Подержанные души

Кристофер Мур
Подержанные души

Christopher Moore

Secondhand Souls

© 2015 by Christopher Moore

© Максим Немцов, перевод, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

* * *

Памяти Кита Боуэна


Пролог

Выдержки из “Большущей-пребольшущей книги Смерти”, первое издание

1. Поздравляем, вы избраны исполнять обязанности Смерти. Это грязная работа, но кто-то должен ее делать. Ваша задача – изымать у мертвых и умирающих сосуды души и провожать их до следующего тела. Если не справитесь, мир окутает Тьма и воцарится Хаос.

2. Некоторое время назад Люминатус, сиречь Великая Смерть, который допрежь поддерживал равновесие между светом и тьмой, прекратил быть. С тех пор Силы Тьмы пытаются восстать из-под низу.

Вы – единственное, что стоит между ними и уничтожением коллективной души человечества. Постарайтесь не облажаться.

3. Дабы сдерживать Силы Тьмы, вам понадобится простой карандаш № 2 и ежедневник, предпочтительно – без картинок с котятами. Держите это под рукой, когда спите.

4. Вам будут поступать имена и цифры. Цифра – за столько дней вам следует изъять сосуд души. Не опаздывайте. Сосуды опознаются по алому сиянию.

5. Не рассказывайте никому о своей работе, не то Силы Тьмы и т. д. и т. п.

6. При выполнении вами обязанностей Смерти люди могут вас не видеть, поэтому будьте осторожны, переходя через дорогу. Вы не бессмертны.

7. Не ищите себе подобных. Не колеблитесь при исполнении своих обязанностей, не то Силы Тьмы уничтожат вас и все, что вам дорого.

8. Вы не причиняете смерть, вы не предотвращаете смерть, вы слуга Судьбы, а не ее агент. Держитесь скромнее.

9. Ни при каких обстоятельствах не упускайте сосуд души, не то он попадет в лапы тех, кто из-под низу, а это плохо.

Часть первая

 
Не бойся
Все перед тобой умерли
Остаться ты не сможешь
Как дитя не может навеки остаться в утробе
Оставь позади все, что ты знаешь
Все, что ты любишь
Оставь позади смерть и страдание
Вот что такое Смерть.
 
“Книга жития и умирания” (“Тибетская книга мертвых”)[1]

1. День мертвых

В Сан-Франциско стоял прохладный, спокойный ноябрьский денек, и Альфонс Ривера, жилистый смуглый человек пятидесяти лет, сидел за прилавком своего книжного магазина и листал “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”. Над дверью звякнул старомодный колокольчик, и Ривера поднял голову. В магазин ввалился Император Сан-Франциско – не человеческая фигура, но громадная косматая грозовая туча, за ним – его верные псы Фуфел и Лазарь. Топали лапами и скакали они с пылом и рвением, а затем заметались по всей лавке, точно агенты Секретной службы, зачищающие локацию на тот случай, если где-то среди стеллажей затаился – коварный террорист – или мясистая пицца.

– Имена должно записывать, инспектор, – провозгласил Император, – дабы не забылись они.

Ривера не встревожился, но рука его по привычке упала на бедро, где прежде размещался табельный пистолет. Двадцать пять лет на службе в полиции – привычка вросла в него, однако пистолет теперь заперт в сейфе в подсобке. Под прилавком Ривера держал электрошокер, и за год, миновавший после открытия лавки, с места его сдвигали только для того, чтобы стереть пыль.

– Чьи имена?

– Да имена мертвых, конечно же, – ответил Император. – Мне нужен гроссбух.

Ривера встал с табурета и возложил свои очки для чтения на прилавок рядом с книгой. В следующий миг бостонский терьер Фуфел и золотистый ретривер Лазарь оказались за прилавком с ним рядом, и первый встал на задние лапы. Его полные надежды выпученные глаза возвелись горе́ во славу богов подачки – к их пантеону он вполне желал причислить и Риверу, но не задарма.

– У меня для вас ничего нет, – сказал Ривера, ощущая при этом, что ему как будто бы следовало догадаться и запастись угощением. – Вам, ребята, тут вообще быть не полагается. Собакам вход воспрещен. – Он показал на дверь, где висела соответствующая табличка, что не только смотрела лицом на улицу, но и существовала на таком языке, на котором Фуфел не читал, а не читал он ни на одном.

Лазарь, усевшись позади своего напарника и мирно сопя, отвел взгляд, чтобы не усугублять смущения Риверы.

– Заткнись, – молвил Ривера ретриверу. – Я знаю, что он не умеет читать. Пускай поверит мне на слово – на табличке именно так и написано.

– Инспектор? – Император огладил себе бороду и взялся за отвороты замызганного драпового пальто, тем самым изготовившись предложить содействие нуждающемуся горожанину. – Вам наверняка известно, что Лазарь также не умеет разговаривать.

– Это пока, – ответил Ривера. – Но у него такой вид, словно ему есть что сказать. – И бывший легавый вздохнул, протянул руку и почесал Фуфела между ушей.

Фуфел дозволил, вновь опустился на все четыре конечности и фыркнул. “Ты мог бы стать великим, – подумал он, – героем мог бы стать, а теперь мне придется вынюхать целую милю забористых какашек, лишь бы изгнать из носа этот запах твоего недомыслия… ох, как это приятно. Ох, приятно. Теперь ты мой новый лучший друг”.

– Инспектор?

– Я больше не инспектор, Ваша Милость.

– Однако же “инспектор” есть то звание, кое вы заслужили беспорочной службой своей, и ныне ваше оно присно.

– Присно, – с улыбкой повторил Ривера. Выспренняя манера Императора выражаться всегда его развлекала – напоминала о каких-то временах поблагороднее, повоспитанней, пусть жить в них ему и не довелось. – Я не возражаю, конечно, чтобы титул следовал за мной, просто я надеялся, что все странности останутся у меня на старой работе.

– Странности?

– Наверняка помните. Вы там были. Твари под улицами, Торговцы Смертью, адские псы, Чарли Ашер – даже не знаете, какой сегодня день, и понимаете…

– Вторник, – сказал Император. – Хороший человек Чарли Ашер, храбрый. Положил свою жизнь за народ града сего. Его нам долго будет не хватать. Но, опасаюсь я, странности на сем не прекратились.

– Нет, не прекратились, – произнес Ривера с авторитетом бо́льшим, нежели сам он в себе ощущал. Проходите, не задерживайтесь. Проходим, не задерживаемся. То, что сегодня Dia de los Muertos, День мертвых, и без того нервировало его так, что пришлось залезть в ящик стола и достать оттуда “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”, но придавать весомости новым напоминаниям об этом он не согласен. “Признавая кошмар, даешь ему силу”, – говорил ему кто-то. Возможно, та жутковатая девочка-гот, что раньше работала у Чарли Ашера. – Вы сказали, вам нужен гроссбух?

– Записывать имена мертвых, да. Мне они явились минувшей ночью, целыми сотнями, и велели записывать их имена, дабы их не забыли.

– Во сне? – Ривере слушать не хотелось. Нисколько. Год прошел с тех пор, как все это случилось, как к нему прибыла “Большущая книга”, призвала его к действию, а он от призыва уклонился. Вот и ладно.

– Минувшей ночью мы покоились в дреме подле уборных Яхт-клуба имени святого Франциска, – сказал Император. – Мертвые пришли по воде – подплыли, словно туман. Они были вполне настойчивы.

– Они таковы, это да, – согласился Ривера. Император был сбрендившим стариком – милым, добрым и искренним полоумным. К несчастью, в прошлом многие его безумные бредни оказывались правдой – тут-то и залегал ужас, который Ривера уже начинал ощущать у себя в груди.

– Стало быть, мертвые и с вами беседуют, инспектор?

– Я пятнадцать лет проработал в убойном отделе – хочешь не хочешь, а слушать научишься.

Император кивнул и по-отцовски потрепал Риверу по плечу.

– Мы оберегаем живых, но, очевидно, также нас призвали и служить мертвым.

– Бухгалтерских книг у меня нет, но какие-то хорошие нелинованные блокноты имеются.

Ривера подвел Императора к полке, на которой держал дневники различных габаритов в матерчатых и кожаных переплетах.

– Скольких мертвых будем записывать? – При общении с Императором что-то неизменно ставило тебя в такое положение, когда приходится произносить не слишком уж здравые вещи.

– Всех, – ответил Император.

– Разумеется – тогда вам понадобится томик поувесистей. – Ривера протянул ему крепкую толстую тетрадь в кожаном переплете с листами формата “письмо”.

Император взял ее, полистал, провел рукой по обложке. Перевел взгляд с книжки на Риверу, и глаза его наполнились слезами.

– Это будет в самый раз.

– Еще вам понадобится ручка, – сказал Ривера.

– Карандаш, – поправил его Император. – Номер два. В этом они были довольно точны.

– Мертвые? – уточнил Ривера.

Фуфел тявкнул – с подтекстом: “Конечно же, мертвые, белочка ты эдакая, никогда не слезавшая со своего дерева. Ты чем слушал вообще?” Ривере по-прежнему не удалось извлечь никаких угощений, а чесать Фуфела за ушами он прекратил, поэтому ну его нахер.

Лазарь сконфуженно проскулил – с подтекстом: “Извини, он у нас несносный мудозвон, с тех пор как его – наделили полномочиями адской гончей и придали соответствующих сил, но старику он нравится, поэтому что тут поделаешь? Хотя все равно никто б не умер, если бы ты держал под прилавком какие-нибудь лакомства для своих друзей”.

 

– Да, мертвые, – подтвердил Император.

Ривера кивнул.

– В магазине я карандашами не торгую, но, мне кажется, смогу вас выручить. – Он опять зашел за прилавок и выдвинул ящик. Когда у него в почтовом ящике объявилась “Большущая-пребольшущая книга Смерти”, он по инструкции купил и ежедневник, и карандаши. Пять карандашей у него еще осталось. Один он отдал Императору, тот взял, тщательно осмотрел кончик, после чего уронил карандаш во внутренний карман своего громадного пальто, где, как Ривера был почти уверен, больше его никогда не найдет.

– Сколько я вам должен за книгу? – спросил Император. Из боковых карманов он выудил несколько скомканных купюр, но Ривера от денег отмахнулся.

– За мой счет. На службу городу.

– На службу городу, – повторил Император, после чего обратился к войскам: – Господа, выступаем к библиотеке, дабы начать наш список.

– Где же вы добудете имена? – спросил Ривера.

– В некрологах, разумеется. А затем, быть может, заглянем в околоток и проверим сообщения о пропавших без вести. Мне же там кто-нибудь сумеет помочь, правда?

– Уверен, что да. Я позвоню в Управление на Вальехо, предупрежу. Но не могу не думать о том, до чего обширная задача перед вами стоит. Вы сказали, нужно записать всех мертвых. А городу тут сколько – сто шестьдесят лет? Очень много покойников в нем накопилось.

– Я неверно выразился, инспектор. Всех мертвых, но в первую голову – тех, кто скончался за последний год.

– Последний год? Почему?

Император пожал плечами.

– Потому что они меня сами попросили.

– Я имею в виду – почему такой упор на последний год?

– Чтобы не забылись. – Император поскреб у себя в косматой бороде, словно бы пытаясь что-то припо-мнить. – Хотя сказали они – потерялись, а не забылись. Чтобы не потерялись во тьме.

У Риверы вдруг пересохло во рту, а от лица отхлынула кровь. Он открыл перед Императором дверь, и звякнувший колокольчик оживил его дар речи.

– Тогда удачи вам, Ваше Величество. Я позвоню диспетчеру Управления. Они будут вас ждать.

– Премного благодарен. – Император сунул книгу под мышку и отдал честь. – Вперед, моя гвардия! – И он вывел собак из магазина, причем Фуфел на прощанье лягнул ковер задними лапами, словно бы смахивая с них ту грязь, какая была Альфонсом Риверой.

Ривера вернулся к себе за прилавок и уставился на обложку “Большущей-пребольшущей книги Смерти”. В ответ на него злорадно воззрился стилизованный скелет, на его костяных пальцах болтались нанизанные пять человек. Все это изображалось веселенькими красками Дня мертвых.

Потерялись во тьме? Только за последний год?

Ривера купил простые карандаши и ежедневник, как ему велела “Большущая книга”, но после этого не – делал с ними совершенно ничего – только сложил в выдвижной ящик под кассой. И ничего не случилось. Ничего. Он мирно вышел пораньше на пенсию, открыл книжный магазин и взялся читать книги, пить кофе и смотреть игры “Гигантов”[2] по маленькому телевизору у себя в лавке. Не происходило вообще ничего.

И тут он заметил, что под самым названием “Большущей книги” имеются слова: “Исправленное издание”. Этих слов тут не стояло – в этом он был уверен, – пока в лавку к нему не зашел Император.

Он выдвинул ящик, размел в стороны карандаши и прочие канцелярские осадочные породы и извлек когда-то купленный ежедневник. Там на первой неделе января значились имя и цифра, написанные его почерком. Потом – еще, каждые несколько дней недели, до самого конца месяца, и все – его рукой, а он не по-мнил, чтобы все это писал.

Ривера полистал страницы. Заполнен весь ежедневник. Но ничего же не происходило. Никакие зловещие пророчества “Большущей книги” не сбылись. Он швырнул ежедневник обратно в ящик и раскрыл “Большущую-пребольшущую книгу Смерти” на первой странице – на странице, которая изменилась с тех пор, как он читал ее в последний раз.

Теперь на ней значилось: “Итак, вы облажались…”

– ААХХХХХХИИИИИИИЕЕЕЕЕ! – Пронзительный визг прямо у него за спиной.

Ривера подскочил на два фута в воздух и отрикошетил от кассового аппарата, развернувшись к источнику вопля. На пол он приземлился с рукой на бедре, глаза распахнуты, воздуху в легких не хватает.

– Санта-Мария!

Перед ним стояла женщина – худая, как привидение, бледная, как снятое молоко, с нее свисали черные лохмотья, словно изодранный саван. Стояла прямо перед ним – между ними и шести дюймов бы не набралось. И пахло от нее мхом, землей и дымом.

– Как вы сюда…

– ААХХХХХХИИИИИИИЕЕЕЕЕ! – На сей раз – прямо ему в лицо. Он отскочил назад к самой стойке, отшатываясь от нее в ужасе, от которого трещал позвоночник.

– Прекратите сейчас же!

Привидение чуть отступило и ухмыльнулось, обнажая иссиня-черные десны.

– Работа такая, милок. Предтеча погибели я, нет?

Она поглубже вдохнула, словно чтобы испустить еще один вопль, – но тут зашкворчали электроды шокера, обретшие точку приложения где-то в ее лохмотьях. Она рухнула на пол кулем волглого тряпья.

2. Слухи о моей кончине

– Нельзя однажды перепихнуться с монашкой, а потом всю жизнь ходить по гостям и об этом рассказывать, – сказал Чарли Ашер.

– Ты не то чтоб ходил по гостям, – ответила Одри. Ей исполнилось тридцать пять – бледная и хорошенькая, золотисто-каштановые волосы у нее плескали наискось, и в ней ощущалась такая жилистая сила и наблюдалась такая протяженность конечностей, что хочешь не хочешь, а решишь: она много занимается йогой. Йогой она много и занималась. – Ты вообще из дому не выходишь.

Она любила Чарли, но за тот год, что они провели вместе, он изменился.

Одри сидела на восточном коврике в том, что раньше было столовой громадного викторианского особняка, а теперь стало буддистским центром “Три драгоценности”. Чарли стоял поблизости.

– А я что говорю? Я не могу никуда выходить в таком виде. Мне жизнь нужна, я должен не зря ее жить.

– Ты не зря и прожил. Ты спас мир. Разгромил в битве силы тьмы. Ты победитель.

– Не чувствую я себя победителем. Во мне четырнадцать дюймов росту, а хер мой волочится по земле, когда я хожу.

– Извини, – сказала Одри. – Положение было критическим. – Она поникла головой, подтянула колени к подбородку и закрыла лицо руками. Чарли и впрямь изменился. Когда они только познакомились, он был милым симпатичным вдовцом: этот худой парень носил отличные подержанные костюмы и отчаянно старался сообразить, как ему одному растить шестилетнюю дочь в мире, ставшем вдруг очень странным. Теперь он доставал только до колена, у него была голова крокодила, ноги утки, а носил он пурпурный атласный халат волхва, а под халатом скрывалась десятидюймовая елда.

– Нет, все в порядке, прекрасно, – отозвался Чарли. – Это была очень славная мысль.

– Я думала, тебе понравится, – сказала Одри.

– Да понятно. И ты меня действительно спасла. Я не пытаюсь тут быть неблагодарным. – Он постарался изобразить успокоительную улыбку, но его шестьдесят восемь заостренных зубов и стеклянные черные глаза слегка разбавили утешительное воздействие. Чего-чего, а вот бровей ему очень не хватало – дружелюбно их воздевать. Он потянулся потрепать ее по плечу, но в нее ткнулись когти хищника, какие она даровала ему вместо верхних конечностей, и Одри отдернула руку. – Это очень милый агрегат, – быстро добавил он. – Просто от него… ну, не много толку. В иных обстоятельствах, я уверен, мы оба им бы насладились.

– Я знаю. Чувствую себя скверным джинном.

– Не дразнись, Одри, мне и без того трудно, чтоб еще воображать тебя переодетой в джинна.

Любовью они занимались раз… ну, несколько: ночью перед тем, как он погиб, но после того, как она воскресила его душу в нынешнем теле, которое сама же и построила из запчастей и мясной закуски, они договорились от секса воздерживаться, потому что это будет жуть. И еще потому, что когда у него возникала эрекция, он терял сознание, – но главным образом потому, что это будет жуть.

– Нет, я в том смысле, что у меня такое чувство – ты чего-то пожелал, а я твое желание выполнила, но ты забыл обозначить обстоятельства, и тебя обдурили.

– Когда это мне вообще хотелось такую штуку? – Он показал на свой хер, выпроставшийся из-под халата и плюхнувшийся на коврик.

– Умирая, ты вполне бредил. В смысле, ты не просил такого в явном виде, но ты ж не затыкался про все свои сожаления, а большинство их, похоже, касалось тех женщин, с которыми у тебя не было секса. Вот я и решила…

– Меня отравили. Я умирал.

В канализационной битве под Сан-Франциско с троицей кельтских богинь смерти, похожих на воронов, – их звали Морриган – одна царапнула его ядовитыми когтями, что Чарли со временем и прикончило.

– Ну, я импровизировала, – сказала Одри. – Тогда у меня только что случился секс – впервые за двенадцать лет, – поэтому я, наверное, немножко чересчур подчеркнула мужскую анатомию. Компенсировала с избытком.

– Как с волосами?

– А что не так с моими волосами? – Она поправила боковой взмет на голове, что контуром своим почти соответствовал “Большой волне в Канагаве” Хокусая[3] и уместнее смотрелся бы на каком-нибудь подиуме авангардного показа мод в Париже, а не где угодно в Сан-Франциско, особенно же – в буддистском центре.

– С ними все так, – ответил Чарли. И как это его угораздило впутаться в беседу о ее прическе? Он бета-самец, ему инстинктивно известно, что в обсуждении женских причесок невозможно остаться на высоте. С чего б на этом пути ни начал – неизбежно попадешь в капкан. Иногда он думал, что, возможно, при переносе его души вот в это тело он мог пропустить ментальную ступеньку-другую, пусть даже совершилось это за считаные мгновения после его смерти. – Я обожаю твои волосы, – сказал он, держа курс на сохранение мира. – Но ты же сама говорила, что как бы перекомпенсируешь за двенадцать лет в Тибете, когда брилась наголо.

– Возможно, – сказала она. Ей придется это просто отпустить. С одной стороны, буддистская монахиня, гордящаяся тем, как у нее выглядят волосы, и ноющая из-за критики прически, – отчетливый откат в духовном развитии; с другой же – она действительно поймала мужчину, которого любила, в крохотное тело, которое сама же сварганила из разрозненных частей животных и приличного куска ветчины из бедра индейки, а потому ощущала свою ответственность. Дискуссия эта у них завязывалась не впервые, и ей уже было невмоготу выпутываться из нее слабым приемом “Кунг-фу недооцененных – причесок”. Она вздохнула. – Я не знаю, как поместить тебя в подобающее тело, Чарли.

Вот она, стало быть, – правда в известном ей виде, выложенная на коврик так же вяло и бесполезно, как… ну, вы поняли.

Челюсть Чарли – а ее было порядком – отпала. Прежде она всегда говорила, что это может оказаться сложно, трудно, а вот теперь…

– Когда я начала скупать сосуды души в магазинах у тебя и других Торговцев Смертью, помещать их в Беличий Народец, я тоже этого делать не умела. В смысле, я знала обряд, но не существовало никакого текста, где говорилось бы, что у меня все получится. Но получилось. Поэтому, возможно, мне удастся что-нибудь придумать.

Она ни секунды не верила в то, что ей удастся что-нибудь придумать. Прежде она перемещала души из их сосудов в куклы, которые сама конструировала из мяса, пользуясь пховой насильственного переноса, считая, что она их спасает. А пхову неумирания она провела с шестью смертельно больными старушками, полагая, будто спасает им жизни, хотя на самом деле просто замедляла им смерти. Она была буддистской монахиней, которой передали потерянные свитки “Тибетской книги мертвых”, и она умела такое, чего больше никто на свете не умел, но то, чего от нее хотел Чарли, ей было не под силу.

 

– Загвоздка с телом, да? – спросил Чарли.

– Как бы. В смысле, мы знаем, что по свету ходят люди без душ и что рано или поздно сосуд души таких людей найдет, они его найдут, но что случится с их личностью, если мы навяжем кому-нибудь твою душу – а он потом возьмет и встретит собственный сосуд души?

– Это, вероятно, будет скверно.

– Именно – а кроме того, когда душа попадает в сосуд, она теряет свою личность. И чем дольше она вне тела, тем меньше личности в ней остается, что неплохо само по себе. Думаю, именно поэтому мы как буддисты выучиваемся тому, что для духовного восхождения нужно отпустить свое эго. Поэтому что случится, если я смогу переместить твою душу в кого-то, у кого пока нет души, кто еще не встретился со своим сосудом? Это может уничтожить личность того человека – или же твою. А я не хочу терять тебя снова.

Чарли не знал, что ей на это ответить. Она, конечно, права. Беличий Народец – вот лучший пример душ, не помнящих свои личности. За исключением парочки, кого Одри переместила, пока душа у них еще была свежа в сосуде, а все остальные были просто бестолковыми куклами из мяса. Под крыльцом они выстроили себе собственный городок.

– Телефон, – произнес мясной пупсик Боб, входя в комнату в сопровождении дюжины прочего Беличьего Народца, все – размером с Чарли. Боба назвали так потому, что Одри сконструировала его из черепа бобра, сейчас тот увенчивал собой миниатюрный ярко-красный мундир “мясоеда” – стражника лондонского Тауэра. Из всего Беличьего Народца только они с Чарли умели разговаривать, остальные же шипели, щелкали и жестикулировали, чтобы оказаться понятыми, но все были элегантно наряжены в костюмы, которые им сшила Одри.

Боб вручил беспроводную трубку Одри, и та щелкнула кнопкой громкой связи.

– Алло, – произнесла она.

Голос маленькой девочки произнес:

– Аз есмь явленная Смерть, уничтожитель миров!

Одри передала трубку Чарли.

– Это тебя.

Инспектор уголовной полиции Ник Кавуто, пятнадцать лет напарник Риверы по службе в Управлении полиции Сан-Франциско, стоял над кучкой бледного и черного, лежавшей на полу за стойкой магазина Риверы.

– Похоже, ты прикончил ведьму, – произнес он. – Грустно, – добавил он. – Обедаем?

Росту в нем было шесть футов четыре дюйма, весу – двести шестьдесят фунтов, и он очень гордился тем, что играет крутого парня, детектива старой школы: – носит федору 1940-х годов, измятые костюмы, жует сигары, – которые никогда не прикуривает, а в заднем кармане – таскает дубинку, которую Ривера ни разу не видел у него в деле. На Кастро, где он жил, его называли “Инспектор Медведь”. Не в лицо, само собой.

– Она не умерла, – сказал Ривера.

– Жалко. Я надеялся, у тебя в лавке соберутся жевуны и споют свою песенку про динь-дон.

– Она не умерла.

– Можем и сами пару куплетиков исполнить, если хочешь. Я начну. А ты вступишь на “ведьма ведь”[4].

– Она не умерла.

– Сколько она уже в отключке?

– Минут двадцать, потом полчаса, тут я тебе позвонил, а потом… – он глянул на часы, – …еще минут пятнадцать.

– Значит, она приходила в себя и ты снова по ней фигачил?

– Пока не мог придумать, что с нею делать.

– По работе скучаешь, да? – Кавуто сдвинул шляпу на затылок и посмотрел на Риверу так, словно ждал исповеди. – Знаешь, технически говоря, ты в активном резерве, можешь выезжать со мной на задания, – когда б ни захотел шарахнуть по кому-нибудь “тазером”. А фигачить по случайным хиппушкам у себя в лавке – не очень хорошо для бизнеса. Обед, конечно, будет с тебя.

Когда на работу они ходили оба, Кавуто обычно принимался говорить об обеде, еще не доев завтрака.

– Она не обычная хиппушка.

– Не сомневаюсь – большинство людей просто падает, а затем тут же встает. Лежать в отключке от электрошокера не принято.

Ривера пожал плечами.

– Насколько могу судить, это ее лучшая черта.

– Тебе придется что-то придумать – нельзя же глушить ее все время. Я уже чую горелое – это что, вискарь?

– Торф, по-моему. Ну да. Это не от шокера, – она просто этим сама пахнет.

– Хочешь, я на нее наручники надену? Или привлечь ее? Вероятно, смогу убедить психиатра упечь ее только за костюмчик.

– Думаю, она запросто может оказаться сверхъестественным существом, – сказал Ривера. Он потер себе виски́, лишь бы не смотреть, как на это отзовется Кавуто.

– Как та якобы птица-женщина, в кого ты якобы девять раз попал из табельного оружия, после чего она якобы превратилась в гигантского ворона и якобы нахер улетела? Типа такого?

– Она собиралась убить Чарли Ашера.

– Ты же говорил, она ему дрочила.

– Тут все иначе.

– Без дрочки?

– Нет, я про то, что она – совершенно другое существо. У этой нет когтей, насколько я вижу. Эта просто визжит.

– Но ты уверен, что она сверхъестественная, потому что?..

– Потому что когда она визжит, у меня голова наполняется умирающими людьми и прочими кошмарными фиговинами. Она сверхъестественное существо.

– Сам ты сверхъестественное существо, обалдуй, – произнес с пола женский голос. Она села.

Ривера и Кавуто отпрыгнули, последний – слегка при этом тявкнув.

– Из тех собирателишек душонок, а? Рыщешь повсюду как бы весь такой незаметный. – Она смахнула с лица волосы, и на ковер вылетела веточка.

– Вы же не местная, правда? – осведомился Кавуто, делая вид, что не он только что тявкал от страха, как крохотная перепуганная собачонка.

– АХХХХХХХХИЕЕЕЕЕЕЕ!

Двое отпрыгнули еще дальше, когда она с трудом поднялась на ноги. Кавуто потряс головой, словно бы стараясь смахнуть облачко из поля зрения.

– Вот видишь? – произнес Ривера.

– У вас имеется удостоверение личности, мэм? – спросил Кавуто.

– Я – бянши, смертный ты дуралей! АХХХХИИЕЕЕЕЕЕ!

– ЗЗЗЗЗЗЗТ! – сказал электрошокер.

Она вновь рухнула кучей тряпья. Кавуто выхватил у Риверы шокер и уложил ее собственноручно. Затем вернул оружие, а сам встал на колени, отцепил от пояса наручники и замкнул браслеты у нее на худых запястьях.

– Холодная.

– Сверхъестественная, – сказал Ривера.

– Не она одна, очевидно. – Он снял шляпу, чтобы Ривера мог видеть его вздетую бровь дознания.

– Я не сверхъестественный.

– А я и не сужу. Я не из таких. Это травмирует. По-мню, каково мне было, когда меня разоблачили.

– Какое место у тебя вообще могли разоблачить? Ты участвовал в Параде гордости в своем выходном синем мундире, но без штанов и с желтым гульфиком.

– Это же не значило, что я гей. В тот год тема была “Легавые без штанов”. У тебя монтажная лента есть? Визжит она жутко, бля. – Кавуто приспосабливался к любым диковинам, это как водится. Имелась у него эта способность – отрицать сверхъестественную ситуацию и в то же время практично с нею справляться. Потому-то Ривера ему сразу и позвонил.

– Собираешься рот ей заклеить?

– Только пока не довезу до Святого Франциска и не заставлю их вколоть ей успокоительного, а там сдам под психиатрическую опеку. Скажу, она сама это сделала.

– До Святого Франциска отсюда и десяти кварталов не будет. Швырни ее в машину, наплюй на светофоры – и будешь там, не успеет она прийти в себя.

– Не собираюсь я тащить ее к машине, когда она, вероятно, способна дойти до нее самостоятельно.

– Я тебе помогу. Она еще минут двадцать не оклемается.

– Тебе как раз хватит времени взять нам бургеров на углу и принести сюда.

– Я позвоню закажу, а потом сам схожу за заказом.

– Картошку мне курчавую. Два двойных, без помидора. Ты платишь.

– Инспектор Кавуто, вы прожженная обеденная шлюха, – сказал Ривера, протягивая руку к телефону.

– “Защищай и обслуживай” – девиз УПСФ. – Здоровенный лягаш ухмыльнулся. – Но мысль, похоже, недурная – не давать ей подняться. У меня в машине пластиковые связки есть ей для лодыжек. Звони бургерам.

Ривера нажал на кнопку скоростного набора бургеров и проводил взглядом своего напарника – тот добрел до бурого “форда”-седана, как обычно оставленного в красной зоне. Вот этот великан распахнул багажник и зарылся в него.

На линии возникла девушка из бургерной – с бойким:

– “Гурманские бургеры улицы Полк”, чем могу служить?

– Так, мне, пожалуйста…

ЗЗЗЗЗТ!

Ривера едва услышал звук – лишь почуял, как позвоночник ему скрутило раскаленной добела болью, вспыхнувшей в загривке и разлетевшейся по всем конечностям. Среди шкворчащей путаницы мыслей он вспо-мнил, что оставил электрошокер на стойке у себя за спиной. Когда он пришел в сознание, над ним на коленях стоял Кавуто.

– Надолго меня вырубило?

– Секунд на десять-пятнадцать.

Ривера потер затылок. Должно быть, стукнулся о край стойки, когда падал. Все суставы в теле ломило. Он перекатился и встал на четвереньки, поглядел туда, где раньше лежала драная женщина.

– Пропала, – сказал Кавуто. Перед носом у Риверы он покачал наручниками. Те по-прежнему были замкнуты. – Я услышал, как она опять вопит, вбежал, но ее уже не было.

– Задняя дверь заперта, – сказал Ривера. – Дуй за ней.

– Да какая разница. Она пропала.

– А дым откуда? Она костер развела?

– Не-а. Просто туча дыма за стойкой – наверное, она стояла там, когда тебя вырубила.

– Ох.

– Ну, – согласился Кавуто. – Тебе надо будет вызвать кого-нибудь с опытом побольше, чем у меня. – Он поднял с пола телефонную трубку, поднес ее к уху. – Да, вы заказ записали? Два двойных бургера, средней-хорошей прожарки, всё, кроме помидоров, курчавую картошку. – Он посмотрел на Риверу. – А ты что будешь?

1“Тибетская книга мертвых” – наиболее распространенное на Западе название текста тибетского буддизма школы ньингма “Бардо Тёдол” (“Освобождение в бардо [промежуточном состоянии] слушанием”), была составлена учителем Падмасамбхавой в VIII веке, записана его последовательницей Еше Цогьял, сокрыта в горах Центрального Тибета и найдена в XIV веке тёртоном Карма Лингпой. – Здесь и далее примечания переводчика, кроме оговоренных особо.
2Имеется в виду американская профессиональная бейсбольная команда высшей лиги San Francisco Giants (с 1958 г., когда она переехала в Сан-Франциско; с 1883 г. называлась New York Gothams).
3“Большая волна в Канагаве” (яп. “Канагава-оки нами ура”) – гравюра на дереве японского художника Кацусики Хокусая (1760–1849), первое произведение из серии “Тридцать шесть видов Фудзи” в стилистике укиё-э (1823–1831).
4Отсылка к одной из начальных сцен культовой (особенно в гей-культуре) музыкальной сказки американского режиссера Виктора Флеминга “Волшебник страны Оз” (The Wizard of Oz, 1939) по мотивам романа “Удивительный волшебник из страны Оз” (The Wonderful Wizard of Oz, 1900) американского писателя Лаймена Фрэнка Баума.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru