Она и её Он

Марина Зайцева
Она и её Он

Глава 4

Теперь зайти через три недели стало обязательным. Это перешло из разряда вежливости в категорию дружбы. Я часто там гуляла, там можно было спрятаться, посмотреть на красоту, молчать и не думать. Там, у воды, на слиянии рек, до меня никому не было дела. Я ходила туда смотреть и улыбаться, когда очень хотелось плакать. Я ходила туда проживать конвульсивные приступы своего одиночества. Возвращалась я всегда и неизбежно мимо Роминого дома. Так что через те самые три недели я просто не ушла дальше, а завернула в темный и тесный подъезд, пахнущий погребом и половиками, закрытый облезло-коричневой дверью на скрипящей пружине. Поднялась на третий из пяти этажей и позвонила в недавно поменянную металлическую матовую дверь.

Рома мне открыл, он был рад, в лице читалась тревога и успокоение от исполнившейся необходимости. Я пришла, все встало на свои места, все вошло в норму. Планов никаких не было. Там же оказалась Ромина жена, которая училась с ним вместе с пятого класса, спала с девятого, а вышла замуж около года назад. Там был еще кто-то из их друзей, кого я знала, но не помню ни по имени, ни в лицо. Был Александр.

И вот тут я поняла, что пропала, что влюбилась, что готова полюбить этого человека, что он нравится мне всем – каждым движением, выражением лица, мне нравится его голос, нравится, как он одет, его странная прическа, его реакция на меня, на ситуацию. Даже не нравится, а я все это люблю, что все это правильно, что так должно быть.

Я прошла к чайному столику, поздоровались с Машей, с другими людьми, села поближе к ней, улыбнулась, влезла в разговор, спросив, как сессия.

Я училась официально уже в десятом классе, только закончила девятый. Маша, Рома – все, кто там были – закончили второй курс очень неслабого университета. Они были умными и от того веселыми, у них хватало сил и на глубокое изучение своих предметов, и на кутеж, выпивку, интрижки, любовь, карты, мотоциклы. На все то, чем занимаются люди. Они не столько шли вверх по какой-то лестнице, они просто шли по своей жизни, которая не могла состояться без зубодробительного образования, дающего редкую специальность и возможность открыть все двери. Откуда я там взялась? Я до сих пор не могу этого понять.

Мне помогал с математикой в третьем классе Ромин друг, который вел факультатив. А потом я поступила в школу с претензиями и требованиями. И почти одновременно попала из одного личного ада в другой. Я стала понимать математику. А тот друг растворился в пространстве, поскольку точек пересечения у нас не осталось, и он стал подростком-девятиклассником, который больше не ведет математический факультатив для малышни.

Я шла как-то по улице, ела мороженое. И услышала, как меня окликнули. Всмотрелась и увидела знакомое лицо, которое никак не могла опознать. Мне тогда стало уже четырнадцать, я хорошо протравила свою душу железом, обмакнутым, может быть, и в сурьму, научилась впадать в забытье нереальности и привыкла к боли и полному одиночеству.

Ко мне подошел парень года на четыре меня старше, явно из той возрастной категории, в которую нос не дорос влюбляться еще, но еще не взрослый. Он спросил, как у меня дела, обратился по имени, передал привет от того друга, сказал, что потерял меня из виду, но слышал про смену школы и очень рад, что занятия пошли впрок. Я смотрела на него невидящими глазами и выворачивала наизнанку память, перетряхивая пыльные углы с залежами случайной информации. Я не могла вспомнить ни имени, ни откуда я этого человека знаю. Но ощущение знакомства было очень сильным. Так что я поддерживала диалог, стараясь обращаться на «э» и не обнаруживать своего замешательства. Мороженое есть было почти неприлично, стоять посередине пусть и пустого, но прохожего тротуара – тоже. Парень спросил, где я сейчас и как у меня дела. Я ответила на первый вопрос и вдруг поняла, что губы не могут выговорить «хорошо» на второй. Что меня впервые за пару лет спросили о чем-то про меня, что я не имею права вываливать правду, но так явно врать и отпускать шанс хоть вдохнуть чужое внимание – не могу. И тут он сказал:

– Не можешь вспомнить, да? Я с вашим факультативом занимался – задачками со звездочкой.

– О-о-оой! О-о-ооой! Ой! – только и ответила я.

Сознание прорвало, посыпались события и люди, застучало требование думать и читать, как текст, уравнения, а не решать примеры…

– Роман, вы? Ой, простите! Простите, как же я так.

– Прощаю – как же ты так! – он улыбался во всю ширь, он лучился теплом, он радовался, что я вспомнила свой самый любимый час в неделю, выбивающийся из мутного бреда всех остальных часов и неутихающей головной боли после тяжелого сотрясения мозга. Он радовался, что я в другом мире. И тут уже я начала спрашивать, какими судьбами и что как. Мороженое было съедено, мы ушли в тень и вбок. Времени прошло непозволительно много. Пора было прощаться, но это было невозможно. Ко мне вернулся кусок моей жизни, к нему пришло чувство достижения результата. Он сказал, где живет, и пригласил заходить в гости. Я должна была поблагодарить и согласиться, а потом больше не появляться в его биографии.

Но я гуляла прямо рядом с его домом, я ходила мимо его окна и я плохо понимала, что еще я могу потерять. Так что однажды, почти сразу после той встречи, я зашла и позвонила в дверь. Сердце колотилось, ноги тряслись. Было ощущение, что передо мной сейчас либо раскроется бездна, либо упадет через нее мост.

Рома открыл дверь, поздоровался, позвал зайти, показал свой балкон, попугая, рассказал про университет, про то, что они с Машей поженились, про то, что он тут бывает часто, хотя живет теперь в другом городе. Он сказал, что в субботу и воскресенье приезжает все поливать и проверять, что, если я хочу, можно приходить, что он будет рад. И он действительно был рад. Это было не обманом и вежливостью, это было чувством наставника к талантливому ученику, чувством старшего брата к подрастающей сестре, сменившей нежные косички на распрямленный шелк струящихся волос.

И я стала приходить.

Я садилась поближе к краю пространства, делала то, что было уместно, пила неизменный спонтанно приготовленный чай с бутербродами – кошмаром гастроэнтеролога. Я была тут на своем месте. Это был осколок мира, который меня отразил, замочная скважина, через которую в мою жизнь попадал теплый прозрачный поток света, показывающий легкий танец пылинок.

Мне можно было прийти всегда, я ни разу не мешала, не занимала чужого места, мне не надо было поддерживать беседу, соревноваться в остротах и эрудиции. Меня принимали, говорили, слушали и провожали. Я была там нужна, как нужен бывает ребенок в семье, где люди уже очень давно живут вместе и переросли стадию планет-спутников.

А в тот момент, увидев Александра второй раз, я поняла, что мой мир обрушился. Что мой тихий уютный теплый пруд превратился в кристальное соленое холодное море. Что я никогда не доплыву до другого берега, что меня не останется, что я больше не могу прийти сюда и молчать – мне душно, я не могу глотать, я состою из того, что здесь – уже есть, а ко мне – неприменимо. Что я чувствую, что я не могу больше вообще ничего. Что я тут больше не ребенок. Это было мгновенное узнавание Своего в толпе.

Я сидела в ветровой тени, немного за спиной у Маши, и таяла, уходила в песок. Я не поняла, что произошло, что понял Он, что вообще сейчас есть. Я состояла полностью из желания вдохнуть запах его кожи, провести ладонью, пальцами вниз по животу, смотреть в глаза, на губы, дотронуться до волосков на руке, быть рядом, быть ему нужной, быть его, чувствовать его своим. Я не могла ни поднять на него взгляда, ни смотреть в какую-то другую точку пространства. Я резко поняла, что мне уже несколько месяцев как пятнадцать, что мои знакомые девочки целуются с мальчиками, носят декольте и высокие каблуки, что у меня большая грудь и красивая шея, что я умею пластично и завораживающе танцевать, красиво рисую, хорошо учусь и много еще чего. Я поняла, что между нами нет пропасти, что есть другое – мы в параллельных мирах. Он мой. В том, другом мире. Где мне не вынули внутренности кочергой через ухо, как мозг египетским мумиям, не разрезали на много маленьких частей, предоставив теперь жить и склеиваться, собираться, как плохая голограмма, где одна картинка просвечивает сквозь другую. Там мне не пятнадцать лет, или пятнадцать, но именно пятнадцать, а не пять лет детства и десять – выживания. Там я не постарела. Там я улыбнусь ему, а он мне. И там он узнал меня. И там уже все есть. И все это там. А тут – не будет ничего, потому как это – неделимое.

Я поняла, что моя другая жизнь подошла так близко, что я могу посмотреть на нее, посмотреть в глаза этой большой сонной рыбы. Увидеть в них свое отражение. Я приготовилась обрушиться и закончить свое осмысленное существование, перейдя в другое качество, как вдруг случилось нечто невозможное. Между моими реальностями протянулся гравитационный коридор, как в книгах фантастов конца 70-х годов, и меня вовлекло из одной реальности в другую.

В мире же это звучало довольно просто:

– Ром, вы будете ставить танец-то?

Это сказал кто-то, кто конкретно в этот момент кормил попугая. Рома обернулся к Маше.

– Мы в итоге будем ставить танец-то?

– Будем, с чего вдруг сомнения? У нас по сюжету там с вами любовная сцена, нам ее прописали как танго. Или вы это слово как, пардоньте, фасон нижнего белья восприняли?

Спрашивающий хохотнул. Рома хохотнул. И хохотнул Александр.

– Если так, то мне быть битым, – почему-то сказал он.

Они с Ромой взоржали, Маша смотрела на них, как на двух малых детей, вспомнивших покрывшуюся плесенью шутку.

– Мы будем ставить танец. Мы уже сделали канву, мы репетируем. Не скажу, что там и как, я там себя чувствую волейбольным мячом – меня в основном перебрасывают из рук в руки, а я в промежутках должна успевать хватать их за шеи и эротично обвивать ногами колени. Основное, что я чувствую – головокружение, неосновное – желание прилечь. Но со стороны хорошо смотрится.

 

Рома не мог удержаться. Он занимался танцами с глубокого детства, как он рассказывал, – его водили с сестрой на одни и те же кружки по принципу удобства. Рисование и рукоделие были погибелью, а вот в танцах он нашел себя. Маша тоже танцевала, потому что была за Ромой замужем. А Рома играл в студенческом театре, потому что был Машиным мужем. Это было своего рода договором по принципу «ты мне, я тебе». Маша танцевала старательно, но посредственно, Рома играл откровенно плохо, но дефицит юношей в театре съедал его бесталанность, выдавая ему роли молчаливые и статичные. Рома загорелся. Было видно, как он хочет рассказать и показать, как у него чешутся руки и ноги. Было видно, что Маша все поняла и смирилась с демонстрацией сценического танца на свободных трех квадратных метрах квартиры.

– От тебя почти ничего не требуется! Танцуем же мы, твои возлюбленные, а ты между нами мечешься. Тебя даже в ритм не просят четко попадать. А это красиво, это очень красиво! Машка, это власть. Я тебя ловлю и леплю, как из пластилина, а потом бросаю вдаль. Бросаю и снова ловлю. Машка, давай покажем!

– Саш, давай, ты меня будешь принимать, только не лепи меня, хорошо?

– Давай. Говорил – быть мне битым.

– Не быть битым, нормально, мы уже отработали основное, и Мария в тебя не впишется с разгона.

Они встали, раздвинули мебель, подождали, пока все (еще три или четыре человека) повернутся к ним, и стали, путаясь ногами в ковре и ножках стульев, пытаться показать нам означенное танго. Места для шагов не было, крутиться между партнерами Маше было негде, так что в основном она просто врезалась в Александра и возвращалась к мужу. За пару минут они все трое устали и поняли бесперспективность своего начинания. Все как-то притихли, в воздухе повисла неловкость и какая-то неуместность. И тут я спросила:

– А вы с Сашей ставите, да?

Молчание нарушилось, освободив всех из пут натянутого неловкого внимания. Маша набросилась на меня, выплескивая в слова и эмоции свое видение постановки. Александр сквозь этот поток произнес:

– Нет, я с ними – нет. Я танцую, но не очень. Это давно было. Что-то я еще, конечно помню, некоторые названия, шаги. И все.

Кто был там старались отвлечься на изначальное занятие – совместный вечер настолок, перемежающийся фильмами, выходами покурить и в магазин за пивом, вином и аспирином.

Игра была готова, Маша перестала говорить, срочно потребовалось сделать какой-то еды, рассесться на полу вокруг стола, греметь и шуршать. Я выпала из происходящего. И тут меня спросил Он:

– Ты танцуешь? Ты понимаешь в этом?

– Я? Нет. Я не училась нигде. Я назвала бы это, как Айседора Дункан, пластической импровизацией.

Уши мои горели, щеки горели, спина стала горячей. Длинная и путаная фраза, которую я выдала на-гора, как пулеметную очередь, была почти лишена смысла. Она была щитом, за которым я попыталась спрятаться от его обращения ко мне. Я висела на ниточке и болтала ногами – всего этого не может быть.

– Наворочено! – сказал он. – А красиво? Тебе нравится?

– Нравится, – поперхнулась в ответ я.

– А покажешь?

– Не тут, – практически каркнула я сипло и без голоса.

– А где?

– На улице.

Ниточка порвалась, я падала. Я падала и не чувствовала себя ни Алисой, ни Мари Штальбаум. Их обеих ждало нечто, меня – ничто.

– Давай! Ты до скольки можешь?

– Мне через час надо бы идти.

– Давай тогда кон и потом, пойдет?

– А зачем?

– Интересно же. Пластическая импровизация по стопам Айседоры Дункан. Ведь интересно!

Я поняла, что надо мной сейчас будут смеяться, что я вляпалась во что-то очень неприятное. На языке зажгло, в глазах стало сухо. Мне захотелось сбежать. Нет! Он не может меня ранить! Кто угодно, но не он, он не имеет такого права! Он не имеет права смеяться! За что? Что я сделала такого?! Но я понимала, что я сделала. Я захотела его всего, целиком. Я позволила себе мысль, что это взаимно, я посягнула на его свободу, право выбора и жизнь. Я должна быть наказана самым суровым образом. Все правильно. Он меня высмеет, и я больше никогда не подниму голову вверх, я больше не буду ничего хотеть, я запомню свое место.

Мне захотелось уйти. Мне захотелось сбежать, оказаться в другом, в моем чудовищном измерении, в том, где ничего не может быть. Я играла за какой-то дом и быстро вылетела, просадив все свои фишки. Я решила, что надо спасаться. Встала, подошла к Роме со спины и сказала, что, пожалуй, пойду.

– Ир, чего так?

– Я пойду, мне пора.

– Ладно, давай. Пойдем.

Рома кивнул своей компании, вышел из-за стола, Маша кивнула и махнула мне, я пошла в прихожую, Рома шел следом. Я включила свет, надела босоножки, забросила за спину рюкзак, повернулась сказать «пока, увидимся» и уперлась глазами в Сашу, стоящего за Роминой спиной.

– Пока, увидимся! – сказал мне Роман и открыл дверь.

– Да. Да… – сказала я и вышла.

Следом вышел Александр.

– Я вернусь через часок. Я там почти продул, так что можно распределить мои нечестным путем нажитые капиталы между трудовой общественностью, – сказал он.

Роман хохотнул.

– Сам такой!

И захлопнул дверь.

– Ты чего сбежала? – спросил Александр, оказавшись совсем близко и в совсем пустом лестничном пролете. Наедине со мной. Меня трясло. Мне было страшно и стыдно за то, что я подумала, какие картинки нарисовало мое воображение. Чтение Лоуренса и Набокова сделало со мной свое дело – я много знала и ничего не умела. Я была безоружна.

– Пойдем? Погуляем? Фиг с ними, танцами? – спросил он.

– Пойдем, погуляем, фиг с ними, танцами, – сказала я.

– А ты правда танцуешь? Вот как описала.

– Правда. Но я не хочу показывать. Это я для себя, наедине.

– Да, бывает. Что-то лучше наедине. Я как-то не так сказал, я другое имел в виду, когда спросил. Ты Ромку давно знаешь?

– Так, условно. Я вообще тут прижилась, как чайный гриб – не знаю за какие заслуги.

– Чайный гриб (улыбка). Очень образно говоришь. Ладно, пойдем гулять в твою сторону.

Я шла, как механическая кукла. Одной рукой придерживала сползающий рюкзак, второй держала первую. «Что происходит?» – билось рыбой об лед в моей голове. Накал страстей перегорел, оставив привкус адреналина и бесчувственную тупость. «Что происходит? Зачем он со мной идет? Чего он хочет? Что происходит?»

Он шел рядом, убрав руки в карманы брюк, смотря себе под ноги и вперед. Он о чем-то думал. А я думала о его косе, которая была длиннее моей.

– Почему ты носишь косу?

– Привык. Мне нравится. А волосы у меня путаются. Ты тоже носишь косу.

– Да, но ты… Мужчины же не носят обычно кос?

– Мне нравятся. Я к ней привык. А мы куда идем?

– А, да. Тут далеко, я сама пойду, я люблю тут ходить. Тебе незачем, наверное. Тут еще минут сорок.

– Нет, мне есть зачем. Ты тогда долго болела?

– Нет, буквально неделю, и оправилась, я даже не кашляю! А обычно у меня это застревает надолго.

– Мы в тот день учились, мне Ромка сказал, что ты его ученица и друг. Я подумал, что он учит тебя танцам.

– А, вот оно что! Нет, он меня очень давно учил. Математике. Я тогда совсем девочка еще была. А с год назад мы случайно встретились, и как-то вот я с тех пор есть.

Я шла и думала, что то, чего хочу я – несбыточно. Хочу – упасть в траву, залитую солнцем, и щуриться на синее-синее небо, пересеченное пением и щебетом птиц. Хочу «чувствовать землю между пальцами ног», хочу всего того, о чем мечтают люди, что, наверное, бывает где-то, раз об этом столько пишут и поют. Я думала мысли, от которых мои руки и ноги леденели, я была рядом с мужчиной, к которому со страшной силой хотела прикоснуться. Я трогала самых разных людей и очень ярко понимала, что это прикосновение – о другом. Что оно сделает другой меня. Мои мысли шли дальше, а я ошалело слышала их ровное, похожее на поезд, биение в голове. Слышала и боялась их думать. Они текли отдельно от меня. Мне было больно наступать, потому что ноги мои были заняты в это время чем-то совсем иным, нежели ходьбой. Мне было неуютно и страстно хотелось, чтобы эта неуютность продолжалась. Я гудела изнутри, как корабельная рында в предвестии бури. И боялась, что вот-вот спугну какие-то события. В тот момент мне вспомнились зубчатые колеса, перемалывающие сознание Акутагавы Рюноскэ, и показалось, что я вижу, как они катятся мне навстречу. Я посмотрела на Сашу. Он в тот же момент посмотрел на меня. Он посмотрел большими, расширенными глазами, в которых читался вопрос и страх. Я отдернула взгляд, сморгнула и снова посмотрела на него. Оно тоже смотрел, он ждал, не отводил взгляд, пока я моргала. Мы остановились, я чувствовала, как застываю, как мне томительно хочется узнать, что же будет дальше.

– Ты мне очень нравишься.

Я не ждала этого. Я не знала, что так бывает. Я знала, что должно пройти какой-то долгий путь, в конце которого стоит запись о количестве изданий, переизданий, отпечатанных экземпляров и страниц.

– Ты мне очень нравишься, ты не против?

Он протянул руку к моей спине.

– Не против? Я – за.

– Ты очень интересная. И красивая.

Я чувствовала, как он обнимает меня, как я упираюсь в его грудь, как его лицо приближается к моему, как должен случиться поцелуй. Время растянулось, в него вместилось столько мыслей, сколько разом в мою голову не приходило никогда. Я чувствовала его руку на своей голове, на своей спине, чувствовала, как выстреливает выдох из его носа, ударяясь мне в верхнюю скулу.

Нет! Это не со мной! Я могу мечтать! Могу совершать эксперименты, ходить в построения из слов, но со мной никогда ничего не случается.

Я чувствовала, как к краю моих губ прикасаются его губы, как меня слегка колет его щетина, как он делает что-то такое, что я читала в книгах про тюльпаны, врывающиеся в пучину наслаждения. Делает что-то, что он умеет и знает, а я – нет. Что я обманываю всех – и его, и себя. И я хотела одновременно замедлить каждое мгновение, перепрожить его снова, рассмотреть и почувствовать подробнее. Я хотела, чтобы он шел дальше, я хотела то, чего не знала, не пробовала и боялась. Я катастрофически не успевала за ним. А он уже прижимал меня к себе, был внутри моего рта, уверенно и ровно шел к намеченной цели. Я уже играла с ним в одном темпе, я слышала происходящее, как мелодию. Он остановился, отодвинув немного голову, посмотрел на меня, продолжил меня целовать. Уже совсем иначе. Потом еще каким-то другим способом. Потом я почувствовала, что мой предел достигнут, и в этот момент он остановился. Мы стояли молча, смотрели друг на друга, и было ощущение, что он удивлен не меньше меня.

И тут я рассмеялась. И он тоже рассмеялся. И не отпустил меня. Мы стояли, обнявшись, на берегу реки теплым летним ранним вечером. Людей было еще и уже не много, низко, совсем над нами, были ветки каштанов, закрывающие от лишних взглядов. Мы стояли, смеялись и слушали то, что произошло. Случилось оно – внезапное и безошибочное узнавание Своего в толпе. И не существовало до и после, эти была точка нуля, точка отсчета.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42 
Рейтинг@Mail.ru