Старуха

Михаил Широкий
Старуха

Ещё через мгновение-другое раздался оглушительный грохот и треск, как если бы, не выдержав усиливавшегося давления и мощного пылания подземного огня, земля треснула и раскололась пополам. С потолка на приятелей посыпалось мелкое каменное крошево, а затем и камни покрупнее. Гигантские гранитные глыбы, точно под действием могущественной неодолимой силы, перед которой никто и ничто не могло устоять, сдвинулись с места и начали постепенно сближаться. Коридор, по которому так долго и безрезультатно скитались друзья, и так не слишком широкий, стал неуклонно и неумолимо сужаться. Ещё немного – и пришедшие в движение, будто ожившие вдруг громадные плиты, сойдясь друг с другом, должны были раздавить оглушённых, находившихся в полубессознательном состоянии спутников, так и не понявших, как всё это произошло, что всё это значит…

«Ну вот и всё, конец!» – мелькнула в гаснувшем Мишином сознании последняя ясная мысль. После чего свет в его глазах затмился и померк. И в тот же миг погасло озарявшее подземелье мерцание неизвестного происхождения. И только багряные, понемногу тускневшие всполохи ещё некоторое время прорезали длинными тонкими зигзагами наступивший густой мрак. И, постепенно замирая и словно отдаляясь, продолжал гудеть и рокотать грозный подземный гром.

XX

Их разбудил холод. Хотя, может быть, на самом деле это и не был холод, но приятелям после сжигавшего их только что зноя почудилось именно так. Ледяной холод пронзал их насквозь. Их тела била мелкая дрожь, зубы отбивали чечётку. Им казалось, что они не чувствуют своих конечностей. И они, с трудом преодолевая сковавшую их оцепенелость, не без усилия приподнялись с пола. И, щуря воспалённые покрасневшие глаза, огляделись вокруг, спеша узнать, куда на этот раз забросили их жестоко забавлявшиеся с ними потусторонние силы.

Увиденное поразило их в куда большей мере, чем всё то, что они видели до сих пор. И чем больше озирались они кругом, тем сильнее делалось их изумление.

Они находились в огромном, необъятном сводчатом зале, настоящие размеры которого сложно было определить, так как его потолок, стены и углы были неразличимы: они тонули в окутывавшей его дальние части лёгкой голубоватой дымке. Зал казался беспредельным; он производил впечатление безграничного, необозримого пространства, уходившего в безбрежную даль и терявшегося в колыхавшейся в отдалении мутной, зыбящейся, как морская пена, пелене. Она стлалась по полу, клубилась вдоль стен, парила под потолком, уподобляясь плывущим в поднебесье облакам. Из-за этой змеящейся, находившейся в непрестанном движении дымки всё здесь казалось каким-то зыбким, неверным, нереальным, происходящим как будто во сне. Или, скорее, в глубоком расслабляющем беспамятстве, охватывающем человека на пороге небытия.

Да и разве могло быть иначе? Разве могло быть в действительности то, что творилось с ними? И разве может случиться такое при жизни? Конечно же, нет. А значит, вывод напрашивался сам собой: они уже мертвы! И то, что происходит с ними, – это уже за пределами жизни, по ту сторону. Они в самом деле умерли. И уже не так важно, когда именно это произошло, – задохнулись ли они в погребе, разбились при падении в подземную бездну, изжарились во внезапно охватившем подземелье пламени или были раздавлены сомкнувшимися каменными глыбами. Какая разница? Им уже всё равно. Они наконец пересекли тонкую незримую грань, отделяющую жизнь от смерти, и вступили в таинственную, неизведанную сферу, в которую хоть раз, хоть одним глазком хочется заглянуть любому живущему. Даже понимая, что это любопытство может оказаться роковым.

Но друзьям уже нечего было опасаться. Их бесчисленные, преследовавшие их так долго и упорно страхи остались позади. Страхи, как и все прочие чувства, страсти и эмоции, иссякают вместе с жизнью. Тот, кто сбросил с себя её порой непосильное бремя, уже ничего не боится. Только тогда человек стряхивает с себя так мучительно тяготившее его бремя забот, тревог, печалей и невзгод, свободно расправляет плечи, выпрямляется во весь рост и спокойно и твёрдо смотрит в лицо Неведомому и Непостижимому. О чём он в течение всей жизни лишь смутно догадывался, присутствие чего неясно чувствовал где-то совсем рядом, чьё лёгкое, неуловимое дыхание ощущал порой на своём лице. О чём он нередко задумывался, что на все лады рисовало ему воображение, что, как безмолвный, но неотступный спутник, сопутствовало ему на извилистой и ухабистой жизненной дороге…

Приятели недолго оглядывались по сторонам. В дальних концах бескрайнего помещения, в котором он очутились, не было ничего заслуживающего внимания. Вернее, всё остальное бледнело и меркло в сравнении с тем, что они увидели в центре зала. В другое время и в другом месте подобное зрелище, скорее всего, поразило и ужаснуло бы их, ввергло бы в ступор, заставило бы их сердца судорожно сжаться и оледенеть. Сейчас же всё было совершенно иначе. Они почти не испытывали страха. Лишь изумление, недоумение, оторопь. И какое-то странное, неизъяснимое любопытство. Любопытство самоубийцы, заглядывающего в пропасть, в которую он надумал прыгнуть, сводя счёты с опостылевшей жизнью.

В середине зала находился громадный продолговатый стол, вытянутый в сторону, где стояли друзья. Старомодный, массивный, из красноватого потемневшего дерева, с толстыми резными ножками. Уставленный такой же крупной тяжеловесной посудой – широкими блюдами из потускневшего серебра и высокими прозрачными кубками, наполненными густой мутноватой жидкостью тёмно-красного оттенка. Блюда также не были пусты. Они были наполнены едой. Но какой? Лица приятелей перекосились от омерзения, когда они, присмотревшись как следует, разглядели эти «яства». В одном блюде извивались, издавая тихое ровное шипение, переплетённые в клубок змеи, в другом – копошились, в бессильной ярости жаля один другого, скорпионы, в третьем – ползали друг по другу тарантулы…

Сидевшие за столом, на больших стульях с высокими, закруглёнными сверху спинками, люди были под стать и этим блюдам, и всей окружающей обстановке. Это были мертвецы! Иссиня-бледные, высохшие, костистые, облачённые в длинные белые балахоны, полностью покрывавшие тощие остовы их тел и спадавшие до пола широкими тяжёлыми складками. Их лица были совершенно недвижны, безжизненны, бесчувственны; лишь истончённые, почти неразличимые синеватые губы время от времени едва заметно шевелились, как если бы они переговаривались друг с другом, или, скорее, шептали что-то самим себе. Пустые белесые, словно покрытые бельмами глаза смотрели бессмысленно и безучастно, в никуда, очевидно созерцая то, что недоступно взорам живых. Узкие костлявые кисти с тонкими удлинёнными пальцами у одних немощно лежали на подлокотниках, у других так же бессильно и неподвижно покоились на столе, как будто они протягивали их к разложенной там отвратительной пище.

Однако даже не всё это, само по себе невероятное и неописуемо жуткое, изумило приятелей в первую очередь. Более всего поражены они были, когда, вглядевшись в бездушные черты сидевших, узнали некоторых из них. На краю стола, ближе всего к друзьям, сидела алкоголичка Вера со своим безымянным сожителем. Они практически не изменились, были почти такими же, какими были при жизни. Разве только сделались непривычно спокойными, бесстрастными, безразличными ко всему на свете. Как будто только смерть смогла успокоить и смирить их, унять бушевавшие в них нездоровые страсти.

Так же бесчувствен и бессловесен, так же бездумно уставился в пустоту застылыми мёртвыми глазами расположившийся напротив них сторож со стройки, не так давно такой бойкий, жизнерадостный, самоуверенный и самодовольный. Но смерть умирила и его. Как и всех находившихся здесь. Как и всех, к кому она является нежданной и непрошенной гостьей, чтобы оборвать тонкую нить нашей жизни и открыть дверь в вечность…

Но всё же самая главная встреча ещё предстояла друзьям. Хотя и не была для них неожиданностью. Они ни секунды не сомневались, по чьей воле совершается всё происходившее с ними, кто дирижирует всей этой чертовщиной. И ждали лишь момента, когда ОНА явится им самолично и окончательно решит их участь, которая давно уже была в её руках.

И вот этот момент наступил. В колыхавшейся в противоположном конце зала мутной размытой пелене раздалась тяжёлая мерная поступь, сопровождавшаяся таким же размеренным глухим стуком и прекрасно знакомым приятелям бессвязным бормотаньем. Они выразительно переглянулись и с непередаваемым выражением качнули головами. После чего немедленно перевели сосредоточенные взоры в затенённую глубину помещения, откуда спустя пару мгновений появилась тщедушная согбенная фигура, опиравшаяся на клюку. Она выглядела так же, как тогда, в тот памятный вечер, когда они в недобрую минуту зашли к ней в гости. В длинном, до пят, белом одеянии, похожем на ночную сорочку, края которого волочились при ходьбе по полу. С рассыпанными по плечам растрёпанными седыми космами, кончики которых при движении вздрагивали и метались из стороны в сторону. С запавшим безгубым ртом, презрительно кривившимся и что-то шептавшим. С острым, въедливым взглядом маленьких водянисто-матовых глаз, быстро зыркавших вокруг и будто ощупывавших всех присутствующих. Или словно искавших кого-то.

Медленной, шаркающей походкой, чуть раскачиваясь и тряся головой, она достигла середины зала и, немного помедлив, уселась на громоздкое, похожее на трон кресло, стоявшее во главе стола. Мельком оглядев собравшихся, откинулась, точно в изнеможении, на спинку, уронив руки на толстые резные подлокотники и свесив голову на грудь. Некоторое время слышалось только её прерывистое хрипловатое дыхание. Не сводившим с неё глаз приятелям показалось, что она задремала. Что она заявилась на это сборище мертвецов лишь для того, чтобы усесться в председательское кресло и уснуть, хоть ненадолго забыться неверным старческим сном.

Но друзья ошибались. Она не спала. А если и впала в лёгкое забытьё, то лишь на несколько мгновений. После чего задвигалась, завозилась в кресле, затрясла спутанными лохмами и, вскинув голову, уставилась на сидевших за столом.

 

– Все здесь? – донёсся, казалось, из самой глубины её чрева тягучий, задыхающийся голос.

Покойники не сразу, точно после краткого раздумья, утвердительно склонили головы.

Но старуха, ещё раз окинув собрание цепким, изучающим взглядом, насупилась и недовольно прохрипела:

– А где она?.. Почему я не вижу её?

Присутствующие безмолвствовали. То ли не понимали, чего от них требуют, то ли не знали ответа на поставленный вопрос.

Это как будто разозлило старую ведьму. Она стиснула и без того почти невидные, тонкие, как нити, губы, стукнула маленьким сухим кулаком по подлокотнику и натужно выкрикнула:

– Приведите её! Немедля!

Недвижимые, безразличные ко всему мертвецы после этих слов вздрогнули и чуть-чуть зашевелились, словно обнаруживая некоторое беспокойство или даже страх. А чуть подальше, у старухи за спиной, послышалась какая-то нестройная возня, как если бы кто-то невидимый бросился исполнять её приказание.

А затем случилось то, чего ждали приятели. То, ради чего, как они не без оснований полагали, она и явилась сюда, для чего собралась здесь вся эта странная, жутковатая компания. Для чего такими извилистыми, диковинными путями были приведены в это место они сами. Она обратила, наконец, на них внимание. Устремила в их сторону тяжёлый, хваткий взгляд своих блёклых неживых глаз. И минуту-другую рассматривала их напряжённые, съёжившиеся фигуры пристальным, неотрывным взором, как будто видела их впервые.

И добилась того, на что, по-видимому, и рассчитывала. Друзья не выдержали её ледяного, пронизывающего взора. Это было свыше их сил. Они потупились и невольно отступили на шаг, чувствуя, как их тела пронзил мертвенный холод, а сердца застыли, будто в тоскливом ожидании чего-то неминуемого и фатального.

Добрая же, очевидно, осталась довольна действием, произведённым на врагов одним её взглядом. Врагов, которых она создала себе сама, возненавидев их, по так и оставшейся неизвестной им причине, неистовой, неутолимой ненавистью и объявив им безжалостную, беспощадную войну, войну на истребление, в которой не могло быть ни мира, ни перемирия, которая должна была закончиться лишь уничтожением противника.

И вот она могла праздновать победу. Неприятели оказались в полной, безраздельной её власти. Она могла делать с ними всё, что было ей угодно. Их судьба была в её руках. И у приятелей не было особых иллюзий по поводу того, какова будет их участь, чем всё закончится для них. И они смирились с этим, приняли это как должное. Чего не избежишь, что не оспоришь, чему бесполезно и бессмысленно сопротивляться. Тем более здесь, в этом страшном подземном мире, вероятно в самой преисподней, куда завела их тёмная дорога, на которую, сами того не ведая, они вступили несколько недель назад. И где они были уже совершенно беззащитны и беспомощны и не могли даже надеяться на спасение и возвращение туда, где осталось всё самое дорогое и светлое, что было в их жизни.

Старуха, насмотревшись на них вдоволь, удовлетворённо ухмыльнулась и небрежно, презрительно скривив рот, прошамкала:

– Ну вот вы и у меня в гостях. Вы же так этого хотели… Добро пожаловать!

И, видимо не в силах сдержать своей радости, разразилась реденьким квохчущим смешком, сотрясшим всё её тощее ссохшееся тело, напоминавшее в своих белых одеждах покрытую пеленами мумию.

Товарищи, у которых от этого смеха мороз пробежал по коже, угрюмо, безнадёжно, точно прощаясь друг с другом, переглянулись и уныло поникли головами, уставившись себе под ноги. Они словно не желали видеть того, что должно было последовать затем.

Но любопытство, неодолимое, упрямое, не покидающее человека даже на пороге смерти, – а может быть, и после неё, – оказалось сильнее, и уже через несколько секунд они, не удержавшись, подняли глаза и увидели две новые фигуры, будто из ниоткуда возникшие в зале.

Одна была знакома им, и при первом же взгляде на неё друзья, хотя им и казалось, что ничто уже не способно испугать их, почувствовали пронизавший их страх. Позади старухиного кресла, выпрямившись во весь свой огромный рост и скрестив руки на груди, будто на страже, стоял мощный широкогрудый незнакомец с закрытым лицом, в долгополой чёрной хламиде, резко контрастировавшей с белыми одеждами остальных присутствующих. Тот самый, которого они видели в квартире Доброй, когда он, вынырнув из тьмы, явился их взорам и шагнул в их сторону, заставив их, вне себя от ужаса, обратиться в бегство. Тот самый, силуэт которого они увидели во время визита на стройку, за спиной говорливого сторожа, ныне абсолютно безучастно сидевшего за общим столом и будто не замечавшего своего убийцу. И вот он снова, в совершенно иной обстановке, предстал перед ними. И, как настойчиво подсказывал им громко заговоривший в них внутренний голос, предстал совсем не случайно. В том мире, в котором они очутились, – в отличие от того, откуда они пришли, – вообще ничего не происходило случайно. Всё имело свой смысл, значение и целесообразность.

Но неизвестный явился не один. Рядом с ним, чуть впереди, справа от старухиного кресла, застыла ещё одна фигура, являвшая собой полную противоположность ему. Невысокая, хрупкая, миниатюрная, с красивой осанкой, очевидно женская. Облачённая, как и все собравшиеся, за исключением чёрного незнакомца, в белоснежное одеяние с лёгким голубоватым отливом, мягкими струящимися складками опадавшее на пол. Её руки бессильно висели вдоль тела, полностью покрытая просторным капюшоном голова будто в изнеможении склонилась на грудь. Казалось, незнакомка была объята сном, или, по крайней мере, пребывала в глубоком беспамятстве, похожем на летаргию.

Едва взглянув на неё, Миша ощутил странное волнение. Несмотря на облекавшее её широкое покрывало, скрадывавшее очертания фигуры, она тем не менее показалась ему знакомой. И чем дольше он вглядывался в неё, тем сильнее делалась его уверенность в том, что под лазурно-белыми одеждами скрывается та, о которой до недавнего времени были все его мысли. Вмиг всколыхнувшееся и разгоревшееся в нём горячее чувство также громко и настойчиво говорило ему о том же.

Но это не укладывалось у него в голове. Как это могло получиться? Разве такое возможно? Как она могла оказаться здесь, в этом царстве ужаса и смерти, среди чудищ, покойников и всякой нечисти, за столом, на котором копошатся и извиваются мерзкие гады? Она, юная, свежая, прекрасная, живая…

А может быть, уже не живая? – дойдя до этой мысли, одёрнул он себя, и охватившее было его нервное возбуждение резко спало. Разве живому место в преисподней? Они попали сюда только после того, как умерли. Они не знали, когда именно, в какой момент это произошло, но не сомневались в том, что уже мертвы, что свет жизни погас для них навсегда. И потому они здесь, в мучительном, изматывающем ожидании своей дальнейшей участи. Но что же делает тут она? Неужели она тоже?..

– Узнаёшь? – ворвался в его смятенные, горячечные раздумья скрипучий голос Доброй, чуть вздрагивавший от рвавшегося наружу смеха.

Миша, на лбу которого выступил холодный пот, перевёл на неё сумрачный, остановившийся взгляд и судорожно стиснул зубы.

Старуха, уже не сдерживаясь, опять захохотала, обнажая голые розоватые дёсны и раскачиваясь, как болванчик, туда-сюда.

– Узнал! Узнал! – задыхаясь от смеха, хрипела она. – Конечно, узнал. Как же тебе да не узнать свою любезную. Пусть даже и мёртвую!

Мишино сердце болезненно сжалось и заныло. Он предполагал, конечно, что видит перед собой уже не живую Ариадну. Вернее, даже знал… Но, несмотря ни на что, всё же надеялся. Потому что надежда, наверное, не покидает даже мертвеца. Он надеялся, что хотя бы её миновала эта чаша. Что она будет жить и наслаждаться жизнью. И любить. Пусть и не его…

Но надежда была развеяна в прах. Проклятая ведьма добралась не только до него, но и до той, кого он любил. Она не просто убила его. В своей неуёмной, беспредельной ненависти она решила мучить его и после смерти. То есть тогда, когда все без исключения обретают мир и покой. Даже те, кто не заслужил их.

Старуха тем временем, продолжая похохатывать и кривить тонкие бескровные губы, дала знак гиганту в чёрном, и он, повинуясь указанию, откинул с головы незнакомки капюшон.

Миша невольно ахнул. Да, он не ошибся. Предчувствие не обмануло его. Это была она! Бледная, без единой кровинки, с исхудалым, осунувшимся лицом, плотно сжатыми поблёкшими губами и потупленными, а вернее, полузакрытыми глазами, замутнённый, явно невидящий взгляд которых был уставлен в пол. Клочковатые, чуть встрёпанные пряди золотисто-пепельных волос падали на чистый белый лоб, разрезанный двумя продольными морщинками. Черты, по-прежнему утончённые и пленительные, были недвижны, безжизненны, бездушны. Черты красавицы, умершей во цвете лет, которые смерть ещё не успела исказить и обезобразить.

Оглушённый, ошарашенный Миша, чувствуя нараставшую в сердце невыносимую боль, тронулся с места и, не отрывая от Ариадны сосредоточенного, исступлённого взора, направился к ней. Он не боялся больше ничего и никого. Ни старой ведьмы, не сводившей с него торжествующего злорадного взгляда и не перестававшей издевательски ухмыляться, ни приводившего его некогда в панический ужас чёрного великана, застывшего, как статуя, с по-прежнему скрещёнными на груди руками, позади старухиного кресла, ни скопища мертвецов, сидевших за столом, перед своими омерзительными яствами, с анемичными, ничего не выражавшими лицами, как если бы всё происходящее совершенно не касалось их. Ему не было до всех них никакого дела, они не существовали для него. Он видел только её. Её, как и прежде, прекрасное, такое родное для него лицо, потухшие, подёрнутые туманом глаза, тонкие контуры грациозного гибкого тела, проступавшие из-под драпировавшего их одеяния.

Обойдя стол с замершими на стульях покойниками, он приблизился к ней вплотную. Около минуты, едва сдерживая вновь охватившее его волнение, смотрел на неё, вглядываясь в её застылые, неживые черты и остекленелые, угасшие зрачки. Затем тихо окликнул её. Она не отозвалась. Он повторил её имя погромче. И вновь ни малейшей реакции.

Тогда он взял её за руку. Она была бела как снег и холодна как лёд. Он подержал её в своих ладонях, как будто надеялся отогреть и вернуть к жизни. И тут же понял тщетность своей надежды. Кровь больше не пульсировала в её руке, как и во всём теле. Перед ним был труп. Лишь благодаря какому-то дьявольскому ухищрению стоявший на ногах и, возможно, даже передвигавшийся.

Ещё большая, совсем уж нестерпимая боль разорвала ему сердце, когда он окончательно всё понял и когда последние зыбкие надежды рассеялись. Такая лютая, неистовая тоска и отчаяние объяли его, какие не охватывали его даже при мысли о собственной смерти. Он хотел закричать, но не смог. Рвавшийся изнутри вопль застрял в пересохшем, будто сдавленном чьими-то железными пальцами горле. И лишь глухой, заунывный стон вырвался из его стеснённой груди.

Кое-как справившись с собой, он снова поднял на неё немигающие, блестевшие сухим лихорадочным блеском глаза. Он понимал, что времени у него в обрез, что сейчас её отнимут у него. На этот раз навсегда, навеки. А потому хотел насмотреться на неё напоследок, запечатлеть её образ в памяти. И носить его там вечно.

Но одного только взгляда ему показалось мало. Он снова захотел коснуться её. Он поднял руку и провёл кончиками пальцев по её лицу. По краю лба, виску, щеке, губам, подбородку. Ему невыразимо приятно было касаться её мягкой шелковистой кожи, на которую смерть пока не успела наложить свою неизгладимую печать.

А ещё через мгновение ему почудилось, что в её померкших глазах мелькнули тусклые искорки. А по бледной щеке поползла прозрачная слеза, оставляя за собой влажную бороздку.

И его погасшая было надежда вспыхнула с новой силой. И он, с легковерием отчаявшегося, охотно впадающего в крайности и молниеносно переходящего от безмерной, неизбывной тоски к безумной надежде, уже готов был поверить в невозможное.

Но Добрая, пристально следившая за ним и, казалось, видевшая малейшие движения его души и то, как они отражались на его лице, тут же остудила его пыл.

– Даже не надейся, – прошипел рядом с ним глуховатый, чуть подрагивавший от ненависти голос старухи. – Она мертва! Её нет. И ты никогда больше не увидишь её.

Но он как будто не слышал её. Он продолжал во все глаза всматриваться в черты Ариадны, пытаясь уловить в них почудившиеся ему слабые признаки жизни.

А над ухом у него не переставал зудеть, как назойливая муха, прерывистый, задыхающийся старческий хрип:

– Мертва! Мертва! И ты уже мёртв. Вы все мертвы. Все-э!.. Так расплачиваются те, кто встаёт у меня на пути. Своими жизнями! На меньшее я не согласна…

И тут Миша не выдержал. Его нервы сдали. Заколотившись от неистовой злобы, он испустил истошный крик, больше похожий на звериный рёв, и в приступе дикого бешенства, не помня себя, ринулся к старухе и вцепился пальцами ей в горло. Её голова тут же запрокинулась назад, рот раззявился, длинный чёрный язык вывалился наружу. Она пыталась было сопротивляться, дёргалась и извивалась, как змея, всем телом, хватала его за плечи и шею и царапалась, как кошка, острыми кривыми когтями. Но всё было тщетно. Миша, не обращая внимания, казалось, не замечая её жалких немощных попыток вырваться из его железных объятий, стискивал её худое морщинистое горло всё сильнее и яростнее, глядя при этом в её закатившиеся, заволакивавшиеся мраком глаза и с жестокой радостью слушая вырывавшееся из её распахнутой пасти протяжное, постепенно замиравшее хрипение. И не разжимал пальцев до тех пор, пока не хрустнул шейный позвонок и её выпученные глаза окончательно не покрылись смертной тьмой.

 

А что случилось потом, он помнил очень смутно. Вдруг раздался оглушительный грохот, всё вокруг содрогнулось, заходило ходуном, сдвинулось с мест, из десятков глоток вырвался душераздирающий испуганный вопль. По пространству громадного зала метнулись тёмные мятущиеся тени, клубившаяся по углам и вдоль стен мгла резко сгустилась и, стремительно разрастаясь, заполнила всё помещение. А затем её прорезали и разорвали яркие, ослепительные всполохи вырвавшегося из-под земли пламени. После чего грянул ещё более мощный скрежет и лязг, воющий подземный гул сменился могучими, всё усиливавшимися ударами, в конце концов вспоровшими каменный пол и опрокинувшими и разбросавшими всё и всех в разные стороны. На том месте, где только что находился громадный стол с чинно сидевшими за ним мертвецами, образовался гигантский зияющий провал, в чёрную бездонную глубину которого рухнул вместе с остальными и Миша, так и не выпустивший из своих окостенелых рук задушенную им ведьму.

XXI

Это было похоже на продолжительный сон. Но не спокойный и мягкий, не восстанавливающий и укрепляющий силы, а тяжкий, мучительный, изматывающий, оставляющий после себя неприятный горький осадок, чувство тоски и безысходности. Как если бы спящий во время своего забытья заглянул в приоткрывшуюся перед ним мрачную потустороннюю бездну и увидел там такое, что бросит тень на всю его последующую жизнь и сделает её гораздо менее светлой и отрадной. Как если бы из этих безбрежных мглистых далей на него повеяло ледяным пронизывающим ветром, в котором явственно ощущалось дыхание смерти.

Уже начав слышать звуки, чувствовать запахи, вдохнув всей грудью свежий чистый воздух, которого он так долго был лишён, прищурившись от ударившего в глаза совсем не яркого, но показавшегося ему ослепительным солнечного света, который он уже не чаял увидеть, по которому, как по родному, любимому человеку, так стосковался, – Миша ещё некоторое время лежал без движения, раскинув руки и перебирая пальцами редкую пожухлую траву, служившую ему ложем. Он словно всё ещё не мог поверить, что он жив, что он на земле, в своём дворе, что его окружают знакомые люди, голоса которых он всё более отчётливо различал, по мере того как утихал наполнявший его голову шум.

Однако он не спешил открывать глаза. Он так часто и жестоко обманывался в своих надеждах, что уже боялся поверить в избавление. В то, что всё закончилось, что он, заживо погребённый, потерянно блуждавший по тёмным подземным норам, провалившийся, казалось, в саму преисподнюю и увидевший там такое, от чего его до сих пор мороз подирал по коже, он, сам уверившийся в своей гибели и утративший всякую надежду на спасение, выжил, уцелел, каким-то невероятным образом вырвался из цепких лап смерти и вернулся на землю. Это было похоже на чудо, на невообразимую милость судьбы, которая случается, наверное, раз в жизни и больше не повторяется. И, желая окончательно увериться, так ли это на самом деле, он всё же решился поднять воспалённые, набрякшие веки, не без усилия приподнялся и огляделся.

Да, он действительно был в своём дворе, на лужайке перед Димоновым сараем. Именно там, откуда он отправился в долгое страшное путешествие по адским краям, из которого не надеялся вернуться. Приятель тоже был здесь, рядом с ним. Также очнувшись и чуть привстав, он замутнёнными, немного очумелыми глазами, хлопая ресницами, озирался кругом, как и товарищ, явно не совсем понимая, что с ним и каким образом он вновь очутился на пороге своего сарая. Медленно поворачивая голову и пуча, как рыба, глаза, он наконец упёрся взглядом в напарника и недоумённо вгляделся в него, будто не узнавая. Но спустя мгновение-другое, очевидно, всё же узнал и вполголоса, с трудом ворочая онемелым, будто разучившимся говорить языком, пробормотал:

– Т-ты живой?

– Да вроде бы, – не сразу ответил Миша, сам ещё не совсем уверенный в этом.

Димон тоже как будто сомневался. Скривив лицо и покачивая головой, он снова огляделся и пробурчал сквозь зубы:

– Х-хорошо, если б в самом деле так…

Более-менее придя в себя, они внимательнее вгляделись в то, что происходило вокруг. А происходило нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее. Двор, а вернее, та его окраинная часть, где находился Димонов сарай, был запружен народом и напоминал потревоженный муравейник. Здесь толпилось множество людей, чем-то взволнованных, возбуждённых, что-то оживлённо обсуждавших, жестикулировавших, перемещавшихся с места на место. Тут же, окружённые со всех сторон неспокойной людской гущей, стояли ярко-красные пожарные машины, между которыми сновали не менее броско одетые огнеборцы, вооружённые длинными шлангами, источавшими ослабленные, вялые струи. По-видимому, к тому моменту, когда приятели опомнились, пожарные сделали своё дело и тушить им было уже нечего. Огня нигде не было заметно, густых клубов дыма тоже. Лишь тонкие бледные его струйки, извиваясь и курясь, вырывались из разбитых, усеянных острыми осколками окон старухиной квартиры и, подхватываемые лёгким прохладным ветерком, рассеивались в вечернем воздухе, пронизанном приглушёнными тенями.

Друзья, обменявшись короткими взглядами, воззрились на сочившиеся беловатыми дымками пустые окна, как и прежде, напоминавшие слепые глаза. Но теперь не просто слепые, а как будто и ещё и выколотые или вырванные чьей-то жестокой рукой. И вместо тёмных, покрытых застарелой пылью, потрескавшихся стёкол, казавшихся уже неотъемлемой частью этой половины дома, в серой кирпичной стене зияли теперь две большие чёрные впадины, точно порталы в какой-то сумрачный нездешний мир.

Мишу и Димона невольно передёрнуло. Одна и та же мысль одновременно пришла им в головы. Они поёжились, мотнули головами и, отведя глаза от окон на втором этаже, хмуро взглянули друг на друга.

– Что это здесь творится? – вымолвил Миша, едва двигая пепельными потрескавшимися губами.

Димон пожал плечами и, насупив лоб, проворчал:

– Хрен его знает. Опять чертовщина какая-то, не иначе…

Их недоумения разрешил Макс, неожиданно вынырнувший из теснившейся поблизости людской массы и, как коршун, налетевший на приятелей.

– А, оклемались наконец! Отлично! – как обычно, бойко и оживлённо, взахлёб затараторил он, размахивая руками, блестя глазами и быстро переводя их с одного товарища на другого. – А то здесь такое происходит, а вы валяетесь в отрубе и знать ничего не знаете.

И Макс, не в силах стоять на одном месте, а беспрерывно шарахаясь туда-сюда и подкрепляя свои слова резкими, рубящими взмахами рук, немедля приступил к повествованию:

– Так вот, после того как вы ушли, значит, оба в сарай и заперлись там – уж не знаю почему, – я подождал немножко, потом постучался, потом позвал вас. В ответ – тишина, ни звука. Подёргал дверь – не открывается. Я ухо к ней приложил, послушал, в щёлку поглядел. Темнота, вас не видно и не слышно. Как будто вас там и не было… Ну, тогда я, значит, подумал, что вы взъелись на меня за что-то, послал вас подальше и ушёл. Вот как-то так… А кстати, нафига вы заперлись там? – поинтересовался Макс, уткнув в сидевших на земле напарников вопросительный взгляд.

Рейтинг@Mail.ru