Старуха

Михаил Широкий
Старуха

И он понимал это. Как ни странно, довольно отчётливо. Мысль о смерти была последней явственной и сознательной его мыслью, лишённой посторонних наслоений. И, опять-таки как ни странно, она больше не пугала его. Не повергала его в столь естественный для человека дремучий, первобытный ужас перед неизведанным и непоправимым, перед дорогой в никуда, откуда нет, не может быть возврата. Он смирился с неизбежностью, покорился, обмяк. Мимолётное воспоминание об Ариадне было последним, что связывало его с жизнью. Оно рассеялось, потухло, как догоревшая свеча, и его гаснущее сознание до краёв затопила безбрежная могильная тьма, подобно чёрной дыре пожирающая всё живое без остатка.

И уже будто сквозь сон или откуда-то издалека до него донеслась какая-то возня, выкрики, стуки. Пробуждённый ими, он приподнял отяжелевшие веки и различил впотьмах смутную изломанную фигуру, что-то делавшую на верху лестницы, под потолком. Он понял, что это Димон, очевидно в заключительном отчаянном порыве, ринулся на штурм намертво запертой крышки погреба, преградившей им путь к жизни. Результат был предсказуем: поколотив в незыблемую, как крепостная стена, крышку уже не очень крепкими кулаками, а затем другими частями тела, накричавшись до хрипоты, он, не удержавшись на лестнице, оступился и покатился вниз, пересчитав все ступеньки. Рухнул на пол и затих. Если бы не вырывавшееся из его стеснённой груди неровное, прерывистое дыхание и раздававшиеся время от времени тихие жалобные стоны, можно было бы подумать, что он уже при смерти.

Впрочем, Мише было всё равно. Жив его товарищ или нет, какое это уже имело значение? Его, в принципе, слабо волновало даже то, жив ли ещё он сам. Тем более что он уже не мог дать утвердительный ответ на этот вопрос – его одолевали всё более серьёзные сомнения по этому поводу. Поднимавшийся от ледяного сырого пола и пронизывавший его насквозь холод и затхлый неживой воздух, который он всё с большими усилиями, как будто урывками, вдыхал, вроде бы свидетельствовали о том, что он ещё не отошёл в мир иной. Но в то же время всё более сгущавшаяся вокруг него, наплывавшая на него всё новыми волнами, казалось, проникавшая в него, заполнявшая его беспросветная смоляная тьма говорила об обратном. О том, что если он и жив пока, то это ненадолго. Смерть уже распахнула перед ним свои широкие врата, в которые войдут все, без разбора. Всем хватит места, никому не будет отказа. А минутой раньше, минутой позже произойдёт это – какая разница? Что значат наши минуты, часы, дни в сравнении с вечностью? Что значит вся человеческая жизнь, с её тревогами, суматохой, шумом, нескончаемым бессмысленным движением и суетой, волнообразно сменяющими друг друга радостями и печалями, победами и поражениями, удачами и провалами, рядом с холодным, безмятежным, бездонным спокойствием смерти, умиряющей, равняющей, стирающей всё и вся? Итог один. Один для всех. Неминуемый, неотвратимый, неумолимый…

– Алё, дружбан, очнись! – неожиданно ворвался в его замогильные думы, разогнав и рассеяв их, как стаю воронья, взволнованный, прерывающийся голос. И одновременно обступившую его, словно въевшуюся в него темень разорвал яркий белесый свет, больно ударив его по глазам, уже привыкшим к кромешному мраку.

Миша вздрогнул, приподнялся с пола, на котором он свернулся калачиком, и очумело уставился на бившее ему в лицо мощное ровное сияние. Уж не этот ли свет видят все умершие, отправляясь в долгий, не имеющий конца путь? – мелькнула у него в голове первая мысль, показавшаяся ему в этот момент наиболее правдоподобной.

Но продолжавший звучать рядом с ним возбуждённый, срывающийся голос, совсем не похожий на пение ангелов, понемногу возвратил его с небес, куда он явно раньше времени вздумал воспарить, на землю. Или, вернее, в неглубокое душное подземелье, где они по-прежнему пребывали взаперти, без особых надежд вырваться наружу.

– Ну давай же, просыпайся! – не переставал взывать к нему хриплый, захлёбывающийся голос, сопровождавшийся мельтешившим перед его неосмысленным, невидящим взором светом. – Нашёл время валяться! Рановато ты лапки поднял – мы ещё повоюем.

С кем собирался воевать Димон – частично опомнившийся Миша признал наконец в говорившем напарника – в запертом погребе, где были только они двое, Миша не знал. Он менее всего расположен был сейчас даже к малейшим умственным усилиям. Он ничего не соображал. Он походил на лунатика, резко выведенного из своего странного оцепенения и с огромным трудом возвращающегося к действительности.

Димон постарался ускорить этот процесс. Он схватил друга за плечо и сильно затряс его, точно пытаясь стряхнуть начавшую овладевать им омертвелость, грозившую обратиться в смертный сон.

– Да очухаешься ты, мать твою! – орал он при этом как оглашенный, так что у Миши зазвонило от его воплей в ушах. – Хватит тупить! Нам каждая секунда дорога.

Но понадобилась ещё минута или две, прежде чем Миша более-менее пришёл в себя и взглянул на товарища осмысленным взором. Тот, заметив это, прекратил тормошить его, отвёл свет фонаря чуть в сторону и, приблизив лицо к лицу приятеля, гораздо тише и спокойнее проговорил:

– Ну наконец-то! Живой, слава богу. А то я уж подумал…

Миша, глаза которого, привыкшие к густой тьме, никак не могли освоиться с сиянием фонаря, казавшимся ему ослепительным, болезненно морщился и загораживал их рукой. А затем, в очередной раз судорожно глотнув тяжёлый, непригодный для дыхания воздух, в котором уже почти не осталось кислорода, с усилием выдавил:

– Толку-то… Всё равно нам недолго осталось… Зря ты меня растолкал. Мне было уже почти хорошо…

– Тихо! – прикрикнул на него Димон и крепко стиснул его плечо, как если бы в нём неведомо откуда обнаружилась недюжинная сила. И, понизив голос, прошептал: – Слушай!

Миша, невольно, а точнее, безвольно повинуясь другу, прислушался. И поначалу ничего не уловил: в ушах его всё ещё стоял звон, рождённый недавними криками Димона, слишком резко разорвавшими царившую до этого в погребе абсолютную тишину. Но постепенно звон утих, и во вновь наступившем глубоком безмолвии Миша довольно чётко различил приглушённое шуршание и сливавшееся с ним тонкое попискивание.

– Что это? – по-прежнему плохо соображая, вымолвил он, удивлённо взглянув на товарища.

Тот выразительно вскинул бровь.

– Мышь. Или крыса… Кажись, где-то там, – он кивнул на дальний угол помещения, где за дощатой загородкой была свалена картошка, и направил туда свет фонаря.

Миша, как и прежде недоумевая, обратил туда же потерянный, непонимающий взгляд. И так же растерянно протянул:

– И что-о?.. Что нам это даёт?

– А вот сейчас посмотрим, – сквозь стиснутые зубы процедил Димон. – Авось что-нибудь и даст.

И двинулся в указанном направлении, провожаемый безучастным, чуть одурелым взором приятеля. Пару минут он безразлично и бездумно смотрел на Димона, который, сначала, будто в раздумье, остановившись перед грудой картофеля, затем, словно уловив или почуяв что-то, упал на колени и принялся разгребать эту довольно внушительную кучу обеими руками, разбрасывая картофелины в разные стороны и глухо рыча от охватившего его странного, непонятного воодушевления. Могло показаться, что он обезумел. Что безнадёжность их положения, мысли о близкой смерти, начинавшееся удушье разрушительно подействовали на его мозг, не выдержавший такого напряжения, давший сбой и от недостатка кислорода начавший угасать. Но Мише, похоже, не было до этого никакого дела. Некоторое время поглядев на неистовствовавшего напарника пустыми, стеклянными глазами, он, видимо утомившись этим необычным зрелищем, опустил веки, уронил на грудь упорно клонившуюся вниз бронзовевшую голову и стал понемногу оседать на пол.

Но Димон не дал ему снова впасть в забытьё, на этот раз уже вполне могшее стать смертельным. Он вдруг прекратил свои размашистые беспорядочные движения и огласил погреб оглушительным ликующим воплем:

– Смотри, Мишаня! Смотри-и-ы!..

Миша, словно недовольный тем, что неугомонный товарищ не даёт ему покоя и то и дело нарушает его сон, поморщился, как если бы готовился заплакать, и обратил на друга апатичный, ничего не выражавший взгляд. Но тот, в своём радостном возбуждении, по-прежнему несколько напоминавшем сумасшествие, не замечая этого, энергично махал рукой и, не переставая, подгонял чуть живого приятеля:

– Давай, давай, ползи сюда. Резче! Ты погляди только, что тут такое!

Но вялый, инертный Миша не спешил двигаться с места. На его мертвенно бледном, изнурённом лице, как и прежде, было написано недовольство и недоумение. А кроме того, смертельная усталость и безмерное равнодушие. К окружающему миру, которому не было больше до него никакого дела, шумевшему где-то там, наверху, за пределами тесного, заставленного банками и заваленного картошкой погреба, которому суждено было стать его могилой. К самому себе, своей участи, своей уже едва теплившейся в нём, утекавшей из него по капле жизни. К обезумевшему напарнику, не перестававшему оживлённо жестикулировать и настойчиво призывать его смотреть на что-то. Но он меньше всего хотел сейчас смотреть на что-то, пусть даже очень любопытное и интригующее. Он желал только одного – поскорее лечь на этот влажный ледяной пол, уронить голову на его неровную шероховатую поверхность, по которой бегали юркие скользкие мокрицы, и закрыть глаза. Чтобы, вероятнее всего, никогда уже не открыть их, погрузившись в глубокий, беспредельный и безбрежный, длиною в вечность сон.

Но то, чего не мог изменить своими истошными воплями Димон, изменило лёгкое, едва уловимое дуновение свежего воздуха, коснувшееся вдруг измученного, застылого, как посмертная маска, Мишиного лица. Оно подействовало на Мишу как удар хлыстом. С необыкновенной живостью он вскочил с пола, на котором умостился было, чтобы забыться навсегда, и ошеломлённо огляделся вокруг, ловя носом и ртом этот кусочек животворного воздуха и пытаясь определить, откуда от донёсся, откуда он взялся в закрытом, закупоренном подземелье, в безвоздушном пространстве, пронизанном запахами гниения и смерти. И, по-видимому, ещё не веря своим ощущениям, полагая в глубине души, что он обманулся, что как умирающему от жажды чудится в предсмертных грёзах вода, так и ему, задыхающемуся, полумёртвому, представилось напоследок чистое, живительное дуновение. И даже эта мимолётная иллюзия заставила его подскочить с пола, освежила его мысли, почти вернула его к жизни.

 

Окончательно же он вышел из так долго владевшего им столбняка, когда его обострившееся до предела обоняние среди застывшей вокруг духоты, от которой спирало дыхание и останавливалась кровь в жилах, уловило аромат свежести, чистоты, жизни. Скорее всего, это совсем не был аромат, но ему в тот момент почудилось именно так. Кажется, никогда ещё он не вдыхал такой сладостный, кружащий голову воздух, напоминавший благоухание цветов в палисаднике или многообразные полевые и лесные запахи, которые приносил ветер из-за реки. Он всей грудью, широко открыв рот и раздувая ноздри, дышал им и никак не мог надышаться. И, определив наконец, откуда он несётся, Миша, чудесным образом ожив и взбодрившись, в мгновение ока оказался рядом с приятелем и обратил взгляд туда же, куда был устремлён остановившийся, горевший ярким огнём Димонов взор.

В самом дальнем конце погреба, в углублении между основанием стены и краем пола, среди раскиданной во все стороны картошки зияла небольшая чёрная дыра с изломанными, будто обгрызенными краями. Оттуда и струился воздух. Совсем не свежий и не чистый, скорее наоборот. Но умиравшим от удушья друзьям он показался именно таким. И, сидя возле черневшего в углу отверстия и не отрывая от него сверкающих, заворожённых взглядов, как если бы они смотрели не на дырку в полу, а на внезапно открывшиеся их взорам золотые россыпи, они вдыхали этот воздух полной грудью, чувствуя, как их лёгкие расширяются, в головах проясняется, застывшая кровь начинает быстрее бежать по венам. Чувствуя, что они снова живут, что смерть, прильнувшая к ним вплотную и наложившая было на них свою холодную костлявую руку, поневоле отступилась от них.

– Что это? – чуть отдышавшись, но по-прежнему сдавленным, придушенным голосом спросил Миша, не отрывая зачарованного взгляда от спасительного отверстия.

Димон дёрнул плечом и прищурил глаза.

– Кто-то явно жрал мою картошку… Ну, для мышей дырка явно великовата. Значит крысиная.

Миша с сомнением качнул головой.

– Да и для крыс, пожалуй, большевата.

– Ну это смотря какие крысы, – сказал Димон, значительно шевельнув бровью. – Я тут намедни видал один экземплярчик… – он не договорил и хмуро осклабился.

Миша непонимающе взглянул на него.

– Ты это о чём?

– Да неважно, – небрежно взмахнул рукой Димон. – Сейчас перед нами стоит задача посерьёзнее: как выбраться отсюда?

Миша сокрушённо пожал плечами.

– Как же тут выберешься? Дыра большая, конечно, но для нас всё-таки маловата. Голова даже не пролезет. А всё остальное и подавно.

– Что ж ты предлагаешь? – покосился на него Димон.

Миша замялся. У него не было никаких предложений. Хотя от притока кислорода в мозг мысли его сделались гораздо яснее, но всё же пока не настолько, чтобы он мог измыслить что-то оригинальное. А потому, подумав немного, он неуверенно пробормотал:

– Ну, будем сидеть тут… ждать… Авось нас хватятся… Тут хотя бы воздух есть – не помрём…

Димон криво усмехнулся.

– Хватятся, говоришь… А ты уверен в этом? А если не хватятся? Что ж нам, так и торчать здесь возле этой дырки и ожидать, пока нас вызволят? Боюсь, долго ждать придётся… Учитывая, с чем мы имеем дело, – многозначительно прибавил он.

Миша, будто вспомнив о чём-то, о чём он успел ненадолго забыть, нахмурился и согласно кивнул. И, не зная, что сказать, растерянно покачал головой.

Но поддержка товарища Димону, вероятно, была уже не нужна. К нему постепенно вернулись привычные ему решительность и готовность действовать, и он, сжав кулаки, твёрдо произнёс:

– Нет! Сидеть тут и ждать у моря погоды я не хочу. Мы уже досиделись до того, что ещё несколько минут – и отправились бы к праотцам. А я чёт не спешу туда.

– Я тоже, – как эхо, повторил за ним Миша.

Однако Димон уже не слушал приятеля. От слов он перешёл к делу. Он ринулся к отверстию, из которого не переставал сочиться спасший их от неминуемой гибели воздух, и, разбросав продолжавшую частично загромождать его картошку, схватился за его острые, выщербленные края и попытался выломать их, стремясь хоть немного расширить дыру.

Результат превзошёл все его ожидания. Куски цемента, очевидно, так отсырели, что почти при первом же прикосновении к ним отвалились, словно были из трухи. Отверстие мгновенно стало достаточно широким и просторным, и воздух хлынул оттуда ещё более мощной волной.

Но не это поразило напарников. А совсем другое. Когда в образовавшееся обширное углубление Димон устремил свет фонаря, то едва не вскрикнул от удивления. Свет выхватил из темноты уходящий куда-то узкий извилистый лаз.

XVII

Несколько мгновений друзья изумлённо глядели в открывшееся перед ними пустое пространство, наличие которого они менее всего подозревали рядом с погребом.

– Что это? – в который уже раз за время их пребывания здесь спросил Миша, переводя на товарища недоумённый взгляд.

Димон чуть ухмыльнулся.

– Ну, если меня не обманывает зрение – подземный ход.

От этих слов Мишино удивление как будто возросло ещё больше.

– А… а ты знал о нём? – с запинкой произнёс он.

Димонова усмешка стала более явной.

– Можешь представить себе – нет.

Миша, по-прежнему с растерянным и непонимающим видом, дёрнул плечом и опять обратил взор в глубину уходившего вдаль лаза, освещённого беловатым, чуть подрагивавшим сиянием фонаря. Это сосредоточенное созерцание, длившееся около минуты, навело его на следующую мысль:

– Не, это явно не крысиная нора.

– Ты поразительно догадлив, друг мой, – хмыкнул Димон.

Миша кивнул, точно соглашаясь. И, продолжая, как околдованный, смотреть в терявшуюся в потёмках глубь подземного хода, предположил:

– Может, кротовая?

Димон не ответил. Он, казалось, задумался. Его насупившийся лоб пересекла длинная изогнутая складка.

Миша между тем, не переставая с наслаждением вдыхать сквозивший из пролома в стене прохладный воздух, пронизанный запахом сырой земли, поинтересовался:

– А куда она ведёт?

Лицо Димона стало серьёзным. Мельком взглянув на приятеля, он подумал ещё чуть-чуть, тряхнул головой и процедил сквозь зубы:

– А вот это мы сейчас узнаем.

И, двинувшись вперёд, протиснулся в зиявшую перед ними амбразуру и пополз по неведомо кем вырытой норе, усиленно работая руками и ногами и подсвечивая себе путь фонарём.

Миша, в отличие от напарника, был настроен далеко не так решительно. Он, в принципе, был не прочь посидеть тут ещё неизвестно сколько, ничего не предпринимая и ожидая, что всё разрешится как-нибудь само собой, без особых усилий с его стороны. Но не в меру активный товарищ нарушил эти его планы, и Миша, совсем не хотевший куда-либо отправляться, тем более таким необычным способом, но ещё менее желавший оставаться в погребе в одиночестве, помявшись и недовольно покривив лицо, вынужден был также тронуться с места и нехотя последовать за приятелем.

Уже очень скоро выяснилось, что продвигаться по лазу не слишком лёгко и удобно. Он был довольно узким, и даже худощавые Димон и Миша пробирались по нему с немалым трудом. Замедляли их движение и то и дело попадавшиеся на пути камни с острыми краями, больно впивавшиеся в тела и до крови царапавшие кожу, а также осыпавшаяся земля, норовившая попасть им в глаза и рот.

Помимо физических неудобств, возникали, прежде всего у Миши, тревоги другого рода. В загромождённом их телами проходе вскоре снова стало не хватать воздуха, и Миша, ползший вторым, почувствовал это особенно отчётливо. К нему тут же вернулся покинувший было его страх задохнуться. Он принялся, широко раскрывая рот, хватать им спёртый, нечистый воздух, поступавший в подземелье непонятно откуда, и выказывать признаки беспокойства и нетерпения, выражавшиеся в протяжном постанывании и недовольном ворчании.

Это не осталось не замеченным Димоном.

– Чё ты там пыхтишь? – проговорил он, с трудом полуобернувшись к спутнику.

– Душно, – прохрипел в ответ Миша, выплёвывая попавший в рот и скрипевший на губах песок.

Димон, чуть помедлив, промолвил:

– Потерпи. Я не думаю, чтоб эта нора была слишком длинной. Скоро мы должны выбраться.

– Куда? – продолжая отплёвываться, спросил Миша.

Димон опять ответил не сразу. Бросил взгляд вперёд, на убегавший неведомо куда подземный тоннель, озарённый неверным трепещущим светом его фонаря, и тихо проронил:

– Куда-нибудь.

Но его надежды не оправдались. Они всё ползли и ползли, а нора и не думала заканчиваться или выводить их куда-либо. Она не расширялась и не сужалась, не отклонялась вверх или вниз, не сворачивала вправо или влево, в лучшем случае чуть-чуть клонилась туда-сюда. Но ни малейших намёков на её окончание не наблюдалось. Сколько ни вглядывался Димон вдаль, он не замечал там ни малейшего просвета, ничего, что указывало бы на завершение их пути и избавление от продолжавшей тяготеть над ними угрозы. И это начинало всерьёз беспокоить его. В нём снова всколыхнулись угасшие было опасения и тревоги, в голове зашевелились мрачные мысли. Уж не ловушка ли это? Что если проклятая старуха решила просто позабавиться над ними таким образом, продлить их мучения? Заставить их, как земляных червей, без толку ползать по этой странной норе, где они в конце концов, выбившись из сил и отчаявшись, прекратят свои судорожные попытки спастись и испустят дух? И даже останков их не найдут в плотной земляной толще. А если и обнаружат когда-нибудь случайно, то это будут уже даже не трупы, а жалкие, истлевшие, изъеденные червями скелеты, которые невозможно будет опознать…

От этих чёрных дум и немедленно возникших в воображении жутких картин Димона передёрнуло. В груди опять, как недавно в погребе, стеснилось дыхание. Но не от недостатка воздуха – хотя этот недостаток уже явственно ощущался, – а от охватившего его липкого страха при мысли о том, что его предположения могут оказаться верными. Была в этом какая-то утончённая, изощрённая, прямо-таки дьявольская жестокость – дать им надежду на спасение, поманить ею, как детей сладостью, а затем, когда они почти уверовали в избавление, вновь швырнуть их на дно ещё большей безнадёжности и отчаяния.

Но одновременно эти безотрадные соображения как будто придали ему новых сил. С внезапно вспыхнувшими в нём яростью и энергией, стиснув зубы и издавая горлом глуховатое рычание, он задвигал локтями, пробираясь всё дальше и дальше по этому казавшемуся бесконечным и неодолимым подземному пути, уже не очень заботясь, поспевает ли за ним спутник.

Ослабший, выдохшийся Миша, снова ощутивший явные признаки удушья, действительно не поспевал. Последние несколько минут он буквально выбивался из сил, стараясь не отстать от более деятельного и подвижного напарника, неудержимо продвигавшегося вперёд, в неизвестную тёмную даль. Но когда тот, будто почувствовав вдруг второе дыхание, резко ускорился и оторвался от изнурённого, едва дышавшего друга, Миша, испугавшись, что приятель решил спасать только свою жизнь и задумал бросить его одного в этом тесном, душном земляном склепе, где он обречён на скорую и неминуемую гибель, – возвысил, насколько это было возможно, свой слабый, надорванный голос:

– К-куда ты?

Димон приостановился, дёрнул головой и метнул вспять беглый, горевший лихорадочным огнём взгляд.

– Чего тебе? – грубоватым, немного раздражённым тоном выговорил он. И тут же осёкся, разглядев в пыльной коричневой полутьме измождённое бескровное лицо приятеля, искажённое страдальческой гримасой, и особенно застывшие на нём неподвижные расширенные глаза, полные такого невыразимого страха и смертной тоски, что Димон невольно дрогнул и потупился. «Неужели и у меня сейчас такое лицо?» – мелькнуло у него в голове. И почти сразу же – другая мысль: «Наверно, именно такой взгляд у человека, когда он видит перед собой Смерть!»

Около минуты друзья не двигались и не произносили ни слова. Лишь тяжело, натужно дышали, отплёвывались и кривили лица. В головах у них были одни и те же мысли. О том, что, похоже, они проиграли, что, поверив в призрачную надежду, попали в ловко расставленную им западню, что им не разомкнуть плотно сковавшую их земную твердь, что двигаться куда-либо уже не имеет смысла – ни вперёд, ни назад дороги для них больше нет, – и, скорее всего, им суждено умереть здесь, на этом клочке нескончаемой норы, по-видимому ведущей в никуда.

– Э-эх, – тоскливо протянул Миша, горестно качая головой. – Надо было всё-таки остаться там, в погребе… Может, хоть какой-то шанс был бы… А так…

 

Димон, почувствовав в этих словах укор, хотел было возразить, но не стал. Ему показалось неуместным и глупым затевать спор в подобной ситуации, когда им обоим, вероятнее всего, оставалось жить всего ничего.

Очевидно, в том же направлении двигались и Мишины мысли. Помолчав несколько мгновений, он надломленным, замирающим голосом прошептал:

– А впрочем, какая разница? Конец-то всё равно один… Всё было предопределено… неизбежно… – и, уже беззвучно шевеля иссохшими пепельными губами, он неслышно бормотал что-то ещё некоторое время.

Димон ограничился сумрачным взглядом, брошенным на приятеля. Сказать ему было нечего, успокоить и подбодрить напарника нечем. Он сам нуждался сейчас в этом не меньше. Потому что уже не сомневался, что всё кончено. Что в своём бесплодном слепом движении они достигли того предела, за которым – ничего. Лишь пустота, мрак и вечное безмолвие.

Затем, уже ни на что не надеясь, скорее машинально, он устремил взгляд вперёд, озарив убегавшую в никуда нору дрожащим, чуть притухшим светом. И не поверил своим глазам – бледный мутноватый луч нащупал в нижней части лаза, в трёх-четырёх метрах от него, смутно видневшийся чёрный провал! Димон, чаще задышав от волнения и ощутив прилив мгновенно вспыхнувшей надежды, зафиксировал пучок света на нежданно-негаданно представшем перед его взором ещё одном отверстии – очевидно, боковом ответвлении тоннеля, по которому они уже так долго и так безуспешно ползли. Правда, этот новый ход, по всей видимости, вёл вниз, в глубь земли, то есть совсем не туда, где стремились оказаться измученные, полумёртвые спутники, уже почти не чувствовавшие своих онемелых, затёкших тел. Но всё же это было кое-что, хоть какой-то новый путь. А любой новый путь – это новая надежда. Осуществится она или нет – неизвестно, но даже эта минутная её вспышка, пусть даже обманчивая, – это всё-таки лучше, чем лютое, мертвящее отчаяние, владевшее им только что. И, как знать, может быть, этот внезапно возникший перед ними сторонний лаз, вроде бы ведший вниз, в конце концов каким-то необыкновенным образом выведет их наверх, на поверхность земли? Туда, где светит солнце и веет ветер, где шумит листва, поют птицы и со всех сторон несутся обильные, многообразные звуки жизни. Где нет этой угнетающей, давящей могильной тишины, от которой недолго сойти с ума. Где можно дышать полной грудью и не бояться, что следующий вздох может стать последним. Где можно жить… просто жить…

Хаотичные, скученные мысли и чувства, нахлынувшие на Димона вместе с нежданной надеждой на спасение, были прерваны какими-то странными звуками, вдруг донёсшимися из глубины тоннеля. Это было не то рычание, не то чавканье, не то клацанье зубов. А вернее, всё это разом. Могло показаться, что там, в расстилавшейся поблизости непроглядной тьме, притаился неведомый подземный зверь, почуявший приближавшуюся к нему добычу и выражающий по этому поводу бурную голодную радость.

Впрочем, Димон в первое мгновение ещё не хотел верить в это. Это было слишком страшно. Переход от мимолётной, призрачно блеснувшей надежды к новому неимоверному ужасу был чересчур резок. Димон поднял глаза и с замиранием сердца вгляделся в застывшую впереди чернильную темень.

И содрогнулся от дикого, облившего душу страха. Из мрака на него взглянули чьи-то круглые огненно-красные глаза, мрачно сверкнувшие хищным плотоядным огнём. И почти одновременно снова, на этот раз более явственно, лязгнули зубы неизвестного подземного существа.

Димон раздумывал совсем недолго, считанные мгновения, – он знал, что у него не было времени на размышления, на обдумывание ситуации и поиск выхода из неё. Ему некуда было бежать – он был стиснут со всех сторон плотной осыпающейся землёй. Путь назад тоже был отрезан – там точно так же был заключён в тесном земляном плену его полуживой, задыхающийся товарищ, ещё ничего не знавший о нависшей над ними новой смертельной угрозе. Он был в западне. Путь был только один – добраться, если получится, до только что обнаруженного им, черневшего впереди провала и, отдавшись на волю случая, прыгнуть туда. Шансы на удачу невелики – ведь при этом ему придётся практически вплотную сблизиться с загадочным врагом, который тоже наверняка не будет сидеть на месте, – но выбора всё равно не было. Или попытаться в отчаянном порыве спастись, или спустя несколько секунд, вероятнее всего, быть разорванным рычащей красноглазой тварью.

Димон сосредоточился, напрягся, как пружина, метнул острый, казалось, пронзавший тьму взгляд на горевшие в ней пунцовые, очевидно налитые кровью глазищи и рявкнул что было сил:

– Миша, за мной!!!

И, так и не решившись направить свет фонаря на таившегося в подземном мраке монстра, ринулся вперёд и, в мгновение ока достигнув темневшей в нескольких метрах от него округлой ямы, очертя голову низринулся в неё.

Что касается Миши, то он действительно ни о чём не подозревал. Он не мог видеть то, что узрел и чего до смерти испугался ползший перед ним и загораживавший для него обзор спутник. А потому он очнулся от начинавшего сковывать его душного забытья, лишь услыхав истошный Димонов крик и заметив, что приятель после долгой неподвижности вдруг резко задвигался, устремился вперёд и внезапно исчез. И, ничего не понимая и не пытаясь понять, а просто автоматически подчиняясь призыву напарника и следуя его примеру, Миша тоже зашевелился, задвигал окостенелыми членами и, вздыхая и охая, пополз по проторённой Димоном дорожке, не представляя, куда и зачем он ползёт.

Не без труда одолев несколько метров, он очутился у края довольно обширной ямы, внезапно перегородившей ему дорогу. Поневоле остановившись, он изумлёнными, округлившимися глазами осмотрел её неровные, обрывающиеся края, чуть обозначенные притушенным отсветом валявшегося рядом фонаря. Потом заглянул в её непроницаемую тёмную глубину, в которой уже ничего нельзя было разобрать. И, наконец, вдруг уловив поблизости какие-то неясные звуки, в ещё большем недоумении поднял глаза…

И задохнулся от смятения и ужаса. По другую сторону провала сидело на корточках, ссутулившись и чуть пригнув голову, какое-то невообразимое, безобразное чудище, частью покрытое редкой свалявшейся шерстью, клочками торчавшей в разные стороны, частью сероватыми проплешинами, похожими на лишай, обнажавшими сморщенную ноздреватую кожу, свисавшую дряблыми мешочками. У существа были широкая, лишённая растительности грудь, угловатые, чуть покатые плечи, длинные худые руки, оканчивавшиеся тонкими костлявыми пальцами с острыми загибающимися когтями, вонзившимися в землю и ковырявшими её.

Но всё это Миша заметил лишь мельком, краем глаза. Прежде всего в глаза ему бросилась голова чудовища – массивная, шишковидная, заросшая косматым беловатым пухом, с узким морщинистым лбом и удлинёнными, заострёнными на концах ушами. Носа не было; вместо него чернело бесформенное углубление с двумя вывороченными ноздрями. Лицо – если это можно было назвать лицом – кривилось в злобной змеиной ухмылке, искажавшей и без того отвратительные черты, особенно крупный безгубый рот, усеянный частыми, острыми, как иглы, зубами, с которых капала мутная вязкая слюна. И по-прежнему неугасимым багровым огнём горели большие, широко расставленные глаза, сверлившие Мишу пронзительным, заглатывающим взглядом.

Несколько мгновений они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Оцепенелый, обездвиженный, остолбеневший и помертвелый от невыразимого, дремучего страха человек и неописуемое, ни на что не похожее нечто, жуткое и омерзительное, выбравшееся, казалось, из самой преисподней. После чего Миша, теряя сознание, пошатнулся, бессильно взмахнул руками и, не издав ни звука, рухнул в разверзшуюся перед ним чёрную бездну, в которой незадолго до этого исчез его приятель.

Рейтинг@Mail.ru