Украденное детство

Марина Линник
Украденное детство

Верую…

В войне не бывает выигравших – только проигравшие.

Невилл Чемберлен

1

– С Новым Годом! С новыми победами, дорогие товарищи! – донеслось из красного угла, где теперь вместо иконы Николая Чудотворца стоял старенький репродуктор.

– Ну и горазд человек языком трепать… – одобрительно покивал головой дед Михаил.

В ответ на это молодая девушка, сидевшая рядом с ним, лишь фыркнула и пренебрежительно заметила:

– Велика ли важность – говорить. Они там, наверху, только и делают, что говорят. А мы тут паши с утра до ночи!

– Ох, Улька, – посетовала баба Матрена, укоризненно покачав головой, – не доведет тебя твой поганый язык до добра, ох не доведет…

– А что я-то? – подивилась та. – О том все гутарят… Ну, если не говорят, то думают. Що не так?

– Товарищ Калинин правильно сказал, – вмешалась в разговор хозяйка дома, Валентина, покосившись на мужа в поисках поддержки. – Своим самоотверженным трудом мы приближаем день победы коммунизма во всем мире. И…

Ульяна расхохоталась.

– Ой, вот только не надо тут демагогию разводить, будь ласка, – не на партсобрании.

– Не, баба Матрена права: болтать ты больно горазда, – вступился Василий за жену. – Скажи еще спасибо, что тут все свои, не донесут. А то за такие смелые речи можно и в Сибирь попасть.

– А ты не стращай меня, чай, не жена тебе, – с вызовом глянула из-под черных бровей Ульяна. – Вон, своей Вальке указывай, що и как делать. А я девка свободная, молодая…

– …да глупая, – оборвал ее дед Михаил. – А ну, хватит молоть чепуху. Новый год наступил. Так вот и выпить за него не мешало бы.

– Пусть он будет счастливым! Радостным! Спокойным! – послышалось со всех сторон.

– Пусть год будет мирным, – прошептала Валентина, мельком взглянув на мужа, который с рюмкой в руках обходил гостей. – Война – это так страшно! – И она поежилась, вспоминая прошлый год, который прошел в ожиданиях и волнении.

Ее мужа призвали на военную службу в первых числах декабря 1939 года. Чего она только не передумала в ту пору, проливая слезы долгими одинокими ночами. Но Бог миловал, и в начале мая Василий вернулся живым и невредим, да еще и с подарками для нее и малышей, которые сейчас мирно посапывали в соседней комнате.

– Да тише вы, – прикрикнула на гостей баба Матрена, – детей разбудите.

Валентина улыбнулась соседке.

– Не переживайте, они крепко спят. Поужинали и на боковую.

– Ух и хозяюшка же ты, – похвалила ее Анна, сидевшая напротив. – Вот повезло Ваське-то нашему. И красавица, и работящая, и жена заботливая, а уж какая мать отличная, и говорить нечего.

И в самом деле – дом был на загляденье. В палисаднике летом цвели высокие подсолнухи, и калина шелестела узорчатой листвой, а во дворе, помимо ухоженных хозяйственных построек, находились баня, небольшой огород и сад. В горнице с расписной печью стоял большой стол (за которым сейчас и сидели гости), скамьи, украшенные домоткаными коврами, кованый сундук, где хранились вещи и домашний скарб; на стенах висели вышитые рушники и картины. Но главным украшением дома (помимо печи и вышитых салфеток), конечно же, был резной буфет, сработанный Василием собственными руками.

Под стать дому были и хозяева – оба красивые, ловкие, трудолюбивые и отзывчивые. «Не семья, а загляденье», – не раз говорили односельчане, глядя на Вальку и Василия в окружении детей, которых к зиме 1941 года народилось уже трое.

Однако не все были способны радоваться счастью соседей. Черная зависть снедала одного человека, и была его злоба так сильна, что стала причиной многих бед и несчастий Валентины Гончар и ее семейства.

– Ну хозяюшка, ну выдумщица, – продолжала расхваливать хозяйку баба Матрена. – Ишь, чего придумала-то. И это в наше голодное время!

– Так не только я тут расстаралась, не надо до небес-то меня превозносить. В складчину стол собирали, – ответила Валя, краснея от смущения, но с удовольствием оглядывая стол, на котором, помимо каравая, пирогов, пряников и плюшек с сахаром, стояли винегрет, помидоры, вареная картошка и селедка, украшенная колечками лука.

– Ты ж глянь, так еще и скромная!

– Да ну вас, дед Михаил, – замахала на него руками хозяйка. – Совсем меня в краску вогнали… Давайте лучше угощайтесь да песни слушайте и подпевайте… Вон какие прекрасные мелодии звучат по радио. Новый год же, праздник!

…Нам нет преград ни в море, ни на суше,

Нам не страшны ни льды, ни облака.

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесем через миры и века…

подхватили гости все вместе, поднимая бокалы, в которых искрилось шампанское (большая редкость в селе!).

– Счастливая ты, Валька, – зыркнув на хозяйку черными глазами, проговорила Ульяна. – И дети хорошие, и муж работящий. Вона сколько всего навез: тканей сколько – шей не перешей, ботинки ребятишкам, а тебе какой джемпер с юбкой; в придачу и туфли на каблучке. Все наши бабы неделю обсуждали обновки ваши.

Валя с удивлением уставилась на гостью.

– Так не украл же. Сама знаешь, как бедствовали, пока Василий на финской войне был. Еле выжили. Да что я рассказываю тебе, сама все видела. Домашний скот забрали в колхоз, земли тоже. Я с маленьким ребенком на руках работала от зари до самого заката. Горсти зерна забрать ни-ни: статья или расстрел. В прошлом году, помнишь, Никитичну отправили в Сибирь? И лишь из-за того, что с убранного поля несколько колосков принесла домой, чтобы накормить пять голодных ртов. И что? Мать – на выселки, детей в город в детдом отвезли. А мои пухли с голода! Сколько раз я просила Петра Фомича молочка детишкам моим дать? Сколько унижений испытала ради них! – начала смущенно оправдываться Валентина.

Баба Матрена закивала головой в знак согласия.

– Твоя правда, Валентина. Страшное время. О-хо-хо, до сих пор слезы наворачиваются, как вспомню нашу кормилицу. Ее уводят, а она мордой ко мне тянется и мычит, родненькая.

– Да не говори, Егоровна, – поддержала пожилую соседку Анна. – И самое-то обидное, что отбирали то, что нажито своим же трудом. Сколько мы с Петром пахали. От зари до зари. А теперь что? Ни денег, ни паспортов, ни своего хозяйства. Хорошо еще, председатель у нас из местных, а не пришлый, как в соседней деревне. Наш-то хоть разрешил земельки побольше прирезать да свиней с козами разводить.

– Главное, чтоб уполномоченный, что приехал на днях, не прознал про это, – буркнул ее муж. – А то и нас, и председателя по головке не погладят, немедля либо статья и Сибирь, либо расстрел.

Баба Матрена замахала руками.

– Тьфу на тебя, окаянный. Чего городишь? Смотри, беду накличешь!

– Да куда уж еще, Егоровна, – тяжело вздохнула Анна. – Сама знаешь, что из-за новых законов выходить на работу через две недели после родов надо, так уже второго младенца в том году схоронили.

– И папаню его вскоре, от сердечного приступа, – проворчал Петр, наливая себе в стакан водки. – А скольких забрали тогда, объявив врагами народа?

– Ну, що было, то было, – глухо промолвила Ульяна, у которой от голода вымерла вся семья, когда забрали отца, единственного кормильца (мать-то умерла родами, оставив младшую сестру).

Несколько лет о нем вообще ничего не было известно, а потом люди проведали, что его с другими репрессированными согнали в заброшенный дом и заживо сожгли.

– Так что, Улька, нечего говорить, что кому-то повезло, а кому-то нет, – продолжила баба Матрена. – Всем досталось от новой-то власти.

– А Вася, домой вернувшись, сразу на торфяное месторождение подался работать, торф для Смоленской ТЭЦ добывать, – раскладывая пироги по тарелкам, простодушно сказала Валя. – Там-то не трудодни давали, а реальные деньги. Вот так и…

– Я и гутарю: счастливая ты, – буркнула Ульяна, с завистью поглядев на женщину. – Все имеешь. А я…

– Все наладится, не стоит отчаиваться.

– В двадцать-то семь? – язвительно отозвалась собеседница. – Да ладно брехать и успокаивать. Не видать мне уж, видно, женского счастья.

– Да кто знает, что всех нас ждет впереди, – вдруг вступила в разговор соседка Валентины, Анна, женщина средних лет.

Хозяйка дома побледнела.

– Что ерунду-то болтаешь?

– Неужто не слышали, что творится в мире-то? – продолжала та, не реагируя на возглас Валентины. – Война грядет с Германией.

– Ой, да не слушайте вы ее, – перебил жену Петро. – А ты кончай брехать, що пугаешь народ слухами? Товарищ Сталин четко сказал: «Войны не будет. Не надо поддаваться на провокацию отдельных враждебных элементов».

– Ах, значит, я брешу, значит, я враждебный элемент? – вспылила Анна, сведя брови и подбоченившись.

Петр сразу же пошел на попятную, зная тяжелый характер супруги.

– Ладно, ладно, я что… я ничего. Сообщил всего-навсего то, что услышал. А разве можно не верить товарищу Сталину?

– Война – страшная вещь, – заметил Василий, услышав разговор. – Она превращает обычных людей в диких зверей, не знающих ни жалости, ни сострадания. Я видел… знаю.

– И то правду говоришь, – поддакнул дед Михаил. – Э-хе-хе… Повидал я немало на своем веку и вот что скажу вам: война – самое-самое страшное бедствие. Ни пожар, ни наводнение не сравнятся с ней. Всё я испытал, через многое прошел. Вона, даже работать нормально из-за ранения в Первую мировую не могу. Сколько друзей и родни полегло и тогда, и в Гражданскую… Тьма-тьмущая!

– Недобре в праздник о покойниках гутарить! – воскликнула Ульяна. – Давайте лучше песни петь да веселиться. Эй, спивайте вместе со мною:

Понапрасну травушка измята

В том саду, где зреет виноград.

Понапрасну Любушке ребята

Про любовь, про чувства говорят.

Гости подхватили:

Семерых она приворожила,

А сама не знает – почему,

Семерым головушку вскружила,

А навстречу вышла одному…

– «То была не встреча, а прощанье», – прошептала Валентина, задумавшись.

 

…Там давала Люба обещанье,

Что любовь навеки горяча…

Гости продолжали петь, а хозяйке в эти минуты вдруг почудилось, что слова песни звучат пророчески. Недобрые предчувствия томили ее сердце.

…Мил уехал далеко-далече,

Улетел веселый соловей…

«Господи, убереги! – мысленно обратилась она к Богу. – Не дай случиться беде! Отче Наш, Отец и Сын»…

Не зная почему, но Валентина еще долго потом вспоминала тот новогодний вечер, вновь и вновь мысленно возвращаясь к разговорам, случайно брошенным словам, косым взглядам, незначительным поступкам. Молодая женщина пыталась понять причину тех трагических событий, которые вскоре обрушились на их счастливую и дружную семью. Как бы то ни было, а коснулись они не только ее, но и всех, кто сидел за тем праздничным столом, отмечая встречу Нового, 1941 года.

Весна пришла рано. Она была румяной, яркой и солнечной. В ту зиму выпало много снега, и озимые взошли дружно. Все радовались будущему хорошему урожаю, ведь 1939-й и 1940-й годы выдались не самыми щедрыми, поэтому на рынках молоко продавали не бутылками или крынками, а стаканами, а муку – блюдцами, картошку и вовсе поштучно.

Деревня, в которой проживала Валентина с семьей, хоть и располагалась неподалеку от Смоленска и рядом с шоссейной дорогой, была не слишком большой.

И все же управлять колхозом, даже маленьким, оказалось крайне трудно. Особенно если учесть, что его председателем стал один из местных бедняков. Мужик-то был с ленцой, выпить любил да прибрать к рукам все, что плохо лежит, поэтому и не нажил ничего своего. Вот он-то и ему подобные бездельники встретили закон о коллективизации с большим энтузиазмом.

В итоге, не умея организовать труд в колхозе, ведя работу неграмотно или, как говорили знающие люди, «не по-хозяйски», горе-руководители на первых порах потеряли почти полностью не только поголовье скота, но и весь урожай. Голод свирепствовал тогда в деревне, умирали целыми семьями. В мирные-то годы! Видя это, председатель, Петр Фомич, не побоявшись наказания и судебного преследования (как предписывал циркуляр, подписанный самим Сталиным1), все же позволил односельчанам обрабатывать небольшие огороды и разводить кур и свиней для личного пользования, а излишки даже продавать на рынке.

Но вскоре жителям пришлось столкнуться с новым бедствием. За посевными работами весна пролетела в мгновение ока, и незаметно наступило лето, принесшее столько слез. Казалось, ничто не предвещало беды. В газетах и по радио упорно утверждалось, что все слухи о войне (а их с каждым днем становилось все больше и больше) совершенно необоснованны. Чтобы успокоить граждан, четырнадцатого июня распространили даже сообщение ТАСС, в котором говорилось, что «по данным СССР, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

– А? Съели? «Не трепи языком, не неси чушь!» – с победоносным видом посмотрев на идущих впереди женщин, передразнил Петр, читая на ходу. – Вот это газета. Тут врать не станут.

– Ну, раз в центральной газете написано, то, видать, и правда люди брешут, – поддакнула баба Матрена.

– Панику наводят, – хмуро заметила Валентина, у которой с каждым днем на душе становилось все неспокойнее. – И без них тяжко, а тут еще слухи о войне…

– Так вот и не надо верить… Слышишь, Анька? Чего ты застыла на месте-то? Увидела что? – осведомился Петр, вопросительно поглядев на жену.

Та в ответ лишь перекрестилась. Всмотревшись туда, куда смотрела Анна, Петро охнул. За всю свою жизнь он ни разу не видывал ничего подобного.

– Бабоньки! Гляньте! Чертовщина какая-то творится. Ежели б кто сказал, не поверил бы!

Его спутницы остановились и, повернув головы, поглядели туда, куда указывал Петро.

– Мать честная!.. Что ж такое виднеется на небе?.. Невероятно! – только и смогли вымолвить женщины, пораженные увиденным зрелищем.

– Ох, бабы-бабы. Это знамение! – прошептала Анна. – Чует сердце, неспроста все это.

Валентина с беспокойством поглядела на стоящую невдалеке напуганную соседку.

– Что? Какое знамение?

– А ты разве когда-нибудь такое видела?!

И в самом деле, представшее перед ними зрелище ужасало и завораживало одновременно, а наступившая внезапно невероятная тишина еще больше обостряла чувствительность. Людей напугало не окрашенное в багряный цвет небо и не вид огромного, раскаленного ярко-оранжевого диска солнца, наполовину ушедшего за горизонт. Нет, жителей поразило необычайное явление, заставившее сердца бешено биться от недобрых предчувствий: над линией горизонта, непонятно по какой причине, вспыхнули три огромных огненных столба. Ни в тот момент, ни потом никто так и не сумел объяснить причину их появления, но тогда всем показалось, что это предвестники беды.

– Маменька моя родненькая, – запричитала баба Матрена. – Пожалуй, быть беде. Ой, бабоньки! Готовьтесь к страшному.

– Да хватит пугать, старая, – прикрикнул на нее Петро. – И без тебя мурашки по коже бегают. А тут ты еще…

Валентина поежилась. «Неужели правда? Неужто и на самом деле будет война? Недаром мне целую неделю снится черный ворон, который кружит надо мной, над домом… Господи, только не это!»

К несчастью, сны молодой женщины оказались пророческими, и уже через неделю жители деревни столкнулись с жестокой реальностью.

– Василий! Петро! Где вас черти носят? – услышали они недовольный голос Анны. – Скорее! Сейчас по радио какие-то важные новости передавать будут. Все уже собрались у сельсовета. Чего возитесь?

– Ну, так трактор заглох, будь он неладен. Никак не можем понять, в чем дело.

– Да бросай ты эту железку. Говорят же, срочное сообщение.

– Иду, иду!.. Вот баба, – обратился Петро к Василию. – Не то что твоя Валька: и умница, и покладистая. А эта, чуть что не так, моментально орать. Ух, дождется она. Терпение-то не вечное. Вот отхожу разок вожжами, тотчас вспомнит, кто в доме хозяин.

Василий засмеялся и, похлопав друга по плечу, ответил:

– Да ладно тебе, баба как баба. Все они брехаться горазды.

– Ну не скажи. Я ни разу не слышал, чтобы твоя Валька голос повышала.

– Так причин для этого нет, вот и весь секрет нашей спокойной жизни.

– И не скучно?

– А чего скучать? Я сам выбрал такую жизнь. Если бы хотел веселья, то тогда бы на Ульке женился. Вот тогда… ух!

– На этой ведьме? Да не дай бог! Ох, и язык у нее. Иногда задушить прям хочется!

Василий ухмыльнулся.

– Что есть, то есть… Ого, ты смотри, сколько народу собралось… Эй, бабоньки, а чего стоим-то? Работать-то кто будет? Полдень уже.

– Да так Петр Фомич приказал всем туточки собраться, – игриво взглянув на крепкого красивого парня, отозвалась Ульяна. – А кто ж ослушается начальство?

– Неспокойно мне как-то на душе, – призналась Валентина, подойдя к мужу. – Зачем нас собрали? Чего еще хотят сказать?

– Не волнуйся, сейчас все узнаем, – похлопав ее по плечу, отозвался Василий, который и сам начал тревожиться.

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории…»

– Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами, – машинально повторила за Молотовым Валентина и от страха закрыла лицо руками.

2

Сообщение о том, что началась война, поразило всех, стоявших перед сельсоветом, в самое сердце. Разумеется, о ней говорили, ее ждали, знали, что страшное бедствие может разразиться в любую минуту, но тем не менее слова наркома Молотова о начале «священной войны» обрушились на людей словно снег на голову. И это было понятно, потому что хоть как-то подготовиться к такой беде невозможно. Ведь сколько бы народ ни судачил о войне, все в глубине души надеялись, что военных действий все-таки не будет. Одни старались и не думать, другие молились. Однако…

Долго еще люди стояли в оцепенении. Никто не желал поверить в услышанное. Всем хотелось верить, что они ослышались или сообщение – какая-то ошибка. Первым очухался дед Михаил.

– Что же происходит-то? – прокряхтел он. – Почему вместо товарища Сталина нарком-то выступил? Ничего не понятно.

– А что тут понимать, старый, – бросив на мужа сердитый взгляд, отозвалась баба Матрена. – Некогда ему. Не слышал, окаянный, война началась!

– Бабоньки! Что ж теперь будет? – заголосила Анна. – Это что ж? Опять голод? Опять все отберут? Да сколько можно?! Когда мы уже жить-то нормально будем? Мужики сейчас на фронт, а мы опять одни паши?

Петро сурово посмотрел на жену и сплюнул.

– Все бы тебе о брюхе думать. Несознательная ты баба. Там люди уже гибнут, а ты – «когда нормально жить будем». Да по сравнению с тем, что сейчас начнется, наша прежняя жизнь раем покажется. Запомни: народ, который не желает кормить свою армию, вскоре будет вынужден кормить чужую. Ты этого хочешь?

– Так, прекратить разговорчики, – прикрикнул на всех председатель. – Уверен, война закончится через месяц или полтора. Самое позднее, к осени. Неужели вы думаете, что наша доблестная Красная Армия допустит, чтобы враг топтал, жёг нашу землю? Слушайте меня! Я в райцентр поеду сейчас, разузнаю, что и как. А уж потом и будем говорить… Расходитесь! Расходитесь по домам. Неужто заняться нечем?.. Не сейчас! Все вопросы после… Эй, Василий, подойди… А ты, Валентина, иди, тебя дети дома ждут.

– А работа? – подивилась женщина.

– Считай, что сегодня я дал тебе отгул. Всем, всем отгулы. Идите домой!

Пожав плечами, Валя пошла восвояси.

– Вась, хочу тебя спросить… ну, как знающего человека, ты же воевал недавно…

– О чем, Петр Фомич, хочешь узнать?

– Ты думаешь, это надолго?

– Да кто его знает, – пожал плечами мужчина. – Может, да, а может, и нет.

Председатель с любопытством посмотрел на собеседника.

– Осторожным ты стал, Василий. Видать, знаешь чего…

– Ничего я не знаю, Петр Фомич. Мое какое дело? Выполнять нормы, беззаветно служить Родине да семью кормить.

– Да-а, – рассмеялся председатель. – Что ни говори, а партия дисциплинирует. Вот бы все были такими сознательными. Мы бы давно жили в коммунизме. Ладно, иди. Вечером все обсудим.

Но никто не хотел расходиться. Во-первых, народ не понимал ничего и не знал, что ему предпринять. Все находились в страшном волнении: одни голосили, другие ругали Гитлера и всех немцев на чем свет стоит, третьи утирали слезы украдкой.

– Ой, бабы, ой, что делать-то?

– Да хватит причитать, Анна, – окрысилась на нее Ульяна, – що скулишь? Без тебя тошно.

– Да что ж делать-то? Это тебе терять нечего, одна как перст. А у меня дети, муж. Злая ты!

– Аня, так нельзя, – перебила ее Валентина, с укоризной глядя на свою соседку. – Зачем на Ульяну наговаривать. Она не виновата, что в жизни так получилось, что родные все преставились, да и замуж не вышла.

– Ой, защитница тоже нашлась, – презрительно хмыкнула черноглазая красавица. – Сама о себе позабочусь, не треба мне твое заступничество. Пускай болтает… А ты смотри, Анька. Отольются тебе мои слезы.

– Ведьма! – взвизгнула Анна и набросилась на девушку с кулаками.

Женщины, стоявшие неподалеку, начали растаскивать дерущихся селянок, уже вцепившихся друг другу в волосы.

– Девочки, прекратите! Да будет вам! – прикрикнула Валентина что было силы. – Ульяна, Анна!

– Что за шум? – послышался сердитый голос деда Михаила. – Ба! Совестно вам должно быть, бабоньки. Визг стоит на всю деревню. Срамота! А ну, кончай кулаками махать. Ваша силушка в другом понадобится. Сейчас вот передали, что вражеские войска уже Севастополь бомбили. Смерть идет, а вы тут тумаками друг дружку награждаете да сквернословите. Стыдитесь! Там снаряды рвутся, да люди уже погибают, а тут… Тьфу на вас!

 

Народ не расходился до глубокой ночи. Все с нетерпением ждали Петра Фомича, который должен был привезти хоть какие-нибудь вести из города. Председатель вернулся под утро, осунувшийся и вмиг постаревший. По его виду сразу стало понятно, что ситуация намного хуже, чем они могли бы предположить.

Завидев мужчину, женщины мгновенно обступили его и затараторили:

– Ну что? Петр Фомич? Говори скорее! Когда война закончится? Истомилась душа от неизвестности!

– Да тише вы! – цыкнул председатель. – Чего разгалделись? Чего митинг устроили? Дома вас дети голодные ждут!

– Фомич, ну мочи нет ничего делать, неужто не понятно? – молвила баба Матрена. – Только и хватило сил коров подоить, чтоб не мучились кормилицы наши. Так что? Ну не томи, родненький! Скажи, что и как. Конец скоро ли?

Председатель сокрушенно покачал головой и тяжело вздохнул.

– Эх, бабоньки, бабоньки, – начал он. – Ежели было бы все так просто. Серьезный нам враг попался. Видать, долго готовился, не иначе. В городе подтвердили, что рано утром гитлеровские войска перешли границу в районе Бреста, а через полчаса началось масштабное наступление по всем фронтам – от Балтийского моря до Черного. Севастополь, Минск, Рига, Гродно, Киев, Каунас подверглись бомбардировкам, под Кронштадтом немцы сбросили магнитные мины на рассвете. И это всего в двадцати километрах от Ленинграда. Есть сведения, хотя их крайне мало, что противник продвинулся уже на двадцать пять километров в глубь нашей Родины. Может, брешут, а может, и нет. Не знаю. Связь с приграничными районами нарушена еще с утра, с нашими войсками – почти отсутствует. Из-за бомбардировок или диверсии, трудно сейчас сказать, но она бездействует. Много наших солдат попало в окружение, но продолжают сопротивление2. Поэтому…

Председатель замолчал.

– Что поэтому? Да не молчи ты, Петр Фомич. Чего тянешь? Иль что плохое не хочешь говорить? Скрыть, что ли, хочешь?

– А чего скрывать? – вмешался Петро. – Мобилизация, Фомич? Я прав?

– Да… я повестки привез. На сборы дали всего два дня, – вытаскивая из портфеля бумажки, ответил председатель. – Разбирайте!

– Значит, все так плохо? Вот уж не ведал я, что опять воевать придется, – крякнул дед Михаил, потуже затягивая ремень. – Ну, ничего. Тех гадов сломили, и этих одолеем.

– Да куда тебе, старый хрыч? Какая армия? – замахала на него руками баба Матрена. – Сиди уж дома. Тоже мне, воин!

– А ну молчать, перечница, – цыкнул на нее дед. – Где это видано, чтобы баба мужиком командовала.

– А вот придем домой, там и поговорим, – подбоченилась его жена.

– Тихо-тихо, – в знак внимания поднял руку председатель. – Мобилизации подлежат военнообязанные, лишь те, кто родился с 1905 по 1918 год включительно. А на тебя, дед Михаил, ляжет большая ответственность.

– Какая еще ответственность? – прищурился дед.

– Женщин защищать, за деревней да за колхозом присматривать, пока мы будем гадов поганой метлой с нашей земли гнать.

– Так ты, Фомич, чи що, сбегаешь? На войну подался? – ехидно осведомилась Ульяна.

Председатель укоризненно взглянул на женщину, но промолчал. Ему было теперь не до едких замечаний вздорной бабы. «Эх, дурна ты, дурна, – подумал он, – знала бы то, что знаю я, тотчас бы прикусила язычок». А Петр Фомич на самом деле не стал рассказывать односельчанам всех подробностей того, что услышал в городе. Не хотел он пугать и без того охваченный страхом народ. Да и нужно ли было говорить им, что от преисподней-передовой деревню отделяет всего-навсего пятьсот девяносто километров. Немцы почти захватили Вильнюс и рвались к Минску3. Народ, окружавший его, и предположить не мог масштабов надвигавшейся трагедии…

Поэтому, пропустив мимо ушей дерзкие слова, Петр Фомич попросил всех разойтись по домам.

Утро двадцать третьего июня началось буднично. Люди, сумевшие уже оправиться от страшной новости, занимались привычными для них делами. Многим и в голову не приходила мысль о том, что им грозит опасность под их небом, на их земле. Все, будто сговорившись, в разговорах старательно обходили тему войны. Рассуждали о чем угодно, но не о том, что случилось вчера. Был как будто обычный понедельник. Так, за работой, относительно спокойно прошел второй и третий день войны.

Накануне отъезда в Смоленск, где уже вторые сутки шла масштабная мобилизация, никто не спал.

– Васенька, что же происходит? – смахивая предательски набежавшую слезу, задавала вопрос Валентина. – Ведь и в газетах писали, и по радио заявили: войны не будет! Что не стоит поддаваться панике, что все опасения необоснованны, что подобные разговоры – происки поджигателей войны.

– Я знал, – тихо отозвался муж. – Знал, что она вот-вот начнется.

Валя взглянула на него с изумлением.

– Но… но почему ты молчал? Почему ничего никому не сказал?

– А кому? – взорвался Василий. – Нашему председателю? Или нашему руководителю парторганизации? Да меня за такие слова либо расстреляли бы, либо сослали бы. Ты думаешь, товарищу Сталину не докладывали о провокациях на границах? Не сообщали, что враг стягивает силы? Уверен, что говорили. Но всегда хочется верить в хорошее. Тем более что между Германией и СССР заключен был пакт о ненападении.

– Как Гитлер мог его нарушить? – возмущенно продолжила Валя, укладывая в потрепанный чемодан сменное белье мужа. – Какая подлость. Да он просто негодяй!

– Что есть, то есть.

– Надеюсь, наша доблестная Красная Армия будет гнать мерзавцев до самого Берлина.

– Полагаю, что все так и будет, но вот скольким победа будет стоить жизни… – понурив голову, отозвался Василий.

Валентина пристально посмотрела на мужа и, подойдя к нему, тихо спросила:

– Стало быть, ты считаешь, что война затянется на месяцы?

– Да, я боюсь, что мы недооцениваем врага, с которым нам предстоит воевать, – сухо отметил супруг.

– Ты не прав, – не согласилась с ним Валя. – Не мне судить, – естественно, что я могу знать, – но я полагаю, что наша армия в несколько раз превосходит армию противника. Во главе нашей страны стоят умные, дальновидные руководители. Наше вооружение во много раз лучше, чем у немцев.

– Откуда ты знаешь? Я был на финской и видел все.

– Но нас поддержат угнетенные люди других стран, которые ждут не дождутся того времени, когда они свергнут своих хозяев. Едва рабочий класс прознает, что фашисты бомбят наши города, то тут же массы выйдут на улицы в знак протеста.

Василий с улыбкой поглядел на раскрасневшуюся от волнения жену. В эту минуту она была так прекрасна, что у него от тоски сжалось сердце. Когда он уходил на финскую войну, такого не ощущал. Наоборот, красный командир рвался на фронт, рвался защищать Родину. Нет, сейчас Василий тоже стремился поскорее попасть на фронт. Но теперь в его душе поселился страх. Не за себя, разумеется (он никогда не был малодушным или слабохарактерным парнем), а за своих близких. Он предчувствовал, что на их долю выпадут суровые испытания.

Рано утром по шоссейной дороге, проходившей мимо деревни, потянулись подводы с мужчинами, которые, как и Василий, и другие молодые ребята, направлялись в Смоленск в военкомат. Одни шли, получив повестку, другие добровольно, по велению сердца. Так или иначе, все стремились поскорее попасть в Красную Армию.

– Ну что, пора, – скомандовал председатель. – Нужно ехать. Не поминайте нас лихом, бабоньки… Михаил Терентьевич, смотри, головой отвечаешь за колхоз. Работайте, не жалея сил. Если кто из центра приедет, то подчиняться беспрекословно. Полагаюсь на вас. В путь, товарищи. Победа будет за нами!

Только сейчас женская половина деревни осознала весь ужас происходящего. Со всех сторон поднялся невообразимый вой и плач. Никто из них не знал, увидят ли они когда-нибудь своих родных и близких. Мужчины, многим из которых не суждено было вернуться домой, покидали родимую землю с тяжелым сердцем.

– Бабоньки, что же будет? – утирая слезы рукавом, всхлипывала Анна. – Что ж такое? Нам же обещали мирную жизнь!

– Что теперь-то об этом вспоминать, – сердито заметил дед Михаил. – Нужно думать, как фашистов прогнать да не дать им топтаться по земле нашей русской.

– Да кто им даст? – отозвалась баба Матрена. – Не тужите, родненькие, вот попомните мои слова: не пройдет и двух месяцев, и наши кормильцы будут… Ой! А это еще кто?

Все поглядели в ту сторону, куда показывала пожилая женщина. На дороге, по которой ехали все новые и новые подводы, показались грузовики и легковые машины, в которых сидели люди, причем исключительно женщины и дети. С первого взгляда становилось понятно, что все они пережили что-то ужасное, так жалок был их вид. На грязной порванной одежде кое-где виднелись кровавые пятна, запыленные лица с потухшими глазами застыли от безысходного отчаяния. Несчастные то и дело поглядывали на небо, пытаясь что-то рассмотреть за серыми хмурыми облаками.

11 Местные руководители, которые пытались сохранить в хозяйствах хотя бы семенной фонд, согласно циркуляру от 7 декабря 1932 г., подписанному Сталиным, исключались из партии. Кроме того, их немедленно должны были арестовывать и подвергнуть тюремному заключению на срок от 5 до 10 лет.
2Гитлеровское командование отвело на то, чтобы сломить сопротивление пограничников, 20 минут. 257 советских погранзастав держали оборону от нескольких часов до одних суток. Свыше одних суток – 20, более двух суток – 16, свыше трех суток – 20, более четырех и пяти суток – 43, от семи до девяти суток – 4, свыше одиннадцати суток – 51, свыше двенадцати суток – 55, свыше 15 суток – 51 застава. До двух месяцев сражалось 45 застав.
3Минск оказался оккупированным немецкими войсками уже на седьмой день войны – 28 июня 1941 г.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru