Легкий человек

Максим Горький
Легкий человек

Сашка беспокойно передернулся, искоса поглядел на девочку и заговорил горячо:

– Есть у меня какая-то дыра в душе, ей-богу! Хочется, чтоб душа была полна, спокойна, а я ничем не могу ее набить! Ты понимаешь, Максимыч, – когда мне нехорошо, так я хочу, чтоб было хорошо, а добьюсь хорошего часа, – так мне делается скушно! Отчего это?

Ему уже «сделалось скушно», я вижу это: живые глаза его беспокойно бегают по комнате, щупая ее убожество, в них горят едкие критические огоньки. Ясно, что он чувствует себя человеком, который попал не на свое место, но только сейчас догадался об этом.

Он пламенно говорит о беспорядке жизни, о слепоте людей, которые не видят этого обидного беспорядка, привыкли к нему. Мысли его мечутся, как испуганные мыши, и трудно следить за их быстрой путаницей.

– Неправильно поставлено всё, – вот что я вижу! Стоит церковь, а рядом – пес знает что! Иннокентий Васильевич Земсков стихи печатает, пишет:

 
Благодарю за те мгновенья,
Что освещают сердца тьму,
За сладкий миг прикосновенья
К святому телу твоему,
 

– а сам у сестры неправильно дом отсудил и намедни горничную свою, Настю, за косу драл…

– За что? – спрашивает Степаха, разглядывая свои стертые руки, красные, как лапы гусыни; лицо у нее каменное, глаза она прячет.

– Не знаю за что… Та хотела даже к мировому подать, ну – он дал ей три рубля, – отказалась. Дура!

Сашка неожиданно вскакивает со стула.

– Ну, нам пора идти!

– Куда? – спрашивает хозяйка.

– Дело есть, – врет Сашка. – Вечером я приду…

Он протягивает руку Паше, та смотрит на его пальцы, несколько секунд не решается коснуться их, потом пожимает руку Сашке так, точно отталкивает ее.

Уходим. На дворе Сашка бормочет, туго натягивая картуз:

– Чёрт… Не любит меня девчушка… Да и мне стыдно пред нею. Не приду я вечером…

Неприятные мысли точно сыпью выходят на его лицо, он краснеет.

– Надобно бросить Степаху, – это нехорошее баловство! И вдвое старше она меня, и всё…

Но, свернув за угол улицы, он уже ухмыляется и размышляет тепло, без тени хвастовства:

– Любит она меня, как цветок холит, ей-богу, право! Даже – совестно. До того иной раз хорошо с ней… лучше матери родной! Замечательно. Эх, бабы, – знаешь, брат, трудно с ними! Хороший народ, между прочим… Очень много надо любить их… а – разве угодишь на всех?

– Так ты бы хоть одну хорошо полюбил, – предлагаю я.

– Одну, одну, – задумчиво ворчит он. – Попробуй-ка одну-то…

Он смотрит в даль, за синюю полосу реки, на рыжие луга, на черный, встрепанный осенним ветром кустарник, бедненько одетый золотом листьев. Лицо Сашки – мило-задумчивое, видно, что он по горло сыт приятными воспоминаниями и они играют на душе его, как лучи солнца на воде ручья.

– Сядем, – предлагает он, остановясь у глинистого обрыва, за стеною монастыря.

Ветер гонит клочья облаков, по лугам летят тени; на реке стучит рыбак, конопатит лодку.

– Слушай, – говорит Сашка, – давай поедем в Астрахань?

– Зачем?

– Так. А то – в Москву?

– А как же – Лиза?

– Лиза… н-да-а…

И, в упор глядя на меня, спрашивает:

– Влюбился я в нее али нет еще?

– Ты бы околодочного спросил об этом.

Он хохочет; смех у него легкий, ребячий. Взглянул на солнце, на тени и вскакивает на ноги.

– Сейчас конфетчицы выйдут, – айда!

Он быстро шагает в улицу, озабоченный, засунув руки в карманы, нахлобучив картуз на глаза. Из ворот одноэтажного, казарменной постройки, дома одна за другою шумно выбегают девицы в платочках и серых передниках. Вот и Зина, стройная брюнетка с монгольским лицом и раскосыми глазами, в красной кофте, туго охватывающей ее бюст.

– Идем кофей пить, – говорит Сашка, хватая ее за руку, и сразу же торопливо начинает:

– Неужто ты все-таки выйдешь за эту плешивую собаку? Ведь он тебя ревновать будет…

– Всякий муж должен ревновать, – серьезно говорит Зина. – А что – за тебя идти?

– И за меня – не надо!

– Брось, – говорит девица, хмурясь. – Что не работаешь?

– Гуляю.

– Эх ты… Не хочу я кофею.

– Вот еще! – восклицает Сашка, увлекая ее за собою в дверь булочной; там, сидя у окна за маленьким столиком, он спрашивает Зину:

– Ты мне веришь?

– Верю всякому зверю, лисе и ежу, а тебе – погожу! – медленно отвечает конфетчица.

– Ну, тогда я пропал через тебя!

Сашка уверен, что в эту минуту он переживает сердечную драму, – губы у него дрожат, глаза увлажнены, он – искренно взволнован.

– Ну, – пропал я, утопился в своих слезах, ладно, туда мне и дорога, если я не умею счастья поймать. Только и тебе сладко не будет! Уж я тебе покою не дам. Пускай он – домохозяин и лошади у него, ну, а ты – ни куска не съешь, меня не вспомнив! Так и знай…

Рейтинг@Mail.ru