тогда как другие стояли, наблюдая за игрой в триктрак. Эту группу составляли, без сомнения, «молодые женатые пары», о которых леди Монтдор упоминала в своем письме. На мой взгляд, однако, они были далеко не молоды, примерно возраста моей матери. Они щебетали, как скворцы на дереве, не прервав этого щебетания даже при моем появлении, и, когда леди Монтдор меня им представила, на миг умолкли, одарили меня взглядом и вновь принялись щебетать. Однако когда она произнесла мое имя, один из них спросил:

– Не дочь ли Сумасбродки, случайно?

При этих словах леди Монтдор довольно раздраженно промолчала, но я, давно привыкнув к тому, что мою мать называют Сумасбродкой – в сущности, никто, даже ее сестры, не называл ее иначе, – пропищала:

– Да.

Тогда все скворцы словно поднялись в воздух и перелетели на другое дерево, и этим деревом была я.

– Дочь Сумасбродки?

– Не смешите – да разве у Сумасбродки может быть такая взрослая дочь?

– Вероника, подойди сюда на минутку. Ты знаешь, кто это? Это ребенок Сумасбродки, это просто!..

– Идем выпьем чаю, Фанни, – предложила леди Монтдор. Она подвела меня к столу, а скворцы возобновили болтовню о моей матери.

– Мне было очень интересно, учитывая, что первый человек, с которым Сумасбродка рванула, был Чэд. Не так ли, дорогая? Мне посчастливилось заполучить его потом, но только после того, как она от него удрала.

– Все равно не понимаю, как это может быть правдой. Уверена, Сумасбродке никак не больше тридцати шести лет. Роли, сколько лет было Сумасбродке, когда мы ездили все вместе к мисс Вакани? Помнишь, ты – в своем крошечном килте? На танец с мечами? Ведь ей не больше тридцати шести?

– Все правильно, куриные мозги, простая арифметика. Она вышла замуж в восемнадцать, восемнадцать и восемнадцать как раз тридцать шесть, верно? Или нет?

– Да. А как насчет девяти месяцев?

– Не девять, дорогая, ничего похожего, разве ты не помнишь, какая все это была липа и каким позорно громадным был букет у бедняжки? В этом вся суть.

– Вероника, как всегда, зашла слишком далеко, давайте закончим игру.

Одним ухом я слушала этот захватывающий разговор, а другим – то, что говорила леди Монтдор. Одарив меня характеристикой и незабываемым взглядом, говорящим о том, что я и так знала: что моя твидовая юбка топорщится сзади, а на руках нет перчаток (на самом деле я, скорее всего, забыла их в машине, и как же теперь набраться смелости и потребовать их обратно?), она самым дружеским образом заметила, что я за пять лет изменилась больше, чем Полли, но Полли сейчас гораздо выше меня. Как тетя Эмили? Как Дэви?

Вот в чем заключался ее шарм. Она внезапно становилась милой именно в тот момент, когда, казалось, собиралась налететь на вас коршуном. Это был шарм мурлыкающей пумы. Сейчас она послала одного из мужчин разыскать Полли.

– Наверное, играет в бильярд с Малышом. – И она налила мне чашку чаю. – И здесь Монтдор, – добавила она, обращаясь ко всей компании.

Она всегда называла своего мужа Монтдором, когда говорила с теми, кого считала себе равными, но в пограничных случаях, как, например, в разговоре с агентом по недвижимости или доктором Симпсоном, он был лордом Монтдором, если не его светлостью. Я никогда не слышала, чтобы она именовала его «мой муж», все это было частью отношения к жизни, которое делало ее так повсеместно нелюбимой, твердой решимостью указать людям на надлежащее им место и удерживать их там.

Болтовня закончилась, когда в комнату вошел лорд Монтдор, излучая чудесную старость. Соня прервалась на полуслове, и те, кто на тот момент еще не стоял, уважительно поднялись. Он обменялся со всеми рукопожатием, почтив каждого по очереди приличествующим словом.

– А это моя подружка Фанни? Уже совсем взрослая, а помните, когда я видел вас в последний раз, мы вместе плакали о Девочке со спичками?

Чушь какая, подумала я. Ничто, касающееся человеческих существ, не в силах было тронуть меня в детстве. А вот книга «Черный красавец»!..

Лорд Монтдор повернулся к камину и протянул к огню большие тонкие белые руки. Леди Монтдор тем временем наливала ему чай. В комнате наступило долгое молчание. Потом он взял пшеничную лепешку, намазал маслом, положил на блюдце и, обращаясь к другому старику, произнес:

– Я хотел вас спросить…

Они сели рядом и завели тихий разговор, а скворечий щебет мало-помалу разгулялся вновь. Я поняла, что у меня нет никакого повода тревожиться в этой компании, потому что в том, что касалось сотоварищей-гостей, я была явно наделена защитной окраской. Их кратковременный первоначальный интерес ко мне сошел на нет, словно меня там и не было, а потому я могла теперь держаться особняком и просто наблюдать их ужимки. Всевозможные вечеринки для людей моего возраста, которые я посетила за последний год, поверьте, раздражали меня гораздо сильнее, ведь там я знала, что должна играть роль, так сказать, отрабатывать свой хлеб, стараясь быть по возможности занимательной. Но здесь, где я снова оказалась ребенком среди пожилых людей, мне как ребенку надлежало быть видимой, но не слышимой. Обводя глазами комнату, я задавалась вопросом: где же те специально приглашенные для нас с Полли молодые мужчины, о которых писала леди Монтдор? Возможно, они еще не приехали, так как определенно среди присутствующих молодежи не наблюдалось. Я бы сказала, что всем было хорошо за тридцать, и все были, вероятно, женаты, но вычислить супружеские пары не представлялось возможным, потому что все они общались друг с другом так, словно были друг на друге женаты – во всяком случае, мои тетки такими голосами и с такой нежностью обращались исключительно к своим мужьям.

– Соня, Советеры еще не прибыли? – спросил лорд Монтдор, подходя за второй чашкой чаю.

Среди женщин произошло оживление. Они повернули головы, словно собаки, почуявшие, как разворачивают плитку шоколада.

– Советеры? Вы имеете в виду Фабриса? Не может быть, чтобы он женился. Я бы несказанно удивилась.

– Нет, нет, конечно, нет. Он привозит погостить свою матушку. Она бывшая пассия Монтдора… я ее никогда не видела, да и Монтдор не видел лет сорок. Конечно же, мы всегда знали Фабриса, он приезжал к нам в Индию. Он такой занятный, очаровательное создание. Он был очень сильно увлечен маленькой Рани из Равальпура, на самом деле, утверждают, что ее последний ребенок…

– Соня! – довольно резко одернул ее лорд Монтдор, но она не обратила абсолютно никакого внимания.

– Отвратительный старик этот раджа, я только надеюсь, что все было так. Бедные создания, один ребенок за другим, невозможно не испытывать к ним жалость, как к маленьким птичкам, знаете ли. Я ходила навещать тех, что были в затворничестве, и, конечно же, они меня просто обожали, это было воистину трогательно.

 

Объявили о прибытии леди Патриции Дугдейл. Я время от времени видела Дугдейлов, пока Монтдоры находились за границей, потому что они соседствовали с Алконли. И хотя мой дядя Мэттью ни в коем случае не поощрял соседей, не в его власти было всецело подавить их и помешать появляться на охоте, местных стипль-чезах, оксфордской платформе к поезду 9.10 и пэддингтонской – к поезду 4.45, либо на Мерлинфордском рынке. Кроме того, Дугдейлы привозили своих друзей в Алконли на танцевальные вечера, которые устраивала тетя Сэди, когда Луиза и Линда стали выезжать, и подарили Луизе на свадьбу старинную подушечку для булавок, забавно тяжелую, поскольку внутри был свинец. Романтичная Луиза, решившая, что подушечка так тяжела, потому что набита золотом («Чьи-то сбережения, тебе не кажется?»), распорола ее маникюрными ножничками и обнаружила только свинец, в результате ни один из ее свадебных подарков нельзя было показать из опасения задеть чувства леди Патриции.

Леди Патриция была превосходным примером преходящей красоты. Когда-то у нее было такое же лицо, как у Полли. Но белокурые волосы поседели, а белая кожа – пожелтела, так что выглядела она, как классическая статуя, стоящая на открытом воздухе, с шапкой снега на голове и попорченными сыростью чертами. Тетя Сэди говорила, что они с Малышом считались самой красивой парой в Лондоне, но это было, вероятно, много лет назад, пятьдесят или около того, и жизнь для них скоро кончится. Жизнь леди Патриции была полна печали и страдания, печали в браке и страдания в печени. (Конечно, я сейчас цитирую Дэви.) Она была страстно влюблена в Малыша, который был моложе ее на несколько лет, и полагают, что он женился, потому что не мог сопротивляться родству с высокочтимой им семьей Хэмптон. Великой скорбью его жизни была бездетность, ведь он имел заветную мечту завести полный дом маленьких полу-Хэмптонов, и люди говорили, что разочарование пошатнуло его душевное равновесие, но племянница Полли явно пробуждала в нем отцовские чувства, и он был к ней чрезвычайно привязан.

– Где Малыш? – спросила леди Патриция, в обычной английской манере поприветствовав людей, которые собрались у камина, и помахав перчатками или сдержанно улыбнувшись тем, кто сидел дальше. На ней была фетровая шляпа, добротный твидовый костюм, шелковые чулки и прекрасно начищенные туфли из телячьей кожи.

– Хорошо бы они пришли, – сказала леди Монтдор. – Я хочу, чтобы он помог мне со столом. Он играет в бильярд с Полли… я передала ему через Рори… О, вот и они.

Полли поцеловала свою тетю и чмокнула меня. Потом обвела глазами комнату, выясняя, есть ли здесь еще кто-то, кому она пока не сказала «Как поживаете?» (она и ее родители, без сомнения, по причине разнообразных официальных должностей, которые занимал лорд Монтдор, были довольно церемонны в своих манерах), а затем опять повернулась ко мне.

– Фанни, – спросила она, – ты давно здесь? Никто мне не сказал.

Она стояла рядом, заметно более высокая, чем я, вновь став живым человеком, а не расплывчатым воспоминанием моего детства, и все противоречивые чувства, которые мы испытываем к людям, имеющим для нас значение, вновь нахлынули на меня. Чувства к Рассказчику тоже нахлынули, но отнюдь не противоречивые.

– Ба! – произнес он. – Вот наконец и моя госпожа.

Его курчавые черные с проседью волосы и развязная, бойкая маленькая фигурка вызывали у меня отвращение. Ростом он был ниже женщин семьи Хэмптон, примерно на дюйм ниже леди Патриции, и старался компенсировать это очень толстыми подошвами туфель. Он всегда выглядел до омерзения самодовольным, уголки его рта загибались вверх, когда лицо было спокойно, а если он хоть немного выходил из себя, загибались еще сильнее в невероятно раздражающей улыбке.

Голубой взгляд Полли был устремлен на меня. Полагаю, она тоже заново открывала человека, которого помнила лишь смутно, а на самом деле все ту же маленькую кудрявую черноволосую девочку, которая, как говаривала тетя Сэди, походила на маленького пони, в любой момент готового тряхнуть косматой гривой и умчаться. Полчаса назад я бы с радостью умчалась, но теперь была рада остаться на месте.

Когда мы вместе шли наверх, Полли обвила рукой мою талию и сказала с явной искренностью:

– Как замечательно снова тебя видеть. Мне о стольком нужно тебя расспросить! В Индии я часто думала о тебе – помнишь, как у нас обеих были черные бархатные платья с красными поясами, в которых мы спускались вниз после чая, и как у Линды были глисты? Кажется, то была другая жизнь, так давно это было. Что у Линды за жених?

– Очень красивый, – ответила я. – Очень энергичный. В Алконли он никому не нравится.

– О, как грустно. Тем не менее если Линда… Представить только, Луиза замужем, а Линда уже помолвлена! Конечно, до Индии мы все были малютками, а сейчас достигли брачного возраста, это совсем другое дело, не так ли?

Она глубоко вздохнула.

– Ты уже выезжала в свет в Индии? – спросила я, зная, что Полли чуть старше меня.

– Ну да, конечно, выезжала два года. Все это было совсем неинтересно, выезды в свет кажутся страшной, страшной скукой. Тебе они нравятся, Фанни?

Я никогда не задумывалась над тем, нравятся мне выезды или нет, и затруднялась ответить на этот вопрос. Девушки должны выезжать, я это знала. Это этап в их существовании, такой же, как обучение в закрытой школе для мальчиков, этап, который нужно пройти, прежде чем сможет начаться настоящая жизнь. Предполагается, что балы упоительны, они стоят больших денег, и со стороны взрослых очень мило их устраивать, также очень мило было со стороны тети Сэди, что она возила меня на такое количество балов. Но на всех этих мероприятиях, хотя мне, в общем, очень нравилось там бывать, у меня всегда было неуютное чувство, что я что-то упускаю, это было все равно как смотреть пьесу на иностранном языке. Всякий раз я надеялась, что пойму смысл, но никогда не понимала, хотя все люди вокруг меня так очевидно его видели. Линда, к примеру, видела его ясно, но ведь она тогда с успехом гонялась за любовью.

– Что мне нравится, – честно призналась я, – так это наряжаться.

– О, и мне тоже! Ты думаешь о платьях и шляпках постоянно, даже в церкви? Я тоже. На тебе божественный твид, Фанни, я сразу заметила.

– Только он топорщится, – сказала я.

– Твидовые костюмы не топорщатся только на очень шикарных маленьких худых женщинах вроде Вероники. Ты рада опять оказаться в этой комнате? Это та, в которой ты жила, помнишь?

Конечно, я помнила. На ее двери всегда значилось мое полное имя, написанное каллиграфическим почерком на карточке («Достопочтенная Фрэнсис Логан»), даже когда я была такой маленькой, что приезжала с няней, и это сильно впечатляло и радовало мою детскую душу.

– Ты это наденешь сегодня вечером?

Полли подошла к огромной кровати с пологом на четырех столбиках, на которой было разложено мое платье.

– Как красиво – зеленый бархат и серебро. Прямо мечта! И такое мягкое и приятное. – Она приложила фалду юбки к своей щеке. – А мое из серебряной парчи. Когда становится жарко, оно пахнет, как птичья клетка, но я его очень люблю. Не правда ли, хорошо, что вечерние платья опять длинные? Но я хочу побольше услышать о том, что представляют собой выезды в свет в Англии.

– Балы, – стала перечислять я, – званые завтраки для девушек, теннис, если умеешь играть, званые обеды, театр, скачки в Аскоте, визиты. О, не знаю, полагаю, ты можешь и сама себе представить.

– И все проходит как у наших гостей внизу?

– Болтовня без умолку? Но ведь сейчас внизу собрались старики, Полли. А девушки на выездах встречаются с молодыми людьми их возраста, понимаешь?

– Они вовсе не считают себя старыми, – рассмеялась Полли.

– Ну… все равно это так.

– Я и сама не считаю их такими уж старыми, но, полагаю, это потому, что они кажутся молодыми рядом с мамой и папой. Только подумай, Фанни, твоя мама еще не родилась, когда моя мамочка уже вышла замуж, а миссис Уорбек по возрасту годилась ей в подружки невесты. Мамочка рассказывала об этом до твоего приезда. Нет, что я действительно хочу знать о здешней светской жизни – это как насчет любви? Они что, постоянно крутят романы? Это единственная тема их разговоров?

Пришлось признать, что так оно и есть.

– Кошмар! Я, право, знала, что ты это скажешь. Так было и в Индии, конечно, но я полагала, возможно, в холодном климате… Так или иначе, не говори об этом мамочке, если она тебя спросит, притворись, что английских дебютанток любовь не волнует. Она просто сходит с ума, потому что я никогда не влюбляюсь, и постоянно поддразнивает меня из-за этого. Но это бесполезно, потому что, если этого нет, значит, нет. Мне кажется, в моем возрасте не влюбляться так естественно.

Я посмотрела на нее с удивлением, мне это казалось крайне неестественным, хотя я вполне могла понять нежелание говорить о таких вещах со взрослыми и особенно – с леди Монтдор, если она случайно окажется вашей матерью. Но меня осенила новая мысль.

– В Индии, – сказала я. – Не могла ли ты там влюбиться?

Полли засмеялась.

– Фанни, дорогая, что ты имеешь в виду? Конечно, я могла бы, почему нет? Просто этого не случилось, понимаешь?

– В белых людей?

– В белых или черных, – поддразнила она меня.

– Влюбляться в черных? – Что бы сказал на это дядя Мэттью?

– Люди влюбляются, еще как. Вижу, ты не разбираешься в раджах, но некоторые из них очень привлекательны. У меня там была подруга, которая чуть не умерла от любви к одному из них. Скажу тебе кое-что, Фанни. Я честно уверена, что мамочка предпочла бы, чтобы я влюбилась в индуса, чем не влюбилась ни в кого. Конечно, тогда был бы страшный скандал, и меня отослали бы прямиком домой, но даже и тогда она бы сочла это неплохим делом. Ей очень не нравится, что этого нет совсем. Я знаю, она пригласила в гости того француза только потому, что, по ее мнению, ни одна женщина не может перед ним устоять. Они в Дели не могли думать ни о чем другом – меня в то время там не было, мы ездили в горы с Малышом и тетушкой Пэтси. Это была божественная, божественная поездка – я должна тебе о ней рассказать, но не сейчас.

– Но разве твоя мама хотела бы, чтобы ты вышла замуж за француза? – спросила я. В те времена любовь и замужество были неразрывно связаны в моей голове.

– О, не замуж, боже правый, нет. Ей просто хотелось бы, чтобы я испытала к нему некоторую слабость, чтобы показать, что я на это способна. Она хочет увидеть, такая ли я, как другие женщины. Ну что ж, она увидит. Вот звонок к переодеванию – позвоню тебе, когда буду готова, я теперь больше не живу наверху, у меня новая комната за террасой. Уйма времени, Фанни, целый час.

4

Моя спальня находилась в башне, где раньше, когда мы были маленькими, располагалась детская Полли. В отличие от других комнат Хэмптона, оформленных в классическом стиле, в комнатах башни царила готика, как ее изображают на картинках к сказкам. Мебель и камин, украшенные остроконечными башенками, обои в завитушках, створчатые переплеты на окнах. Пока семья пребывала в Индии, дом претерпел масштабную реконструкцию, и, осмотревшись, я увидела, что в одном из стенных шкафов теперь устроена выложенная кафелем ванная комната.

В прежние времена я обычно отправлялась с губкой в руке в детскую ванную комнату, до которой надо было спускаться по жуткой винтовой лестнице, и я до сих пор помню пронизывающий холод в этих наружных коридорах, хотя в моей комнате всегда пылал огонь. Но сейчас центральное отопление было усовершенствовано, и температура повсюду была как в теплице. Огонь под шпилями и башенками декоративной облицовки камина мерцал исключительно для красоты, и его уже не нужно было разжигать в семь утра, когда все еще спят, что выполнялось маленькой горничной, шмыгающей по дому, словно мышка. Век роскоши закончился, и начался век комфорта. Будучи по натуре консервативной, я с радостью увидела, что убранство комнаты совсем не изменилось, хотя освещение сильно улучшилось; на кровати лежало новое стеганое одеяло, туалетный столик красного дерева приобрел муслиновую покрышку с оборкой и встроенное зеркало, и вся комната и ванная были устланы коврами. В остальном же все осталось точно таким же, как мне помнилось, включая две большие желтые картины, которые можно было видеть с кровати: «Картежники» Караваджо и «Куртизанка» Рафаэля.

Одеваясь к обеду, я страстно желала, чтобы мы с Полли могли провести вечер вместе наверху, куда бы нам принесли поднос с едой, как мы делали когда-то в классной комнате. Я страшилась предстоящего взрослого обеда, потому что знала, что, как только окажусь в столовой, сидящей между какими-то двумя из находящихся внизу старых джентльменов, будет уже больше невозможно оставаться молчаливым наблюдателем, придется придумывать, что сказать. Мне всю жизнь вдалбливали в голову, особенно Дэви, что молчание за столом оскорбляет общество.

 

– Пока ты болтаешь, Фанни, не имеет большого значения, что́ ты говоришь, лучше декламировать алфавит, чем сидеть как глухонемая. Подумай о своей бедной хозяйке, это просто невежливо по отношению к ней.

В столовой, сидя между человеком по имени Рори и человеком по имени Роли, я обнаружила, что ситуация еще хуже, чем я ожидала. Моя защитная окраска, которая так хорошо срабатывала в гостиной, сейчас то появлялась, то пропадала, словно испорченное электрическое освещение. Я была видима. Один из моих соседей начинал со мной разговор и, казалось бы, очень интересовался тем, что я ему отвечала, как вдруг, без всякого предупреждения, я становилась невидимой, и Рори с Роли уже оба кричали через стол, обращаясь к леди по имени Вероника, а я с какой-нибудь маленькой грустной репликой повисала в воздухе. Затем выяснялось, что они не слышали ни единого слова из того, что я говорила, а были с самого начала заворожены бесконечно более захватывающим разговором с этой леди Вероникой. Ну, хорошо, буду невидимой, решала я, что действительно было гораздо предпочтительнее, дабы иметь возможность в молчании спокойно вкушать свой обед. Но нет, ничуть не бывало, я вдруг ни с того ни с сего опять обретала видимость.

– Так лорд Алконли ваш дядя? Разве он не абсолютно помешанный? Разве он не охотится на людей с гончими в полнолуние?

Я все еще оставалась в большой степени ребенком, который безоговорочно принимает взрослых из своей семьи и полагает, что каждый из них на свой лад более или менее совершенен, поэтому для меня было шоком услышать, что этот незнакомец считает моего дядю «абсолютно помешенным».

– О, но мы это обожаем, – начала я, – вы не представляете, как весело… – Бесполезно. Даже говоря, я опять сделалась невидимой.

– Нет, нет, Вероника, вся суть в том, что он принес микроскоп, чтобы посмотреть на свой собственный…

– Ну, давай, произнеси это слово за обедом, – подзадорила Вероника. – Даже если ты знаешь, как оно произносится, в чем я сомневаюсь, это совсем не застольная тема… – И так они продолжали до бесконечности.

– Вероника такая забавная, не правда ли?

На концах стола было тише. На одном леди Монтдор разговаривала с герцогом Советером, который вежливо слушал ее речи, изредка поводя по сторонам блестящими, добродушными маленькими черными глазками. А на другом расположились лорд Монтдор с Рассказчиком, беседуя на безупречном французском по обе стороны от герцогини Советер. Я находилась достаточно близко от них и могла слушать их разговор, что и делала, пока оставалась невидимой, и хотя, возможно, их беседа была не так остроумна, как разговоры вокруг Вероники, она имела для меня то достоинство, что была более понятной. Вся она заключалась в этих строчках:

Монтдор: Alors le Duc de Maine était le fils de qui?[17]

Малыш: Mais, dites donc mon vieux, de Louis XIV[18].

Монтдор: Bien entendu, mais sa mère?[19]

Малыш: Монтеспан.

В этом месте герцогиня, которая молча жевала и вроде бы к ним не прислушивалась, произнесла громким и очень неодобрительным голосом:

– Мадам де Монтеспан.

Малыш: Oui – oui – oui, parfaitement, Madame la Duchesse[20]. (Затем по-английски, обращаясь к своему шурину: «Маркиза де Монтеспан была аристократкой, как вы знаете, они никогда об этом не забывают».)

– Elle avait deux fils d’ailleurs, le Duc de Maine et le Comte de Toulouse et Louis XIV les avait tous deux légitimés. Et sa fille a épousé le Régent. Tout cela est exacte, n’est-ce pas, Madame la Duchesse?[21]

Но старая леди, в чьих интересах было предположительно поставлено это лингвистическое представление, совершенно им не интересовалась. Она ела со всем возможным усердием, прерываясь лишь для того, чтобы попросить у лакея еще хлеба. На прямое обращение она ответила:

– Полагаю, что так.

– Все это описано у Сен-Симона[22], – сказал Малыш. – Я снова его перечитывал и вам советую, Монтдор, это просто очаровательно. – Малыш был сведущ во всех дворцовых мемуарах, когда-либо написанных, снискав себе, таким образом, репутацию знатока истории.

«Вам может не нравиться Малыш, но он действительно много знает из истории, нет такого, чего бы он не мог вам рассказать». Однако все зависело от того, что вы хотели выяснить. Если о бегстве императрицы Евгении из Тюильри – да, если о мучениках Толпаддла[23] – нет. Исторические знания Рассказчика были сублимацией снобизма.

Но вот леди Монтдор повернулась к другому соседу по столу, и все последовали ее примеру. Я получила Рори вместо Роли, но в результате ничего не изменилось, так как оба к этому времени были поглощены тем, что происходило на противоположной стороне стола, и Рассказчик был оставлен в одиночку биться с герцогиней. Я слышала, как он спросил:

– Dans le temps j’étais très lié avec le Duc de Souppes, qu’est-ce qu’il est devenu, Madame la Duchesse?[24]

– Как, вы друг этого бедного Суппа? – поинтересовалась она. – Он такой надоедливый мальчик.

У нее был очень странный акцент, смесь французского и кокни.

– Il habite toujours ce ravissant hôtel dans la rue du Bac?[25]

– Полагаю, что так.

– Et la vieille duchesse est toujours en vie?[26]

Но его соседка целиком посвятила себя еде, и он не добился от нее больше ни слова. Она читала и перечитывала меню, а потом вытянула шею, чтобы получше рассмотреть, как выглядит следующее блюдо. Когда после пудинга гостям заменили тарелки, она дотронулась до своей и удовлетворенно произнесла, обращаясь к самой себе:

– Еще одна теплая тарелка. Очень, очень хорошо.

Она наслаждалась едой.

Я тоже наслаждалась, особенно сейчас, когда защитная окраска опять была в полном порядке и весь остаток вечера продолжала работать практически без помех.

Я подумала, как жаль, что Дэви не может оказаться здесь в один из своих обжорных дней. Он всегда жаловался, что тетя Эмили не в состоянии предоставить ему по такому случаю достаточное количество разнообразных блюд, чтобы устроить его метаболизму достойную встряску.

– Уверен, ты совсем не понимаешь, что мне требуется, – говорил он с несвойственным ему раздражением. – Чтобы извлечь какую-то пользу, я должен быть до головокружения изнурен перееданием – нужно стремиться к тому ощущению, которое возникает после трапезы в парижском ресторане, когда ты переполнен и способен лишь часами лежать на кровати, словно кобра, переполнен настолько, что даже не можешь спать. Так вот для этого должно быть великое множество разных кушаний, чтобы выманить мой аппетит, дорогая Эмили. Добавки не считаются, их я должен съедать в любом случае – великое множество блюд из по-настоящему питательных продуктов. Естественно, если ты предпочитаешь, чтобы я забросил лечение… но жаль это делать, когда оно так благотворно на меня влияет. Если же тебя беспокоят расходные книги, ты должна вспомнить, что есть дни, когда я голодаю. Похоже, ты совсем не принимаешь их в расчет.

Но тетя Эмили сказала, что дни голодания не имеют абсолютно никакого значения для расходных книг. Он, конечно, может называть это голоданием, но любой другой назовет это четырьмя плотными трапезами в день.

Я подумала, что в процессе обеда десятка два метаболизмов за этим столом получат отличную встряску. Суп, рыба, фазан, бифштекс, спаржа, пудинг, десерт, фрукты. «Хэмптоновская еда» – так называла ее тетя Сэди. И в самом деле, у этой еды был собственный характер, который лучше всего можно описать, сказав, что она походила на горы той вкуснейшей, какую только можно себе представить, пищи, которой нас кормили в детстве, – простой и здоровой, приготовленной из первоклассных продуктов, где каждый компонент имеет свой, ярко выраженный вкус. Но, как и все остальное в Хэмптоне, еда эта была чрезмерной, подобно тому, как леди Монтдор была немножко чересчур графиней, лорд Монтдор – слишком сильно похож на пожилого государственного мужа, слуги – слишком совершенными и слишком почтительными, постели – слишком мягкими, постельное белье – слишком высококачественным, автомобили – слишком новыми и слишком сияющими, а все остальное – в слишком идеальном порядке, так что даже тамошние персики были слишком похожими на персики. В детстве мне казалось, что из-за всего этого совершенства Хэмптон выглядит нереальным по сравнению с теми домами, которые я знала, – Алконли и маленьким домиком тети Эмили. Это было дворянское гнездо из книги или пьесы, непохожее на чей-нибудь дом, и точно так же Монтдоры и даже Полли никогда не казались мне по-настоящему реальными людьми из плоти и крови.

К тому времени, как я приступила к слишком похожему на персик персику, у меня исчезло всякое чувство страха, если не внешнего приличия. Я сидела в ленивой позе, на какую никогда бы не отважилась в начале обеда, дерзко поглядывая по сторонам. Дело было не в вине, я выпила только бокал кларета, а все остальные мои бокалы были полны (лакей не обращал внимания на мои мотания головой) и нетронуты. Виной всему еда, я опьянела от еды. Мне стало ясно, что имел в виду Дэви, говоря о кобре: желудок растянулся до предела, и я чувствовала себя так, будто проглотила козу. Я знала, что лицо у меня раскраснелось, и, оглянувшись кругом, увидела, что и у всех остальных, кроме Полли, такие же лица.

15В соответствии с похоронной традицией индуизма вдова подлежит сожжению вместе с покойным супругом на погребальном костре.
16Ниоба – супруга фиванского царя Амфиона – имела семь сыновей и семь дочерей. Похвалялась своими детьми перед подругой Лето, у которой было только двое – Аполлон и Артемида. Раздраженная высокомерием Ниобы, Лето обратилась к своим детям, которые своими стрелами уничтожили всех детей обидчицы.
17Так чьим сыном был герцог Мэн? (фр.)
18Ну, конечно, Людовика Четырнадцатого (фр.).
19Разумеется, а его мать? (фр.)
20Да-да-да, совершенно верно, мадам герцогиня (фр.).
21Между прочим, у нее было два сына, герцог Мэн и граф Тулузский, и Людовик Четырнадцатый их узаконил. А его дочь вышла замуж за регента. Все это правильно, не правда ли, мадам герцогиня? (фр.)
22Анри Сен-Симон (1760–1825) – французский философ и социолог, основатель школы утопического социализма.
23Мученики Толпаддла – шесть сельскохозяйственных рабочих из деревни Толпаддл в Дорсете, в 1834 году осужденные за принесение тайной присяги как члены Дружественного общества сельскохозяйственных рабочих.
24Когда-то я был очень близок к герцогу де Суппу, что с ним стало, мадам герцогиня? (фр.)
25Он все еще живет в этом прекрасном отеле на улице дю Бак? (фр.)
26И старая герцогиня еще жива? (фр.)
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru