Украденное детство

Марина Линник
Украденное детство

Пришедшие в деревню немцы поначалу вели себя довольно-таки спокойно и мирно. Никаких репрессий, никаких расстрелов, никакого мародерства. Они расселились по несколько человек в каждом доме, приказав бывшим хозяевам кормить и обстирывать их. Небольшой гарнизон состоял из тыловых частей. Солдаты, занимавшиеся заготовками продовольствия и леса для действующей армии, относились к жителям деревни вполне сносно, можно даже сказать, дружелюбно.

В доме Валентины поселился какой-то важный немец, хмурый, сердитый и молчаливый. «Штурмбанфюрер» – так обращались к нему подчиненные. Заняв одну из комнат, он сообщил на ломаном русском языке, что, пока его бригада стоит в деревне, все обязаны подчиняться новым порядкам. За непослушание – расстрел.

– Это есть понятно? – полюбопытствовал он, разглядывая Валентину исподлобья.

– Да, – опустив голову, ответила она.

– Не бойся, я не выгонять на улицу ни тебя, ни твоих дети. Я есть сам отец. Там в Германии. Я иметь три ребенка тоже. Дети есть хорошо. Иди!

С этого дня в деревне наступила новая жизнь, полная тревог.

На следующее же утро немецкий офицер приказал жителям деревни собраться перед бывшим сельсоветом. Местное население, боясь ослушаться новое начальство, нехотя подчинилось. Увидев хмурые лица людей, стоявших в окружении вооруженной охраны, штурмбанфюрер оскалился в улыбке.

– Achtung! Внимание… Сельские жители! Я хотеть обратиться к вам, вы должны понять. Мы есть новая власть. Мы есть представители великой Германии, мы есть новая Европа, мы есть мощь и сила. Я хотеть объяснить вам, что войска вермахта воевать не с вами, не с народом. Мы воевать против коммунистов, против насилия коммунизма. Мы хотеть защитить вас от него. Мы знать, что русские, белорусы, украинцы есть тоже арийцы…

– Во загнула немецкая сволочь, – пробормотал дед Михаил, косясь из-под нахмуренных густых бровей на говорившего. – Арийцы… Ты своему Гитлеру расскажи. Вот он посмеется.

– Да тише ты, старый хрыч, – шикнула на него жена. – Еще услышат.

– Кто? Эти самодовольные болваны? Да они ни хрена по-русски не понимают. Только злорадствуют… Во-во, посмотри, рожи какие сытые, аж лоснятся. Вчера оставшихся кур, сволочи, сожрали. Чем мы теперича будем детей кормить?

– Вы не бойтесь, Михаил Терентьевич, – шепотом проговорила Валя, – поможем. А там, глядишь, и наши подоспеют и выгонят гадов.

– Ага, держи карман шире, подоспеют, – хмыкнула Ульяна. – Що-то наша доблестная армия не торопится освободить нас от оккупантов. Покуда я одних немцев и вижу. Одни сараи пожгли да скотину угнали, а вторые и вовсе поселились, выгнав нас из собственных домов, последнее отбирают. Вон, в сенях приходится спать. И теперь, судя по всему, надолго они туточки окопались. Вишь, соловьем заливается…

А между тем немецкий офицер продолжал рассуждать:

– …Мы знать, что вы не есть так развиты, как есть мы. Но я знать, что вы хотеть этого. Мы помогать, немецкая нация помогать стать вам культурными…

– Нашел тоже дурачков, – проворчал Егорыч, смачно сплюнув. – И чем фашистское отродье поможет нам? Сеять хлеб, косить траву и доить коров мы и сами умеем. Не академики, да. Но читать и писать умеем. И на том спасибо. А большего нам и не надобно.

– …Коммунисты говорить вам, что мы, немцы, считать вас людьми второго сорта. Большевистская пропаганда утверждать, что великая Германия хотеть завоевать вашу страну и сделать вас рабами или полностью истребить. Это есть ложь! Мы хотеть дать вам свободу. Мы хотеть дать вам мир. Мы требовать послушание. Это есть единственное условие.

– Ну вот, я так и думал, – заметил дед Михаил хмуро. – А ты, Егорыч, не верил.

– А че не верить? Верю. Ничего другого от них ждать не приходится. Только не предполагал, что они предложат нам сотрудничество.

– Да какое сотрудничество, Павел Егорович, – возмутилась Валя, – мы – не более чем орудие труда. Бесплатная рабочая сила, неужели не понятно? Кто же будет их кормить? Естественно, мы.

Ульяна посмотрела на соседку и, вскинув брови от удивления, поинтересовалась:

– Ой, нешто я слышу здравые речи? Когда ж ты прозрела?

– Вот приставучая баба, – одернула ее Матвеиха. – Доведешь ты меня до греха, повыдеру я твою чёрну косу. Вот вернется Петр Фомич, я все ему расскажу: и о речах антисоветских, и о нежелании на работу идти… о многом расскажу. На партсобрании тогда и решим, как твой поганый язычок укоротить.

– Да ты никак повредилась рассудком, баба Матрена. На каком собрании? Какой Петр Фомич? Да оглянитесь вы все вокруг! Все, закончился коммунизм. Где ваши партработнички? Бежали? Только пятки их и сверкали. Оставили нас на произвол судьбы. Мол, выкарабкивайтесь сами.

– Она права, – тихо ответила Валентина.

– Права? Да как ты можешь так говорить? – придя в негодование, выпалила Матвеиха. – Ты – комсомолка, жена коммуни…

– Вот пустомеля, вот трещотка, – обозлился на нее дед Михаил. – Да об этом молчать нужно. Ты что, хочешь, чтоб ее расстреляли? Разве ты не слышала, что они ведут войну с большевиками? Дурна ты баба!

Матвеиха всплеснула руками и заохала:

– Прости, родненькая, язык-то как помело. Совсем из ума выжила.

– Да не переживайте вы, – обняв за плечи пожилую женщину, на глазах которой появились слезы раскаяния, ласково проговорила Валя. – Я ведь знаю, что вы не нарочно.

– Да тише вы, курицы, – шикнул на них Егорыч, – нашли время кудахтать. Лучше послушайте, что важный индюк гутарит.

Женщины замолчали и прислушались к продолжавшему говорить немцу. От хвалебных речей, в которых он превозносил Германию и ее народ, называя его «высшей расой», фашист перешел к обязанностям «свободного» народа.

– Мы организовать общий двор, там хранить зерно, картошка, свекла. Вы работать на полях, собирать урожай и нести на этот двор. Все должны работать: женщины, старики и дети. Отказ есть противодействие командованию германской армии и за это расстрел. Плохо работать – расстрел. Помогать партизанам – расстрел. Вы работать хорошо, мы не трогать русских женщин. Мы уважать их как немецких женщин. Вы уважать, кормить, стирать белье немецких солдат – мы не трогать сельских жителей. Кто есть главный?

Штурмбанфюрер обвел взглядом разгневанную, но молчаливую толпу.

– Я спрашивать: кто есть главный?

– Воюет наш председатель, – послышался голос из самой гущи.

– Ich verstehe11, – кивнул головой немецкий офицер. – Кто есть за него?

– Ну, я, – нехотя ответил дед Михаил, медленно пробираясь сквозь людей.

– Не ходи, родненький, – запричитала баба Матрена. – Убьют!

– Ты есть старик.

– Так в деревне остались лишь бабы, старики да дети, товарищ… как звать-то вас?

– Штурмбанфюрер Штольц, – коротко ответил немец.

– Дюже трудно для меня… уж не обессудьте.

– Что есть «обессудьте»? – не понял тот.

– Э-э-э, ну, стало быть, простите. Сложно… штурмбан… тьфу, не выговорить.

– Ja, natürlich12, хорошо. Я есть майор, по-вашему, – объяснил немецкий офицер стоявшему перед ним старику.

– Ну, это уже легче, товарищ… господин майор, – хмыкнул дед Михаил.

– Ты есть сейчас управляющий… кто ты есть?

– Чего? – вытаращив на него глаза, спросил Терентьич. – Что значит, кто ты есть?

– Как имя?

– Михаил… Михаил Терентьевич.

– Терен…тье…вич, – по слогам произнес немец. – Nein, zu kompliziert!13

– Ты есть Михаэль. Теперь ты есть управляющий. Ты смотреть, как работать люди, как собирать урожай. Ты отвечать за все. Сельский житель обязан платить ежегодно налог: за себя, за дом, за землю, за собаку. Ты собирать его с одного дома: молоко – пятьсот литров, яйца – тридцать штук с каждой курицы, мясо – пятьдесят килограммов. Мы организовать районную кассу. Ты сдавать туда деньги… налог: взрослый – сто двадцать рублей, ребенок до шестнадцати лет – шестьдесят рублей, за собаку – двести рублей Кто не платить – есть саботажник. Он будет наказан. Я назначать тебе шесть полицай. Они помогать собирать налоги. Все есть понятно?

– А то як же, – проворчал дед Михаил, опустив голову.

– Разойтись! – приказал Штольц и, сойдя со ступенек, пошел в сопровождении охраны осматривать деревню.

– Что ж такое получается? – не поняла Матвеиха. – Теперича мы на немцев пахать должны? Вот те раз.

– А какая разница, на кого горбатиться? – усмехнулась Ульяна. – Прежде наш труд присваивали большевики, сейчас – командование германских войск. Що тогда голодали, що нынче лапу сосать будем.

Валентина покосилась на нее, но ничего не ответила. Женщину не волновало, откуда она возьмет деньги или что будут есть дети, если Валя заплатит введенный новой властью налог. Совсем другие мысли бередили душу молодухи. «Жена коммуниста… комсомолка», – слова бабы Матрены не шли у нее из головы.

Если немцы дознаются или кто-то донесет на нее, то ее и детей непременно расстреляют или повесят. «Господи, очень страшно! Что делать? Куда податься? Как уйти незамеченной с тремя детьми, одному из которых всего лишь полтора года? Придется ждать. Но чего?»

 

Тем временем жители вполголоса продолжали обсуждать услышанное.

– Вот гады алчные, – ворчал Егорыч, ему вторили бабы, – откуда взять мясо-то и столько яиц и молока? Сволочи, что приезжали до них, всех поросят и телят увезли. Одни старые коровы вон в хлеву стоят. А кур и гусей сколько истребили? Тьфу!

– Ладно, Егорыч, поживем – увидим. Не трогают покуда, и на том спасибо, – буркнул Михаил Терентьевич, недовольный возложенными на него обязанностями.

Жизнь в деревне потекла своим чередом. Местные жители, работавшие от зари до глубокого вечера, постепенно привыкли к немцам, которые, на удивление, вели себя весьма корректно. Некоторые из них даже начали обучать молодежь немецкому языку, игре на губной гармонике, разучивая вместе с ними немецкие песни и танцы. Валентинин квартирант, статный мужчина сорока лет, тоже, в сущности, оказался не таким уж строгим и требовательным. По вечерам, когда молодая женщина занималась домашними делами, иногда даже играл с ее детьми. Вначале Валя была против их общения и загоняла малышей на печку, но потом немного оттаяла, увидев, с какой теплотой майор Штольц разговаривает с ребятней.

Так, относительно спокойно, прошло три месяца. Но наступил ноябрь и принес с собой тяжкие испытания.

Перед началом кампании против нашей страны немецким командованием было создано четыре группы, так называемые айнзацгруппы – карательные подразделения, разделившие между собой фронт. Группа «А» взяла под контроль страны Прибалтики, «В» – Смоленск и Москву, «С» – Киев, а «D» – южную часть Украины. Немногочисленные отряды комплектовались исключительно безжалостными головорезами. В состав входили эсэсовцы, сотрудники гестапо, работники уголовной полиции и СД, а также шоферы, механики, переводчики, телеграфисты и женская обслуга. Руководителями назначались люди из гестапо и СД. Основными задачами, возложенными на айнзацгруппы, было полное истребление евреев, коммунистов и появившихся в лесах партизан. Гиммлеровские стервятники не останавливались ни перед чем, создавая на оккупированных территориях концентрационные лагеря и повсеместно сея смерть.

Для проведения карательной операции и зачистки оккупированной территории от коммунистов и партизан, под Смоленск личным приказом бригадефюрера СС и генерал-майора полиции Эриха Наумана была отправлена бригада СС во главе с оберфюрером СС Герхардом Блюме.

Отряд въехал в деревню рано утро.

– Какого дьявола их сюда занесло? А-аа… айнзацкоманда СС. Эскадроны смерти Гиммлера, – пробормотал штурмбанфюрер Штольц, выглянув в окно. – А этот что тут делает?.. Что им нужно? Надо пойти встретить и узнать, с чем пожаловали. М-да… трудный сегодня будет день.

– Heil Hitler, – взяв под козырек, отчеканил Штольц. – Добро пожаловать, оберфюрер. Прошу, проходите. Позвольте предложить вам чай. Судя по всему, вы рано выехали из Смоленска.

Войдя в дом, Штольц сменил официальный тон на дружеский и продолжил:

– Рад видеть тебя, Герхард. Вот наши пути опять пересеклись.

– И я рад, Клаус. Хотя миссия, с которой я приехал, вряд ли доставит тебе радость.

Штурмбанфюрер внимательно поглядел на товарища по партии и с удивлением спросил:

– В каком смысле? Я не понимаю тебя. Изволь объясниться! Я честно выполняю свою работу и ни разу не нарушил приказа. Подожди, я сейчас попрошу принести нам чай.

Штольц открыл дверь и на русском позвал Валентину.

– Два чая, пожалуйста.

– Хорошо, я сейчас, – засуетилась молодая женщина. – Может, поесть что-нибудь принести? У меня пирог остался со вчерашнего ужина.

– Да, принеси. Мой друг должен обязательно пробовать твой пирог.

Закрыв за собой дверь, Клаус вернулся к разговору:

– А что за миссия? Ты так и не объяснил, Герхард.

– Хм, – с недовольством взглянув на бывшего однополчанина, ответил Блюме, – я и не догадывался, что все настолько плохо.

– Ты о чем? – нахмурился его собеседник.

– О том, что ты ПРОСИШЬ, а не ТРЕБУЕШЬ чай. Ты – представитель великой нации – должен унижаться перед русскими свиньями.

– Во-первых, я не забыл о расовой принадлежности, – беспристрастно заметил Штольц. – Во-вторых, если бы ты знал получше этот народ…

Герхард Блюме расхохотался.

– Ты сошел с ума, мой милый Клаус! Зачем? Зачем мне, офицеру СС, ИЗУЧАТЬ рабов? Для чего?

– Да для того, чтобы узнать их, найти слабое место и пользоваться этим. Забитый раб может принести намного меньше пользы, чем свободный человек. Прожив в этой деревне больше трех месяцев, я постепенно начал понимать этих русских. Мы вступили в бой с врагом, которого мы, европейцы, вообще не понимаем. Их можно заставить работать под дулом автомата, но невозможно сломать и подчинить. Пойми, я применял различную тактику: штрафовал, прибегал к насилию и вел политику устрашения. Но… результата не было.

– Если бы повесил пару-тройку наглецов, то, поверь, народ бы моментально очухался, – отрезал Герхард, сурово взглянув на друга.

– Да, я мог бы расстрелять полдеревни, – согласился Штольц, – но кто бы тогда работал? Кто зерно собирал? С кого я брал бы налог? С меня требуют провиант для армии. Откуда я возьму его, если истреблю население? Ты пойдешь доить коров или держать кур? Русский исключительно хороший работник только тогда, когда с ним хорошо обращаются.

Оберфюрер встал и стал расхаживать по комнате, заложив руки за спину.

– Меня ни в малейшей степени не интересует ни русский, ни украинец, ни какой-либо другой представитель славянской народности. Представители данных наций нужны нам лишь в качестве рабов для нашей культуры; в остальном ни их судьба, ни их жизнь не представляют для меня никакого интереса. И вы, штурмбанфюрер, посланы сюда не для того, чтобы работать на благосостояние этих народов, а для того, чтобы выкачать из них все возможное. В ваши обязанности входит снабжать продовольствием немецкую армию и германский народ. А чем занимаетесь вы? Кормите этих свиней? Вне всякого сомнения, наша нация – высочайшая и единственная в мире. Поэтому мы достаточно великодушны к этим недочеловекам. Однако заботиться о русских, обучать их, прививать им культуру – это преступление против нашей крови. Фюрер как-то заявил: «Всякий образованный человек – наш будущий враг».

– Мне не нужно напоминать о приказе, оберфюрер, – ответил Штольц, побагровев. – Я не первый год в армии. Более того, я прекрасно помню слова нашего фюрера о славянском народе, сказанные им на последнем съезде. Согласен, что забота о пропитании местных жителей является избыточной гуманностью.

Блюме бросил на бывшего однополчанина презрительный взгляд и с ехидством задал вопрос:

– Неужели? А я уж подумал, что ты подался в пастыри… ну, Клаус! Вспомни, каким ты был год назад? Ярый национал-социалист, беспощадный к врагам рейха. Мы сражались с тобой бок о бок не один год. Что произошло с тобой за несколько месяцев? Я не узнаю тебя!

Штольц молчал. Он не знал, что ответить. В душе уже не первый день шла борьба между долгом и совестью.

– Я не знаю… Все дело, видимо, в русской душе. Знаю, что ты сейчас ответишь. «Следует отбросить все сентиментальные возражения. Нужно управлять русскими с железной решимостью». Да, ты прав. Приехав сюда, я действовал именно так поначалу. Но потом…

Штольц замолчал на какое-то мгновение, а затем продолжил:

– Скажи, разве не странно, что большинство из них не испытывают никакой ненависти к немцам? Мы отбираем у них еду, одежду, живем в их домах, убиваем детей и насилуем женщин. А они? Одна старуха связала мне носки, хозяйка, у которой я живу, обстирывает и кормит меня. И не просто кормит, а старается, по возможности, разнообразить простую пищу. А ее мужа или сына той старухи, может быть, в эти минуты расстреливают НАШИ солдаты. А они заботятся о нас… С наступлением холодов, когда мы стали замерзать, эти люди поделились с нами теплыми вещами. Сами! Ты понимаешь, сами принесли нам одежду… кто что смог. Я не знаю, сделано это из страха, по добродушию или вправду у русских врождённое чувство самопожертвования?

– Да, – задумчиво заметил Блюме, постукивая пальцами по столу. – Не знал, что большевицкая идеология так опасна. Мне жаль тебя, Клаус. Ты пошел не за теми. Большевизм – диктатура худших, злоба низшей расы. Что же касается русских, о которых ты говоришь с такой… я даже не знаю, как сказать… с любовью, что ли, то даже тех из них, кто пошел на сотрудничество и был признан необходимым для работы, тебе следовало бы содержать в некой изоляции. Неужели ты не понимаешь, что они лишь орудие, необходимое нам для создания государства высшей расы? И любое проявление мягкости и сентиментальности по отношению к русским идет в ущерб нашим главным идеям. Это предательство, Клаус.

Штольц вспыхнул, но промолчал. Он уже знал, к чему ведет его бывший однополчанин.

– Запомни, – продолжил Герхард Блюме, – здесь повсюду наши враги; любой русский, независимо от возраста и пола. И не важно, сколько им лет – десять или девяносто. Поверь, они не пощадят ни тебя, ни твоих родных, если, не дай бог, придут на наши земли. А что нужно делать с врагами? Уничтожать, уничтожать и еще раз уничтожать. Так будет лучше и спокойнее для тебя, для меня, для нации. Их всех надо истребить, всех до единого… Поступим так. Я могу арестовать тебя и отдать под трибунал. Но… я не сделаю этого, поскольку еще не забыл, что ты спас мне жизнь тогда, в Польше, в сороковом. Будем считать, что мы квиты. Я подам рапорт, в котором посоветую перевести тебя, подающего большие надежды, в СД. Учитывая твои прежние заслуги, руководство не сможет отказать. Уедешь в Мюнхен, к своим. И забудем обо всем, что здесь произошло. Как старший по званию, я отстраняю тебя от командования. У тебя есть тридцать минут, чтобы собраться. Мои люди отвезут тебя в Смоленск. Необходимые документы и мой отчет ты предоставишь непосредственно бригадефюреру СС Науману. А он уже решит твою дальнейшую судьбу.

Сказав это, Герхард Блюме решительно вышел из комнаты, оставив штурмбанфюрера в полной растерянности.

– А как же чай? – входя в комнату с самоваром, осведомилась Валя. – Ваш гость вернется?

– Nein! – резко ответил Штольц.

– Что-то произошло? – испугавшись, тихо проговорила молодая женщина, ставя самовар на стол.

Немец подошел к ней и, схватив ее за локти, произнес:

– Бежать, ты должна бежать. Беда приходить в деревню. Это есть страшные люди. Они есть убийцы. Они не жалеть никого. Они стрелять людей, словно скот… Бежать! Ты слышать? Бежать! Немедленно!

– Бежать, но куда? – разволновалась Валя. – У меня дети… куда я пойду с ними?

– Неважно! Но бежать. Подальше! Ты должна прятаться! Собирать детей! Торопись!

– Das Auto ist fertig, Sturmbanführer14, – отчеканил вошедший солдат. – Wir können schon losfahren15.

– Ja, na klar16, – кивнул головой Штольц и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Валентина стояла в растерянности, не зная, что ей предпринять. Схватить детей и бежать? Но куда? А вдруг Клаус наврал ей? А вдруг решил проверить ее? А вдруг кто-то рассказал ему о том, что она – жена коммуниста. «Ладно, подожду, посмотрю, что будет дальше».

А события с приездом карательного отряда и оберфюрера СС Герхарда Блюме развивались очень стремительно. После отъезда штурмбанфюрера солдаты начали выгонять всех жителей из домов плетками и сгонять их на площадку перед сельсоветом. Затем, отобрав восемь юношей, солдаты вручили им лопаты и погнали копать траншею за деревней. Местные жители переглядывались в недоумении, еще не зная, что задумали сотворить стервятники Гиммлера.

– Я хочу знать, – начал переводчик, приехавший вместе с Блюме, – есть ли в вашей деревне евреи, коммунисты и партизаны?

 

Толпа замерла в нерешительности. Люди то и дело переглядывались, пытаясь понять, что пос–ледует за этим странным вопросом. Никто до конца не осознавал масштабов надвигающихся несчастий.

– Я повторяю вопрос: есть ли евреи и коммунисты? Помогаете ли вы партизанам?

– Да отродясь таких не видели, – буркнул наконец дед Михаил. – Мы простые крестьяне. Какое наше дело? Работать… что мы и делали, господин хороший.

Мужчина перевел слова Терентьевича офицеру. Тот медленным шагом двинулся к одному из детей и, ткнув хлыстом (с которым никогда не расставался) ребенка в грудь, задал вопрос:

– Hast du den Kommunisten gesehen?

– Ты видел коммуниста?

Ребенок страшно испугался и заплакал. Блюме повторял вопрос снова и снова, продолжая ударять хлыстом в грудь ребенка.

– Хватит издеваться над дитятком! – подбежав к плачущему мальчику, воскликнула баба Матрена.

Она отбросила рукой хлыст и подхватила ребенка на руки.

– Тише… тише. Дядя не обидит тебя… Нет у нас никого, – продолжила Матвеиха. – Председатель был коммунистом, но он ушел на фронт, бить вас, гадов. Семьи у него нет, детей тоже. А больше никого нет, можешь не искать. А партизан и в глаза не видывали. Откуда они в наших местах? Здесь уже больше трех месяцев ваши живут.

Переводчик что-то прошептал на ухо офицеру. Тот оскалился и с любопытством уставился на смелую женщину, посмевшую возразить ему. Неизвестно, чем бы все закончилось, но в этот миг раздался голос Ульяны.

– Странная у тебя память, баба Матрена, – ехидно заметила она. – Не забывает лишь того, що хочет помнить.

– Зато у тебя она дырявая, – цыкнул на девушку дед Михаил, который уже понял, к чему клонит соседка. – Не хранит в памяти добро.

– А ты не взывай к моей совести, чай, не маленькая. И без увещеваний как-нибудь проживу… Господин офицер, обманули вас… скрыть захотели. Живет у нас тут солдатка, жена красного офицера-коммуниста, комсомолка. Да и человек десять, которые подали заявления на вступление в партию. Могу поименно назвать.

– Ах ты, проклятая! – набросилась на нее баба Матрена. – Креста на тебе нет.

– Да и верно, нет, – рассмеялась Улька, бросив злобный взгляд на Валентину. – Нет, не было и не будет. А на кой ляд он мне?

– Schweig!17 – рявкнул Блюме. – Kennst du sie? Sag ihren Namen!

– Назови ее имя! – перевел стоявший рядом с немцем мужчина.

Матвеиха молчала. Молчала и вся толпа в ожидании развязки. Впрочем, в то мгновение люди уже поняли, для чего немцы послали восемь человек копать траншею. Поняли и похолодели от ужаса…

– Ты будешь отвечать? – повторил за оберфюрером переводчик, а затем сам от себя добавил: – Ну, дурна ты, баба, чего молчишь? Их все равно не спасешь, о себе подумай.

Баба Матрена отрицательно покачала головой. Тогда немец открыл кобуру и, вытащив из нее пистолет, выстрелил пожилой женщине в голову. Матвеиха упала, как подкошенная, продолжая по инерции прижимать к себе испуганного мальчугана. В ту же секунду истошные крики раздались в ошеломленной толпе.

– Что ж… что ж вы наделали? – не веря своим глазам, потрясенно выговорил дед Михаил.

Неверными шагами он начал пробираться сквозь толпу односельчан, которые молча расступались перед ним, давая дорогу.

– Голубушка… душа моя, – упав на колени перед телом жены, бормотал Терентьевич. – Что же мучители с тобой сделали? Что сотворили, ироды?

Горькие слезы покатились из стариковских глаз, исчезая в глубоких морщинах. На лице несчастного старика отразилось столько боли и отчаяния, что замолчали даже видавшие не одну смерть немцы.

– Старик, – негромко обратился к нему переводчик. – Ты не спасешь тех людей. Они все равно погибнут. Послушай меня: выдай их, назови имена и тогда, возможно, сохранишь жизнь остальным.

– А это уж пусть она, – он указал рукой на стоящую неподалеку и злобно ощерившуюся Ульяну, – делает. Пригрели гадюку на груди, теперича плоды пожинаем.

– Ну как знаешь, – недоуменно ответил переводчик и отошел к ожидавшему его офицеру.

Переговорив о чем-то, офицер подошел к Ульяне, смерил ее взглядом и, ткнув хлыстом в грудь, выдал:

– Ти… го-во-рить!

– Эй, хлопец, – девушка осторожно убрала палку от груди, – она… тебе может еще понадобиться…

Ульяна сделала шаг навстречу Блюме и, кокетливо улыбнувшись, продолжила:

– Вот только не забудь, господин хороший, хто тебе всю правду… глаза, так сказать, открыл. Ты уж постарайся… Места тут гиблые, да и люди сволочные. Житья не будет таперича.

– И не сомневайся, уж точно, – процедил сквозь зубы Егорыч, сжимая от злости кулаки. – Своими бы руками придушил гадину.

Девушка бросила на него презрительный взгляд и ухмыльнулась. Накопленное за долгие годы ожесточение и негодование на односельчан, поддерживающих советскую власть; на одинокую, лишенную радости жизнь; на тиранию государства, лишившего ее выбора, – вся эта подавляемая годами ненависть нашла наконец выход. Она мечтала уехать, хотела во что бы то ни стало изменить свою жизнь. И не важно, каким способом, лишь бы вырваться, пусть даже предав тех, кто долгие годы поддерживал ее и помогал справляться с невзгодами. Уже через десять минут Герхард Блюме знал обо всех, кто так или иначе был связан с коммунистами.

– Павел Злобин-младший, Катерина Злобина, Николай Токарев, Василиса Токарева, Светлана Токарева, – начал зачитывать списки переводчик, громко выкрикивая имена людей, чьи отцы и мужья либо были коммунистами, либо собирались вступить в ряды партии. – И Валентина Гончар, Захар Гончар, Андрей Гончар и Леся Гончар… Выйдите вперед!

Толпа расступилась, пропуская вперед женщин и детей. Всего набралось около двадцати пяти человек. Их собрали невдалеке от колодца в отдельную группу, а остальных отогнали в сторону, приказав им оставаться на своих местах. Проходя мимо Ульяны, Валя, крепко прижимая к груди полуторагодовалую дочку, на секунду остановилась.

– Почему? – только и спросила женщина. – Уля, почему?

– Почему? – ожесточение девушки было так велико, что Валентина даже попятилась. – И ты еще спрашиваешь, почему… Да потому что ты, дрянь, украла у меня жизнь, украла мою молодость, мое счастье!

– О чем… о чем ты говоришь? – охнув от удивления, осведомилась молодая женщина. – Я… не понимаю тебя.

– Не понимаешь? Да если бы ты не появилась в нашей деревне, то Василий был бы моим. И отродье, которое жмется к твоим ногам, не родилось бы вовсе. Так нет, городская, приехала уму-разуму учить, головы всем хлопцам вскружила книжками да умными речами. Вот и повелся он, касатик, а обо мне забыл. А мы пожениться собирались, детишек завести…

– Не бреши, дура, – прикрикнул на нее дед Михаил, с трудом поднимаясь с колен, – не собирался он жениться на тебе; видимо, чувствовал, что в твоих жилах гнилая кровь течет.

– Неправда! – взвилась девушка. – Все она, она увела! Тихоней прикинулась, стерва!.. Ненавижу! Ненавижу тебя и твоих ублюдков! Сама бы придушила гаденышей! Ну, ничего… с большим удовольствием погляжу, как вас всех… всех до единого расстреляют. Наконец-то свершится моя мечта.

– Жаль тебя, Ульяна, – понурив голову, ответила Валя, – ты растратила свою жизнь на ненависть. На то, что ты себе выдумала. Что ж, каждому воздастся по его деяниям.

Ульяна фыркнула.

– Це правда, – подтвердила она. – Скоро ты заплатишь за мою погубленную жизнь.

– Нет, – отрицательно покачала головой женщина, – ты погубила ее сама.

– А ну, довольно болтать, – прервал их разговор переводчик. – А ну пошла! До ночи, что ли, тебя ждать?

Затем он обратился к понурым жителям деревни, стоявшим около колодца и ожидавшим окончательного решения своей участи.

– Вам приказано отправиться в конец деревни… бегом! Не заставляйте вас ждать!.. А ну, не отставать! Детей на руки! Живей, живей, живей!

В северной части деревни по самому краю проходил овраг, за которым начинались болота и непроходимые леса. Вот туда и погнали перепуганных насмерть людей. Как потом выяснилось, каратели заранее установили на самом высоком месте пулемет, намереваясь расстрелять местных жителей.

– Schnell, schnell! – подгонял Блюме.

– Быстрее, – вторил ему переводчик. – Чего тащитесь, словно земляные черви?

Дойдя до оврага, люди остановились. Растерянно они поглядывали друг на друга, не зная, что им делать дальше.

– И что теперь? – тихо вопросила Катерина Валю. – Что душегубы хотят от нас?

– Ох, плохое у меня предчувствие, – покосившись на солдат СС, заряжавших пулеметы, ответила та.

– Нас… расстреляют? Как бешеных собак? – обомлела женщина. – И… детей тоже? Нет-нет-нет! Они же не звери!

– Фашисты хуже зверей.

– Валька, не пугай меня.

– Ну, могилу нам уже вырыли, – указав рукой на копавших в овраге ребят, отрешенно отозвалась Валентина.

Она продолжала лихорадочно думать, пытаясь найти выход из сложившегося положения. Но его не было… «Неужели нас все-таки убьют? – подумала она, крепче прижимая к себе детей. – И почему я не послушалась Клауса? Почему я усомнилась в его честности?.. Что же делать? Господи! Не оставь нас, рабов твоих!»

– Спускайтесь! – перевел приказ оберфюрера переводчик. – Быстрей, быстрей, клуши!

Народ неохотно, но подчинился. Да и что им оставалось делать? Люди чувствовали себя совершенно беззащитными перед солдатами, окружавшими их.

– А теперь бегите к яме. Ну… чего встали, как стадо баранов? – увидев замешкавшихся жителей, произнес переводчик. – Живее! Бегом!

– Was seid ihr aufgestanden?18 – закричал Блюме, желающий поскорее покончить с этим делом. – Feuer!19

Раздались первые выстрелы, и люди, заваливаясь набок, начали падать в овраг, из глубины которого, перекрывая стрекот пулемета, сразу же послышались нечеловеческие, душераздирающие крики и предсмертные стоны несчастных, обреченных на мучительную смерть только за то, что их отцы, мужья и сыновья имели какое-то отношение к большевикам.

«Следует отбросить все сентиментальные возражения. Нужно управлять этим народом с железной решимостью… Прерогатива победителя – уничтожать целые племена, целые народы». Эти слова своего шефа, рейсхфюрера СС Генриха Гиммлера, Герхард Блюме помнил наизусть и неуклонно следовал его заветам.

Внезапно послышался пронзительный свист и почти рядом с оврагом прогремели несколько взрывов. Над деревней пролетели два звена советских бомбардировщиков, сумевших прорвать оборону эскадрильи истребителей люфтваффе. Убитые и покалеченные солдаты, словно тряпичные чучела, набитые соломой, разлетелись в разные стороны.

11Ich verstehe (нем.) – Я понимаю.
12Ja, natürlich (нем.) – Да, конечно.
13Nein, zu kompliziert! (нем.) – Нет, слишком сложно.
14Das Auto ist fertig, Sturmbanführer (нем.) – Машина готова.
15Wir können schon losfahren (нем.) – Мы можем ехать.
16Ja, na klar (нем.) – Да, ну конечно.
17Schweig (нем.) – Молчать.
18Was seid ihr aufgestanden? (нем.) – Чего встали?
19Feuer! (нем.) – Огонь!
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru