Жажда

Нил Шустерман
Жажда

Часть 1
Исчерпание ресурсов

День первый
Суббота, 4 июня

1) Алисса

Кран на кухне выдает звуки жуткие, поистине фантастические! Кашляет и хрипит, как будто у него астма, булькает, словно утопленник, после чего выплевывает пару капель воды и затихает. Наш пес Кингстон, нервно поводя ушами, на всякий случай отходит от него подальше, ожидая, когда тот вернется к жизни. Но – увы! – ожидания его напрасны.

Мать в недоумении стоит у раковины, держа принадлежащую Кингстону миску под умершим водопроводом. Заворачивает кран и зовет:

– Алисса! Сходи-ка за отцом.

С тех пор как отец сам, без посторонней помощи, полностью переоборудовал нашу кухню, он считает себя водопроводчиком высшей квалификации. А заодно и электриком.

– На кой черт платить бешеные деньги пришлым мастерам, если все можешь сделать сам? – как-то решил он и взялся за дело.

С тех пор дня не проходит, чтобы у нас не ломался водопровод и не отключалось электричество.

Сейчас отец в гараже – чинит машину на пару с дядей Базиликом, который живет у нас с тех пор, как прогорела его ферма в Молесто, где он пытался выращивать миндаль. Вообще-то, настоящее имя нашего дяди – Герберт, но в юности к нему привязалась кличка «Гербарий», и когда мы с братом подросли, то принялись звать его по названиям разных растений, что росли у нас в огороде. То он у нас дядя Укроп, то дядя Чабрец, то дядя Лук. Наши родители никогда не забудут то время, когда мы величали его дядей Каннабисом. В конце концов, мы остановились на Базилике – это имя подходило дяде лучше всего.

– Пап! – кричу я в темные недра гаража. – На кухне беда.

Ноги моего отца торчат из-под нашей «Камри», словно ноги Злой Ведьмы Востока из страны Оз, когда ту раздавил домик девочки Дороти. Дядя Базилик окутан клубами дыма, исторгаемого им из электронной сигареты.

– Подождать нельзя? – спрашивает отец из-под машины.

Но мне уже понятно, что любая задержка фатальна.

– Мне кажется, там полный трындец, – говорю я.

Отец с тяжелым вздохом выползает из-под машины и направляется в сторону кухни.

Матери на кухне нет. Она стоит в коридоре, ведущем в гостиную. Просто стоит, держа в левой руке пустую собачью миску для воды, но у меня по спине пробегает холодок. Даже не знаю почему.

– И что ж такое случилось, что нужно было тащить меня… – начинает отец.

– Заткнись! – обрывает его мать.

Мать редко бывает с ним груба. Она может быть резкой со мной или с Гарреттом, но между собой родители вообще не ругаются. Это неписаный закон нашей семьи.

Она уставилась в ящик, где ведущий новостей лопочет что-то про «кризис водоснабжения». Так теперь в газетах и на телевидении называют засуху с тех пор, когда людям осточертело само это слово «засуха». Точно таким же образом «глобальное потепление» превратилось в «изменения климата», а «война» – в «конфликт».

Правда, теперь в ходу новое выражение, характеризующее очередной этап постигшей нас беды. В ящике и газетах это называется «исчерпание ресурсов».

Дядя Базилик появляется из-за своего облака дыма, чтобы спросить:

– Что происходит?

– Аризона и Невада вышли из соглашения по совместному использованию водных ресурсов, – отвечает мать. – Прикрыли заглушки на всех дамбах и говорят, вода им самим нужна.

Это означает, что река Колорадо уже никогда не дойдет до Калифорнии.

Дяде требуется время, чтобы осознать происходящее.

– Они вырубили целую реку, словно это водопроводный кран, – говорит он. – А у них есть такое право?

– Сделали же! – отзывается отец, нахмурив лоб.

На экране возникает картинка пресс-конференции: губернатор обращается к толпе словно бы пораженных нервным тиком журналистов.

– К сожалению, это случилось, хотя это и не было неожиданностью, – вещает губернатор. – В настоящий момент наши люди круглосуточно работают с рядом агентств над выработкой нового соглашения.

– Что он имеет в виду, черт возьми? – спрашивает дядя, но мы с мамой жестом останавливаем его. Губернатор же продолжает:

– В качестве мер предосторожности все наличные водные ресурсы в округах и муниципальных образованиях Южной Калифорнии направляются на удовлетворение самых острых нужд. Прошу всех вас оставаться предельно спокойными. Готов уверить каждого из жителей штата, что это – временные трудности и никаких оснований для серьезного беспокойства нет.

Журналисты обрушивают на губернатора шквал вопросов, но он исчезает из поля зрения камер, не ответив ни на один.

– Похоже, в нашем штате не один Кингстон остался без воды, – говорит дядя Базилик. – Скоро нам всем придется пить из туалетного бачка.

Гарретт, мой младший брат, который сидит на диване и ждет, когда по ящику станут опять показывать что-нибудь стоящее, делает соответствующую физиономию, отчего дядя смеется.

– Ну что ж, – говорит отец с видимым облегчением, – по крайней мере, на сей раз виноват не я.

Я иду на кухню – может, у меня получится? Может, у меня легкая рука? Ни-че-го. Ни малейших признаков воды. Наш кран отдал богу душу, и никакое искусственное дыхание его не возродит. Отмечаю про себя время, как это делают в палатах интенсивной терапии, когда пациент откидывает коньки: час тридцать две пополудни, четвертое июня.

«Мы навек запомним день и час, когда в кранах кончилась вода, – думаю я. – Как и время, когда был убит президент».

За моей спиной Гарретт открывает холодильник и, достав бутылку ледяного «Каторейда», припадает к ней. Но я останавливаю его уже на третьем глотке.

– Положи назад, – говорю я, – оставь немного на потом.

– Но я хочу пить сейчас, – протестующе скулит Гарретт.

Ему десять лет – на шесть лет моложе меня. Десятилетки неспособны думать хотя бы на шаг вперед.

Но бутылка почти уже пуста, и я позволяю брату допить ее. Бегло осматриваю содержимое холодильника. Пара банок пива. Еще три бутылки «Каторейда» по четверти литра каждая, почти пустая бутылка молока да всякие объедки.

Иногда ты просто не представляешь, как хочется пить, пока не сделаешь первый глоток. Именно это я и поняла, когда заглянула в недра холодильника.

Теперь я знаю, что такое предчувствие беды.

С улицы раздаются голоса соседей. Мы с ними знакомы, хотя и редко пересекаемся. Единственный день, когда они все толпой вываливают на улицу, это День независимости. То же самое произойдет, если случится быть землетрясению.

На этот раз мы все – родители, я, Гарретт – выходим на улицу. Соседи стоят, обмениваясь странными взглядами, как будто ждут друг от друга указаний, как им себя вести, или же, по крайней мере, подтверждения того, что то, что происходит, происходит на самом деле.

Джанетт и Стью Лисон с той стороны улицы, чета Малескис со своим грудничком и мистер Бернсайд, которому, сколько бы я его ни помнила, всегда было ровно семьдесят лет. Как мы и ожидали, не появились только наши ближние соседи, вечные затворники Макрекены, которые наверняка, как только услышали новости, забаррикадировали свои двери изнутри.

Все мы стоим на улице, засунув руки глубоко в карманы, избегая встречаться взглядами, словно школьники на первом школьном балу.

– Ну, – наконец заговаривает мой папа, – признавайтесь, кто из вас нагадил Аризоне и Неваде?

Каждый из стоящих усмехается. Не потому что шутка такая уж смешная, а потому что она, по крайней мере, частично снимает напряжение.

Мистер Бернсайд окидывает всех взглядом.

– Разве я не говорил, что эти ублюдки захотят прибрать к рукам всю реку Колорадо? – произносит он.

Подумав мгновение, качает головой и продолжает:

– Мы позволили реке стать хозяйкой наших жизней. Теперь мы уязвимы как никто.

Он прав. Мало кто задумывался, откуда приходила к нам вода. Она просто текла к нам в дома – и все. Но когда Калифорнийская долина начала высыхать, а цены на производимую здесь продукцию взлетели до небес, люди поневоле начали обращать на это внимание. Достаточное для того, чтобы формулировать предложения и принимать законы. Большинство из этих законов были лишены смысла, но людям казалось, что они, по крайней мере, хоть что-то делают. Так было, например, с законом, запрещающим использовать воду для игр – швыряться водяными бомбочками стало опасно.

– А в Лас-Вегасе вода пока есть, – замечает кто-то.

Наш сосед Стью качает головой:

– Верно. Я звонил, пытался там забронировать номер – ничего не вышло. Миллион номеров, и все забиты.

Мистер Бернсайд, явно наслаждаясь неудачей, постигшей соседа, печально улыбается:

– Если быть точным, сто двадцать четыре тысячи. Похоже, всем людям одновременно пришла в голову эта идея.

– Представляете, что творилось на пятнадцатом федеральном шоссе? – невесело качает головой мать. – Не хотелось бы мне там оказаться.

Вставляю свои два цента и я:

– Если они придерживают оставшуюся воду для самых острых нужд, наверняка у них есть еще немного. Можно подать в суд, и они ее отдадут. Хотя бы в режиме веерных отключений. И все мы будем получать воду ежедневно, хотя бы понемногу.

Мое предположение производит на моих родителей сильное впечатление. Прочие смотрят на меня с нескрываемым восхищением, и мне это приятно. Родители убеждены, что когда-нибудь я стану юристом. Возможно, так и будет – если к тому времени у нас что-то еще «будет».

Сейчас же моя идея вряд ли кому-нибудь поможет, какой бы замечательной она ни была. Власть имущие слишком уж заинтересованы в этом ресурсе, чтобы хоть часть выпустить из-под контроля. А может быть, и воды-то совсем уже не остается!

Пищит чей-то телефон, принимая сообщение. Джанетт смотрит на свой «андроид» и хмыкает:

– У моих родственников в Огайо – то же самое. Теперь мне еще и за них беспокоиться!

– Напишите им: «Пришлите воды», – ухмыляется мой отец.

 

– Мы справимся, – успокоительным тоном говорит моя мать. Она практикующий психолог, и успокаивать – ее работа. Если точнее – вторая натура.

Гарретт, до этого стоявший спокойно, подносит к губам свою бутылку «Каторейда», и все невольно замолкают, словно впадают в ступор. Соседи завороженно смотрят, как братишка заглатывает жидкость. Наконец тишину прерывает мистер Бернсайд.

– Ну что ж, – произносит он, – поговорим об этом в следующий раз.

Так он обычно заканчивает все разговоры, и это – сигнал, обрывающий наше минутное единение. Все прощаются и направляются к своим домам, бросив последний взгляд на пустую бутылку в руках Гарретта.

Позже, часов в пять, дядя Базилик провозглашает:

– Пора в «Костко». Кто со мной?

«Костко» – гипермаркет самообслуживания. Удобно и недорого.

– Можно мне «хот-дог»? – просит Гарретт. Он уверен: даже если ему с ходу откажут, свой «хот-дог» он все равно получит. Дядя для него не противник.

– «Хот-доги» – не главная наша проблема, – говорю я брату.

Он не спорит. Он знает, куда и зачем мы едем – не такой он дурачок. И, тем не менее, за свой «хот-дог» он спокоен.

Мы забираемся в полноприводный пикап дяди Базилика, слишком уж навороченную для человека его возраста тачку.

– Мама сказала, в гараже есть еще несколько бутылок воды, – говорит Гарретт.

– Нам нужно гораздо больше, чем «несколько», – говорю я, быстро производя в голове подсчеты. Я тоже видела эти бутылки. Девять штук по пол-литра. Нас пятеро. Воды не хватит и на день.

Выведя машину с нашей улицы на шоссе, дядя говорит:

– Округу понадобится не больше суток, чтобы наладить снабжение. Нам и нужно-то всего пару коробок.

– И «Каторейда», – говорит Гарретт. – Не забудьте про «Каторейд».

«Каторейд» полон электролитов. Именно эту фигню впаривают в рекламе. Хотя Гарретт понятия не имеет, что такое электролит.

– Посмотрите на это дело с другой стороны, – говорит дядя Базилик. – Пару дней вы не будете ходить в школу.

Калифорнийский вариант снежной бури.

До конца семестра в младших классах – всего несколько дней. Нам же, старшим, наверняка продлят учебный год, отчекрыжив от каникул.

На парковке «Костко» яблоку негде упасть. Похоже, сюда съехались все люди из нашей округи. Нам не остается ничего другого, как медленно кружить в поисках места для парковки. Наконец дядя достает свою карточку «Костко» и протягивает мне.

– Вы вдвоем идите внутрь. Я вас найду, когда припаркуюсь.

Интересно, а как он попадет внутрь без своей карточки? Но наш дядя Базилик вывернется из любого затруднительного положения, а потому мы с Гарреттом выбираемся из машины и присоединяемся к потоку людей, вливающемуся в ворота склада. Внутри – настоящая Черная пятница в самом жутком своем варианте, но сегодня народ явился не за телевизорами и видеоиграми. Тележки у касс забиты консервами, туалетными принадлежностями, но, в основном, водой. Самые важные в жизни вещи.

Я сразу чувствую, что что-то здесь не так. Не уверена, что знаю, что происходит, но это висит в воздухе. Люди с какой-то ожесточенностью толкают вперед свои тележки – едва не врубаясь в тех, кто мешает им поскорее пробиться сквозь толпу. Витает ощущение некоей доисторической враждебности, плохо скрываемой под налетом цивилизованной вежливости. Причем налет этот с каждой минутой становится все тоньше и тоньше.

– Не тележка, а урод какой-то, – говорит Гарретт. Он прав. Втулка одного колеса согнута, и, чтобы протолкнуть тележку вперед, нужно накренить ее и катить на трех нормальных колесах. Я смотрю назад, на вход в склад. Там оставалось еще две тележки, но и их сейчас займут.

– Пойдет, – говорю я Гарретту, и мы пробираемся сквозь толпу в правый задний угол, где находятся паллеты с водой. Двигаясь к нашей цели, слышим разговоры снующих вокруг людей.

– Агентство по чрезвычайным ситуациям нам не поможет, – говорит одна женщина другой. – Им бы разобраться с «Ноем».

Они имеют в виду набросившийся на штат ураган.

– Разве мы виноваты? – говорит женщина справа. – Восемьдесят процентов воды забирает сельское хозяйство.

Слева – вновь женский голос:

– Если бы администрация тратила силы на поиски новых источников воды, а не на то, чтобы штрафовать нас за то, что мы наполняем наши домашние бассейны, мы не оказались бы в такой ситуации.

Гарретт поворачивается ко мне:

– У моего друга Джейсона в гостиной гигантский аквариум, а его предков не оштрафовали.

– Это не то, – отвечаю я. – Рыбки считаются домашними питомцами.

– Но это же все равно вода.

– Тогда пойди и выпей ее, – говорю я резко, чтобы Гарретт заткнулся. Нет у меня времени, чтобы думать о чужих заботах. Своих хватает. Но, похоже, из нас двоих это касается только меня, поскольку Гарретт уже улизнул на охоту за бесплатными образцами продуктов.

Я толкаю тележку вперед, а она кренится влево, и мне приходится нажимать на ее правый бок, чтобы сломанное колесо не тормозило.

Задний отсек склада забит народом, но когда я добираюсь до последнего прохода, где обычно стоят паллеты с водой, то обнаруживаю, что они пусты. Мы опоздали.

Ели бы мы приехали сюда, как только вырубился кран, мы бы успели! Но, увы, всегда тормозишь, стоит случиться чему-то серьезному. Не то чтобы ты отказывался это принять. И это не шок. Скорее, некое совершаемое в уме свободное падение. Тратишь слишком много времени, чтобы примириться с возникшей проблемой, и не понимаешь, что нужно предпринять, пока врата возможностей не закрылись.

Я думаю о тех людях в Саванне. Что они делали и чувствовали в тот момент, когда ураган «Ной», вместо того чтобы отправиться к морю, как предполагалось, резко изменил маршрут и пошел на город? Как долго они стояли и немигающими взорами смотрели на экраны телевизоов, вместо того чтобы по-быстрому собраться и дать деру? Я могу сказать: три с половиной часа.

Люди позади меня, не видящие, что паллеты пусты, продолжают напирать. Наконец, кто-то из служащих соображает, что к чему, и вывешивает над толпой плакат «Воды нет». Но пока этого не происходит, покупатели все пытаются пробиться в заветную зону, тесня и давя друг друга изо всех сил. Становится душно и тесно, как в колышущейся на рок-концерте толпе.

Извернувшись, я ныряю в боковой проход, к полкам с содовой, которая тоже начинает исчезать. Но мне нужна не содовая. Разглядывая напитки, я замечаю коробку с водой, которую, вероятно, кто-то оставил еще вчера, когда простая вода не была столь ценным продуктом. Я тянусь к коробке, но в последнюю секунду тощая дама с клювоподобным носом уводит ее у меня из-под руки и водружает, словно корону, поверх продуктов, которые уже набрала в тележку.

– Мне очень жаль, но мы были первыми, – говорит она, после чего появляется ее дочь, которую я узнаю по нашим встречам на футбольном поле. Это Хали Хартлинг. Она страшная задавака и считает, что играет в футбол лучше всех, что очень далеко от истины. Половина девочек в моей школе хотят быть похожими на Хали; вторая же половина ненавидит ее, понимая, что никогда никому из них к ней даже на дюйм не приблизиться. Что до меня, то я давно определилась. Она не стоит того, чтобы тратить на нее душевные силы – будь то сила любви или сила ненависти.

Хотя Хали всегда – сама самоуверенность, сейчас она даже не смотрит мне в глаза, потому что она, как и ее мамаша, знает – я была возле воды первой. И когда старшая отправляется с тележкой прочь, Хали наклоняется ко мне.

– Прости нам, Морроу, – говорит она, и вполне искренне, называя меня по фамилии, как мы всегда делаем на футбольном поле. Хотя, если хорошенько подумать, сейчас мы с ней в совершенно разных командах.

– Помнишь, на тренировке на той неделе я поделилась с тобой? – говорю я. – Может, отдашь должок и уступишь мне несколько бутылок?

Хали смотрит на свою мать, которая уже движется по проходу, потом, пожав плечами, поворачивается ко мне.

– Ты же знаешь, – говорит она. – Здесь не продают воду бутылками. Только коробками.

Она слегка краснеет и, повернувшись, поспешно уходит, пока краска не залила все ее лицо.

Я осматриваюсь. Толпа напирает, и продукты исчезают с полок с ужасающей скоростью. Нет уже и содовой. Ну и дура я! Нужно было взять хотя бы несколько бутылок. Я спешу к своей пустой тележке, пока ее не захватили. Дяди Базилика нет как нет. Нет поблизости и Гарретта, который наверняка уже влез во что-нибудь жирное и липкое. Кстати, сметены ураганом и бутылки с его «Каторейдом».

Наконец, я замечаю Гарретта. Он стоит в конце прохода, по обе стороны которого громоздятся паллеты с замороженными продуктами. Физиономия брата покрыта соусом, он отирает ее рукавом рубашки. Знает же, что я обязательно что-то скажу по этому поводу. Но меня беспокоит не это. Я кое-что заметила. Прямо позади пакетов с замороженными овощами и мороженым стоит огромный холодильник со льдом. Колоссальные пакеты льда. Странно, как глупы люди, что не подумали об этом! А может быть, и подумали, но не решились признаться себе, что дела настолько плохи. Открываю холодильник.

– Что ты делаешь? – удивляется Гарретт. – Нам нужна вода, а не лед!

– Лед и есть вода, Эйнштейн, – усмехаюсь я.

Я хватаю пакет со льдом и осознаю, что он гораздо тяжелее, чем я предполагала.

– Помоги мне! – прошу я Гарретта, и вдвоем мы нагружаем нашу тележку доверху. К этому моменту люди вокруг замечают то, что мы делаем, и принимаются опустошать холодильник.

Наша тележка столь тяжела, что толкать ее практически невозможно. Особенно из-за сломанного колеса, которое начинает скрести бетонный пол. И тут появляется человек в деловом костюме. Улыбнувшись, он провозглашает:

– Ну вы и нагрузились! Похоже, сегодня все сошли с ума.

Не дожидаясь нашего ответа, он берется за нашу тележку и везет ее вперед с гораздо большим искусством, чем это делали мы.

– И здесь толпы сумасшедших, – весело комментирует он, пробиваясь сквозь толпу, – и в других местах наверняка тоже.

– Спасибо, что помогли, – говорю я.

– Не за что! – отвечает наш спаситель. – Мы все должны помогать друг другу.

Он улыбается, я отвечаю улыбкой. Как же здорово знать, что в сложные времена люди способны показать самые лучшие свои стороны.

Мало-помалу, рывками и потугами мы добираемся до выхода со склада и встаем в волнующуюся очередь к кассам.

– Сегодня обойдусь без гимнастического зала, – усмехается наш помощник.

Я смотрю на тележку и решаю, что добрые дела должны быть вознаграждены.

– Почему бы вам не взять один наш пакет себе? – предлагаю я.

Не переставая улыбаться, человек отвечает:

– У меня идея получше. Почему бы вам самим не взять один пакет, а я заберу все остальное?

Он что, шутит? Внезапно я понимаю, что говорит он совершенно серьезно.

– Простите, не поняла? – произношу я.

Человек испускает тяжелый вздох.

– Вы правы, это было бы нечестно по отношению к вам, – говорит он. – Знаете, давайте поделим все пополам. Половину берете вы, половину – я.

Говорит он это таким тоном, словно действительно делает нам огромное одолжение. Словно весь лед в тележке действительно принадлежит ему. Он продолжает улыбаться, но глаза его меня пугают.

– Думаю, это очень щедрое предложение, – заявляет он.

Интересно, а кем он работает? Обманывает людей, да еще так, что они и не чувствуют себя обманутыми? Со мной этот номер не пройдет, но его руки цепко держатся за нашу тележку. Попробуй докажи, что это наша тележка, а не его!

– Какие-то проблемы?

Это дядя Базилик. Вовремя! Мгновение он холодно смотрит на нашего провожатого, и тот убирает руки с нашей тележки.

– Никаких проблем, – говорит человек.

– Отлично, – кивает головой дядя. – Мне совсем не хочется думать, что вы пытаетесь обидеть моих племянника и племянницу. За это ведь можно и в каталажку загреметь.

Человек, не отрываясь, некоторое время смотрит в глаза дяде Базилику, потом бросает злобный взгляд на наш лед и уходит, не взяв ни единого пакета.

Дядя Базилик припарковался с нарушением правил – вылез на газон, погубив ряд растущих там кустов. Первый раз в жизни дядя использовал свою тачку на всю мощь.

– Пришлось включить у этого ублюдка полный привод, – говорит он с гордостью. Оказывается, и столь нелепая, безнадежно устаревшая штука может оказаться благословением.

Мы загружаем пакеты со льдом в кузов.

– Как все-таки насчет «хот-дога»? – говорит он, пытаясь поднять нам настроение.

– Я сыт по горло, – отвечает Гарретт, хотя я и знаю, каких трудов ему это стоит. Он просто не хочет возвращаться в помещение склада, как и все мы. К тому же неподалеку начинает собираться толпа, наблюдающая за тем, как мы грузим лед в машину. Хотя я и стараюсь не обращать внимания, сверлящие взгляды с дюжины глаз я ощущаю спиной.

 

– Может, мне поехать в кузове? – предлагаю я. – Со льдом?

– Не нужно. Поезжай в кабине, – отвечает дядя. – Там на дороге несколько жутких выбоин. В кузове тебя будет швырять туда-сюда.

– Ладно, – соглашаюсь я и сажусь в кабину пикапа. И, хотя об этом никто не говорит, дядю беспокоят совсем не выбоины.

Наконец, мы сворачиваем на нашу улицу, но по какой-то причине она выглядит совсем не так, как та улица, где я выросла. Некая странность сейчас ощущается во всем, что я вижу, словно мы повернули слишком рано и оказались в некоей параллельной вселенной, где стандартные дома вроде бы и похожи на наши, но нашими не являются. Глядя на проплывающие мимо пикапа строения, я стараюсь отогнать это чувство.

Наши соседи Килберы, живущие через дорогу, обычно сидят в шезлонгах на своем газоне и наблюдают за тем, как играют их дети, хотя, по сути, их больше занимают сплетни, которыми они обмениваются, потягивая шардоне. Хотя и за детьми они тоже смотрят, чтобы тех ненароком не переехала машина. Сегодня же отпрыски семейства Килберов носятся друг за другом без всякого родительского присмотра. И даже сквозь детский смех ощущается предательская тишина, пронизывающая все вокруг. Хотя, может быть, эта тишина всегда висела над округой, а я просто не замечала ее?

Дядя Базилик задом подает пикап к месту разгрузки, и мы начинаем снимать лед с машины. Хотя солнце уже опустилось, на улице все еще жарко, и лед потихоньку подтаивает. Чтобы наши усилия не пропали даром, стоит поторопиться.

– Может, кто-нибудь разгрузит морозилку, и мы засунем лед туда? – спрашивает дядя и хватает первый пакет со льдом. – А остальной пусть тает, и у нас уже сегодня будет вода.

– Пусть лучше Гарретт отчистит ванну на втором этаже, – предлагаю я, – и лед мы растопим в ней.

– Отличная идея, – говорит дядя Базилик, хотя Гарретту мое предложение почистить ванну явно не нравится.

Из гаража появляется отец с гаечным ключом в руке. Наверняка пытался выдавить из водопроводных труб хоть немного воды.

– «Каторейда» нет? – спрашивает он.

– Закончился, – отвечаю я коротко.

Отец чешет затылок.

– Нужно было поехать в «Клуб Сэма», – говорит он. – У них в подсобке пропасть товаров.

Хотя отец и улыбается, я вижу, что он обеспокоен больше, чем хотел бы показать. Думаю, он понимает, что «Клуб Сэма» давно лишился своих запасов, как и все прочие магазины.

Дядя Базилик быстро меняет тему.

– Я думал, ты сегодня идешь в офис, – говорит он.

Отец, схватив пакет со льдом, пожимает плечами.

– Среди плюсов собственного бизнеса еще и тот, что можно не работать по субботам, если не хочешь.

Справедливости ради скажу, что отец обычно работает по субботам. А иногда и по воскресеньям. Многие нынче работают сверхурочно, видя, как растут цены. Но и до нынешнего кризиса отец неустанно повторял: человек, желающий раскрутить успешный бизнес, обязан отдавать ему двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Хотя сегодня он, действительно, предпочитает таскать лед, а не продавать страховки.

Я пытаюсь стащить с пикапа очередной пакет со льдом, но сделать это непросто, потому что лед начинает таять и плотный пакет просто не ухватить.

– Помощь нужна? – слышу я голос сзади и, даже не оборачиваясь, узнаю того, кто подошел. Это Келтон Макрекен.

Келтон совсем не похож на этих рыжих прыщавых оболтусов, которые живут по соседству с каждой второй девчонкой. Большинство этих парней проводят время, истребляя зомби с помощью X-box геймпада. Но не Келтон. Тот, когда свободен, гоняет по небу свой дрон, проводя воздушную разведку окрестностей, палит из ружья для пейнтбола по всему движущемуся или, вооружившись прибором для ночного видения, забирается на дерево, представляя себе, что он – Джейсон Борн. Похоже, после шестого класса он вообще перестал взрослеть, а потому родители стали покупать ему все более навороченные игрушки. Правда, сегодня в нем появилось что-то незнакомое. Да, за этот год он вырос и выглядит более зрелым. Но тут еще что-то, совсем другое. Другое – в том, как он держит себя. Походка стала чуть подпрыгивающей и, я бы сказала, нервной. Келтон улыбается, и я вижу, что брекеты ему сняли, и зубы у него теперь ровные, прямо-таки неестественно правильные.

– Спасибо, Келтон, – говорит отец. – Алиссе помоги.

Я собираюсь протянуть Келтону пакет со льдом, но тут на меня что-то находит. Стою и с трудом удерживаю эту тяжесть.

Отец замечает мою нерешительность. Он явно смущен.

– Пусть он подхватит, Алисса, – говорит он.

Я смотрю на лед, который все еще держу в руках, потом на Келтона и понимаю, что уже не верю в желание людей просто помочь.

– Что-то случилось? – спрашивает отец с интонацией, которая предполагает ответ.

Но ответа я не даю.

Почти силой заставляю себя протянуть пакет Келтону.

– Только не думай, что получишь пакет льда за свою помощь, – говорю я ему и замечаю на лице отца суровое, недовольное выражение. Тому непонятно, что это на меня нашло. Может быть, попозже я расскажу ему о том парне из «Костко». А может быть, просто забуду про все, что там случилось.

Что до Келтона, то я ждала, что он ответит мне какой-нибудь мальчишеской грубостью, но, похоже, он действительно ошарашен. Мне удается перебороть себя и улыбнуться.

– Прости, Келтон, – говорю я.

Мы входим в дом, чтобы свалить лед в ванну, но Келтон хватает меня за плечо.

– А вы трубу заделали? – спрашивает он. – Если не сделать этого, за пару часов вода ускользнет через самую крохотную дырочку.

– Я думаю, дядя сделал это, – отвечаю я, понимая одновременно, что об этом-то никто из нас и не позаботился. Как ни трудно мне это признать, но то, что я услышала от Келтона, оказалось самым умным за весь сегодняшний день.

– Сейчас сбегаю за герметиком, – говорит он и бежит в свой гараж, гордый тем, что ему удастся продемонстрировать свою бойскаутскую хватку.

Родителей Келтона в нашей округе считают людьми со странностями. Отец иногда шутит по поводу мистера Макрекена, что тот ведет двойную жизнь – днем работает зубным врачом, а ночью готовится к концу света. Но нынче это уже не звучит как шутка. Мистер Макрекен допоздна варит в своем гараже какие-то хитроумные приспособления, трещит дрелью, словно его гараж – это пасть какого-то чудовища и он пломбирует этому чудовищу зубы.

За последний месяц семья Келтона успела установить вокруг дома систему слежения, на заднем дворике построила мини-теплицу и устлала крышу какими-то левыми солнечными панелями. Келтон весь этот год в школе напропалую хвастал, что его отец устроил в доме пуленепробиваемые окна, причем такие, что снаружи окно пробить нельзя, а изнутри – сколько угодно. Хотя большинство моих одноклассников считают, что Келтон привирает, я ему верю. Нужно знать его отца.

Несмотря на то, что мистер Макрекен иногда достает нас своими ночными сварочными работами, семьи наши не враждуют, хотя в нашем взаимном дружелюбии всегда присутствует некая напряженность. Когда-то мы вместе пользовались зеленой лужайкой, что разделяет наши участки, пока мистер Макрекен не установил ограду из штакетника, проведя ее прямо через заросли вермилиад, за которыми так трепетно ухаживала моя мать. Ограда была значительно выше, чем обычные беленые ограждения вокруг калифорнийских газонов, но не настолько, чтобы вызвать негативную реакцию со стороны Ассоциации домовладельцев. Макрекены, похоже, с Ассоциацией находятся в состоянии вечной вражды. Как-то они потребовали, чтобы Ассоциация признала их право собственности на обочину перед домом – там, где располагается их личная парковка. Ассоциация битву с трудом, но выиграла, и с тех пор дядя Базилик неизменно паркует свой пикап перед домом Макрекенов.

Через несколько минут Келтон возвращается с герметиком и принимается заделывать отверстие в ванне.

– Затвердеет через пару часов, – говорит он, работая. – Поэтому поосторожнее, когда будете закладывать лед.

В голосе Келтона значительно больше энтузиазма, чем предполагает простая работа с герметиком. Между нами повисает неловкая тишина, и я вдруг осознаю, что до этого случая мне никогда не удавалось остаться с Келтоном один на один.

И тут мне приходит в голову нечто важное. Не просто для того, чтобы заполнить паузу в разговоре, я говорю:

– Слушай! А разве у вас за домом не стоит большой бак для воды?

– Тридцать пять галлонов, – гордо произносит Келтон, с ювелирной точностью заполняя герметиком возможные дефекты нашей ванны. – Но это в доме. А тот, что снаружи, – это как бы туалет. Там на дне хлористый аммоний, для дезинфекции и всего прочего.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru