Инструментарий человечества

Кордвайнер Смит
Инструментарий человечества

Серия «Мастера фантазии»

Cordwainer Smith

THE REDISCOVERY OF A MAN NORSTRILIA

Перевод с английского

Художник С. Неживясов

Печатается с разрешения агентств Spectrum Literary Agency и Nova Littera SIA.

© Genevieve Linebarger, 1975, copyright assigned 1981 to Rosana Lesley Hart and Marcia Christine Linebarger

© The New England Science Fiction Association Stories, 1993

© The Estate of Paul Linebarger, 1993

© Перевод. А. Комаринец, 2020

© Перевод. К. Егорова, 2020

© Перевод. Т. Перцева, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Человек, купивший планету

Тед, моей преданной жене, с любовью


Тема и пролог
История, место и время – вот что имеет значение

1

Место? Старая Северная Австралия. Где еще это могло произойти? Где еще фермеры платят десять миллионов кредитов за носовой платок и пять – за бутылку пива? Где еще люди ведут спокойную жизнь, не тронутую милитаризмом, в мире, который заминирован смертью и вещами похуже смерти? У Старой Северной Австралии есть струн – лекарство сантаклара, – и более тысячи других планет борются за него. Однако получить струн можно только от Севстралии – таково их краткое название, – потому что это вирус, процветающий в гигантских, уродливых овцах. Овец завезли с Земли, чтобы создать систему выпаса; в результате они стали величайшим из вообразимых сокровищ. Простые фермеры превратились в простых миллиардеров, но сохранили свой фермерский уклад. Они были несговорчивы – и стали еще несговорчивей. Люди озлобляются, если грабить их и издеваться над ними почти три тысячи лет. Они становятся упрямыми. Они избегают чужаков, за исключением случайных туристов и шпионов, которых сами рассылают. Они не ведут дел с другими людьми – и превращаются в вашу погибель, с головы до ног и с ног до головы, если вы переходите им дорогу.

Потом один из них объявился на Земле и купил ее. Всю планету целиком, включая недолюдей.

Для Земли это стало настоящим позором.

И для Севстралии тоже.

Если бы речь шла о двух правительствах, Севстралия раздела бы Землю догола, а потом продала ей все обратно со сложными процентами. Так ведут дела севстралийцы. Или они могли сказать: «Дружище, брось. Забирай свой старый слякотный шар. У нас есть свой чудесный сухой мир». Такой у них характер. Непредсказуемый.

Но парень купил Землю, и теперь она принадлежала ему.

По закону он имел право выкачать Закатный океан, запустить в космос и продавать воду по всей обитаемой галактике.

Он этого не сделал.

Он хотел кое-что другое.

Земные власти решили, что это девушки, и попытались завалить его девицами всех форм, размеров, ароматов и возрастов – от юных леди из благородных семейств до недодевушек-собак, от которых постоянно пахло романтикой, не считая первых пяти минут после горячего обеззараживающего душа. Но ему не нужны были девушки. Ему нужны были почтовые марки.

Это поставило в тупик и Землю, и Севстралию. Севстралийцы – суровые люди с суровой планеты, они высоко ценят собственность. (И почему нет? Большая ее часть принадлежит им.) Подобная история могла начаться только на Севстралии.

2

На что похожа Севстралия?

Кто-то однажды воспел ее следующим образом:

О земля, что сера. О серые травы от неба до неба. Ни порогов, мой милый, ни гор – лишь холмы, лишь серые дюны. Смотри, как цветет зыбучий огонь на звездном песке.

Это Севстралия.

Грязи больше нет – нет нищеты, нет ожидания, нет боли. Люди с боем вырвались на свободу, спаслись от чудовищных форм. Они сражались за ладони и носы, глаза и ступни, мужчин и женщин. Они все вернули назад. Вышли из кошмара наяву, пережив столетия, когда ужасные существа сосали воду вокруг прудов, мечтая о том, чтобы вновь стать людьми. Они добились своего. И снова, снова были людьми, оставив далеко позади жуткое когда.

А вот несчастные овцы не справились. Эссенция их болезни подарила человеку бессмертие. Кто сказал, что исследования способны на такое? Исследования! Тьфу! Это была чистая случайность. Добудь себе случайность, приятель, и дело сделано.

Бежево-коричневые овцы лежат на сине-серой траве, а облака тянутся низко над головой, словно железные трубы на потолке мира.

Выбери себе больную овцу, приятель, в болезни вся соль. Начихай мне планету или накашляй глоток вечной жизни. Если там, где живут дурни и тролли вроде тебя, слишком безумно, здесь все как надо.

Вот книга, приятель.

Если ты не видел ее, значит, не видел Севстралию. Если видел, ты бы ей не поверил. Если ты попал туда, живым тебе не выбраться.

Кисоньки-пусеньки Хиттон-мамусеньки ждут тебя там. Миленькие зверюшки, миленькие-премиленькие. Симпатяжки, так про них говорят. Не верь. Никому еще не удавалось взглянуть на них – и уйти оттуда живым. И тебе не удастся. Последний рывок, браток. Победа побед, дед.

На картах это место называется Старой Северной Австралией.

Надо полагать, такое оно и есть.

3

Время: первый век Переоткрытия человека.

Когда жила К’мелл.

Примерно тогда они вычистили Шайол, словно вытерли яблоко рукавом.

Глубоко в нашем времени. Через пятнадцать тысяч лет после того, как взлетели бомбы и удар обрушился на Старую-Престарую Землю.

Сами видите, недавно.

4

Что происходит в истории?

Прочтите ее.

Кто в ней участвует?

Все начинается с Рода Макбана – которого на самом деле звали Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан. Однако не получится рассказать историю, если называть главного героя таким длинным именем, как Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан. Приходится поступать так, как поступали его соседи: называть его Род Макбан. Пожилые дамы постоянно говорили: «Род Макбан сто пятьдесят первый…» – и вздыхали. Наструячьте на них, друзья. Нам не нужны цифры. Мы знаем, что его семья была выдающейся. Знаем, что бедняге на роду были написаны неприятности.

А почему бы и нет?

Ему суждено было унаследовать Пастбище рока.

Он едва не провалил Сад смерти.

Его преследовал почсек.

Его отец умер в той отвратительной области космоса, где люди никогда не умирают хорошей, чистой смертью.

Когда у него возникли неприятности, он доверился своему компьютеру.

Компьютер рискнул – и выиграл Землю.

Он отправился на Землю.

В этом суть истории – в этом и в К’мелл, которая была рядом с ним.

В конце концов, он привел дела в порядок и вернулся домой.

Вот такая история. За исключением деталей.

Они будут дальше.

Глава 1
У врат Сада смерти

Для Рода Макбана это был важнейший день. Он знал, что происходит, но по-настоящему этого не чувствовал. Возможно, ему ввели дозу полуочищенного струна, продукта столь редкого и драгоценного, что его никогда не продавали за пределы планеты.

Он знал, что к ночи будет смеяться, хихикать и пускать слюни в одной из Умирающих комнат, куда прятали отбракованных, чтобы проредить человеческий род, или станет старейшим землевладельцем на планете, Главным наследником Пастбища рока. Ферму спас тридцатидвухкратный прадед Рода, который купил ледяной астероид, обрушил его на ферму под бурные протесты соседей и научился хитрым трюкам с артезианскими скважинами, благодаря чему у него трава росла, а соседские сине-зеленые поля осыпались пылью. Макбаны сохранили саркастическое старое название своей фермы, Пастбище рока.

Род знал, что к ночи ферма будет его.

Или он будет умирать, хихикая, в камере смерти, где люди оканчивали жизнь со смехом, ухмылками и весельем.

Он понял, что напевает традиционную севстралийскую песенку:

 
Убиваем, чтобы жить, умираем, чтоб расти, —
Вот по этому пути должен мир идти!
 

Он заучил самим костным мозгом, что его мир – особенный, тот, которому завидуют, который любят, ненавидят и боятся по всей галактике. Он знал, что был из числа особенных людей. Другие человеческие расы и виды растили урожай, или производили пищу, или разрабатывали машины и делали оружие. Севстралийцы не занимались ничем подобным. Из своих сухих полей, редких источников и огромных больных овец они добывали само бессмертие.

И продавали его по очень высокой цене.

Род Макбан немного прошелся по двору. У него за спиной стоял его дом. Это был сруб из бревен даймони – вечных бревен, которые нельзя распилить, которые твердостью превосходят все ожидания. Их купили комплектом в тридцати с лишним планетарных прыжках от Старой Северной Австралии и доставили световыми парусниками. Сруб представлял собой крепость, не подвластную даже крупнокалиберному оружию, но по-прежнему оставался срубом, незамысловатым изнутри, с передним двором из слежавшейся пыли. Последние алые отсветы рассвета переходили в день. Род знал, что далеко ему не уйти.

Он слышал женщин за домом, родственниц, которые пришли, чтобы постричь и привести его в приличный вид для триумфа – или иного исхода.

Они не знали, как много ему известно. Из-за его недуга они годами думали рядом с ним, полагая, что его телепатическая глухота постоянна. Увы, это было не так: он часто слышал вещи, не предназначавшиеся для него. Он даже запомнил грустную короткую поэму про молодых людей, которые по какой-то причине не прошли испытание и были вынуждены отправиться в Умирающий дом, вместо того чтобы стать севстралийскими гражданами и признанными подданными Ее королевского величества. (У севстралийцев пятнадцать тысяч лет не было настоящей королевы, но они верно придерживались традиций и не давали каким-то фактам сбить себя с толку.) Как там было в той поэме?.. В ней сквозило своеобразное, мрачное веселье.

 

Он стер свой след в пыли – и внезапно вспомнил всю поэму целиком. Негромко продекламировал ее:

 
Это обитель древнейших времен,
Где старый дух печалью пленен,
Где боль эпох реальна, как нож,
У врат, что в Сад смерти ведут,
Где те, что были, нас снова ждут.
Из Сада смерти идет молодежь,
Отведав геройский страх.
Их речи дерзки, в могучих руках —
Триумф, погибель, уход.
Это обитель древнейших времен.
Кто умрет молодым, сюда не войдет.
Кто живет – тот знает, что бездна ждет,
Старые духи сказали: таков закон.
Из Сада смерти дивятся они
На юные, смелые дни.
 

Ничего не стоило сказать, что они дивятся юным и смелым, но он еще не встречал человека, который не предпочел бы жизнь смерти. Он слышал о людях, которые выбрали смерть, – конечно, слышал, а кто не слышал? Но эти слухи передавались через третьи, четвертые, пятые руки.

Он знал, что некоторые говорили: ему лучше умереть, раз он так и не научился общаться телепатически и был вынужден по старинке говорить вслух, как чужаки из других миров или варвары.

Сам Род определенно не считал, что ему лучше умереть.

На самом деле иногда он смотрел на нормальных людей и гадал, как им удается жить под постоянную глупую болтовню чужих мыслей, проносящихся через их сознание. Когда его разум прочищался и он на время обретал способность «слыжать», сотни или даже тысячи чужих разумов обрушивались на него с невыносимой четкостью; он мог «слыжать» даже тех, кто считал, будто выставил телепатический щит. Затем милосердное облако увечья вновь окутывало его сознание, и он оставался в глубоком, бесподобном одиночестве, которому следовало бы позавидовать всем жителям Старой Северной Австралии.

Однажды его компьютер сказал ему:

– Слова «слыжать» и «говрить» – искаженные «слышать» и «говорить». Вслух их всегда произносят, повышая тон на втором слоге, словно задают вопрос, с изумлением и тревогой. Они относятся только к телепатическому общению между людьми или людьми и недолюдьми.

– Что такое недолюди? – спросил он.

– Модифицированные животные, которые говорят, понимают речь и обычно выглядят как люди. От цереброцентрированных роботов они отличаются тем, что роботы созданы на основе реального животного разума, однако состоят из механических и электронных реле, в то время как недолюди полностью сделаны из земной живой ткани.

– Почему я ни разу их не видел?

– Им запрещено посещать Севстралию, если только они не состоят на службе министерства обороны Содружества.

– Почему мы называемся Содружеством, а все прочие места – мирами или планетами?

– Потому что вы, люди, являетесь подданными английской королевы.

– Кто такая английская королева?

– Она правила на Земле в Древнейшие дни, более пятнадцати тысяч лет назад.

– А где она сейчас?

– Я же сказал, что это было пятнадцать тысяч лет назад, – ответил компьютер.

– Я понимаю, – сказал Род, – но если уже пятнадцать тысяч лет не было никакой английской королевы, как мы можем быть ее подданными?

– Я знаю ответ в человеческих словах, – сообщила дружелюбная красная машина, – но не вижу в нем смысла, а потому процитирую его тебе так, как мне его сказали люди: «Она вполне может объявиться в один чертов день. Кто знает? Это Старая Северная Австралия среди звезд, и какого черта нам не ждать нашу собственную королеву?» Может, она была в отъезде, когда Старая Земля протухла. – Компьютер издал несколько странных древних щелчков и с надеждой произнес своим бесстрастным голосом: – Ты не мог бы это переформулировать, чтобы я запрограммировал данную информацию в своем узле памяти?

– Для меня она ничего не значит. В следующий раз, когда смогу слыжать чужие мысли, попробую выцепить это из чьей-нибудь головы.

С тех пор прошло около года, но ответ Роду так и не по-пался.

Прошлой ночью он задал компьютеру более насущный вопрос:

– Я умру завтра?

– Нерелевантный запрос. Нет доступных ответов.

– Компьютер! – крикнул Род. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Ты так говоришь.

– Я запустил твой исторический узел после того, как починил тебя, хотя эта твоя часть бездействовала сотни лет.

– Верно.

– Завтра я умру, а ты даже об этом не пожалеешь.

– Я этого не говорил, – возразил компьютер.

– Тебе все равно?

– Меня не запрограммировали на эмоции. Поскольку ты лично починил меня, Род, тебе следует знать, что я – единственный полностью механический компьютер, работающий в этой части галактики. Не сомневаюсь, что, будь у меня эмоции, мне было бы очень жаль. Вероятность этого крайне высока, поскольку ты – мой единственный товарищ. Но у меня нет эмоций. Есть числа, факты, язык и память, больше ничего.

– В таком случае какова вероятность, что завтра я умру в Комнате смеха?

– Это неправильное название. В Умирающем доме.

– Ну ладно, в Умирающем доме.

– Тебя будут оценивать современные люди на основании эмоций. Я не знаком с вовлеченными в дело индивидуумами, а потому не могу сделать никакого предсказания.

– Как ты думаешь, компьютер, что со мной будет?

– В действительности я не думаю, а отвечаю. У меня нет вводных данных на этот счет.

– Тебе известно хоть что-нибудь о моей жизни и смерти завтра? Я знаю, что не могу говрить разумом и буду вынужден произносить слова ртом. С чего им убивать меня за это?

– Я не знаком с участниками этого дела, а потому не знаю причин, – ответил компьютер. – Но я знаю историю Старой Северной Австралии вплоть до времен твоего четырнадцатикратного прадеда.

– Так расскажи мне, – попросил Род. Он сидел на корточках в пещере, которую нашел, слушал забытые записи отремонтированного им компьютера и вновь переживал историю Старой Северной Австралии в понимании его четырнадцатикратного прадеда. Если опустить имена и даты, история была простой.

Этим утром от нее зависела его жизнь.

Севстралии приходилось прореживать своих жителей, чтобы сохранить атмосферу Старой-Престарой Земли и быть еще одной Австралией, той, что среди звезд. Иначе поля заполнились бы, пустыни превратились бы в многоквартирные дома, овцы вымерли бы в подвалах под бесконечными конурками для теснящихся бесполезных людей. Ни один севстралиец не желал этого допускать, поскольку мог сохранить индивидуальность, бессмертие и богатство – именно в таком порядке по значимости. Это противоречило бы нравам Севстралии.

Простой севстралийский характер был непоколебим – как и все прочие объекты среди звезд. Древнее Содружество являлось единственным человеческим институтом старше Инструментария.

История была простой, в том виде, в котором ее изложил ясный длинноконтурный компьютерный разум.

Возьмите фермерскую культуру прямо со Старой-Престарой Земли – самой Родины человечества.

Поместите эту культуру на далекую планету.

Добавьте штрих процветания и мазок засухи.

Научите ее болезни, уродству, трудностям. Заставьте познать бедность столь ужасную, что люди продавали одного ребенка, чтобы купить другому ребенку глоток воды, который даст ему еще один день жизни, пока буры зарываются глубоко в сухой камень в поисках влаги.

Научите эту культуру бережливости, медицине, науке, боли, выживанию.

По очереди преподайте этим людям уроки нужды, войны, скорби, жадности, щедрости, благочестия, надежды и отчаяния.

Дайте культуре выжить.

Пережить болезнь, уродство, отчаяние, опустение, изоляцию.

Затем подарите ей счастливейший случай в истории времен.

Из овечьей болезни родились невероятные богатства, лекарство сантаклара, или струн, который бесконечно продлевал человеческую жизнь.

Продлевал – но со странными побочными эффектами, и потому большинство севстралийцев предпочитали умирать в возрасте тысячи лет.

Севстралия содрогнулась от своего открытия.

Как и весь остальной обитаемый мир.

Однако препарат нельзя было синтезировать, воспроизвести, повторить. Его можно было получить только от больных овец с равнин Старой Северной Австралии.

Воры и правительства пытались похитить лекарство. Иногда у них получалось – давным-давно, – однако такого не было со времен четырнадцатикратного прадеда Рода.

Они пробовали похищать больных овец.

Нескольких вывезли с планеты. (Четвертая битва при Нью-Элис, в которой половина мужчин Севстралии погибла, отражая атаку Яркой Империи, кончилась потерей двух больных овец – одной самки и одного самца. Яркая Империя думала, что победила. Но она ошиблась. Овцы поправились, произвели на свет здоровых ягнят, перестали выделять струн и умерли. Яркая Империя отдала четыре боевых флотилии за холодильник ягнятины.) Севстралия сохранила монополию.

Севстралийцы экспортировали препарат сантаклара – и поставили экспорт на регулярную основу.

Они обрели почти невероятные богатства.

Беднейший человек на Севстралии был всегда богаче богатейшего человека из любого другого места, считая императоров и завоевателей. Любой работник на ферме получал не меньше сотни земных мегакредитов в день – причем в реальных деньгах Старой Земли, а не в бумажках, которые заметно обесценивались в процессе перевода.

Но севстралийцы сделали выбор: выбор…

Остаться собой.

Они налогами вернули себя к простой жизни.

Налог на предметы роскоши составлял 20 000 000 %. За цену пятидесяти дворцов на Олимпии вы могли ввезти носовой платок на Севстралию. Пара туфель на поверхности планеты стоила столько же, сколько сотня яхт на орбите. Все машины были под запретом, за исключением предназначенных для обороны и сбора лекарства. На Севстралии никогда не выводили недолюдей, их ввозило только министерство обороны по строго секретным причинам. Старая Северная Австралия осталась простой, первопроходческой, отчаянной, открытой.

Многие семьи эмигрировали, чтобы насладиться богатством; они не могли вернуться.

Однако проблема перенаселенности сохранилась, даже с налогами, простотой и тяжелым трудом.

Оставалось только урезать – урезать людей, если придется.

Но как, кого и где? Контроль рождаемости – зверство. Стерилизация – бесчеловечно, недостойно, не по-британски. (Последнее выражение было древним и означало «очень, очень плохо».)

В таком случае следовало взяться за семьи. Пусть семьи рожают детей. Пусть Содружество экзаменует их в возрасте шестнадцати лет. Если они не будут соответствовать стандартам, их будет ждать счастливая, счастливая смерть.

Но как насчет семей? Нельзя уничтожить целую семью, только не в консервативном фермерском сообществе, где твои соседи боролись и умирали рядом с тобой на протяжении сотен поколений. Так появилось Правило исключений. Любая семья, достигшая конца своей родословной, имела право на повторное тестирование последнего живого наследника – до четырех раз. Если он терпел неудачу, его ждал Умирающий дом, а имя и поместье переходили к назначенному усыновленному наследнику из другой семьи.

В противном случае уцелевшие члены семейства продолжали бы жить: дюжина в этом столетии, два десятка – в том. И вскоре Севстралия разделилась бы на два класса: здоровых людей и привилегированных наследственных уродцев. Это было недопустимо, только не в то время, когда космос вокруг пропах опасностью, когда люди в сотнях мирах от Севстралии мечтали и гибли ради того, чтобы добыть струн. Севстралийцы должны были быть бойцами – но выбрали не быть солдатами или императорами. Следовательно, им приходилось быть крепкими, настороженными, здоровыми, умными, незамысловатыми и добродетельными. Они вынуждены были быть лучше любого возможного врага или комбинации врагов.

У них получилось.

Старая Северная Австралия стала самым жестким, разумным, простым миром в галактике. Без всякого оружия севстралийцы могли по очереди посещать другие миры и убивать почти все, что им угрожало. Правительства боялись их. Простые люди ненавидели их или преклонялись перед ними. Инопланетные мужчины бросали странные взгляды на их женщин. Инструментарий оставил их в покое или защищал так, чтобы севстралийцы об этом не узнали. (Как это было в случае Раумсога, который привел весь свой мир к смерти от рака и вулканов из-за одного удара Золотого корабля.)

Севстралийские матери научились смотреть с сухими глазами, как их дети, внезапно одурманенные из-за проваленного экзамена, пускают слюну от удовольствия и, хихикая, идут навстречу своей смерти.

Пространство и подпространство вокруг Севстралии стало липким, искрящимся от множества защитных приспособлений. Крупные мужчины, привыкшие жить на открытом воздухе, курсировали на крошечных боевых судах вокруг подходов к Старой Северной Австралии. Встречая их во внешних портах, люди всегда думали, что севстралийцы выглядят простаками; эта внешность была силком и иллюзией. Севстралийцев закалили тысячи лет беспричинных нападений. На вид они были простыми, как овцы, однако разум у них был коварный, как у змеи.

 

А теперь – Род Макбан.

Последний, самый последний наследник достойнейшего семейства оказался наполовину уродцем. По земным стандартам он был вполне нормальным, но по севстралийским меркам считался неадекватным. Он был очень плохим телепатом. Нельзя было рассчитывать, что он сможет слыжать. Большую часть времени другие люди вообще ничего не могли передать в его разум; они даже не могли его прочесть. Они слыжали только неистовое бульканье и глухое шипение бессмысленных подсемем, обрывки мыслей, ни во что не складывавшиеся. Со способностью говрить дело обстояло еще хуже. Он вообще не мог беседовать при помощи своего разума. Время от времени он транслировал. В таких случаях соседи бежали в укрытия. Если это был гнев, ужасающий пронзительный рев буквально захлестывал их сознание яростью, плотной и красной, как мясо на бойне. Если Род был счастлив, получалось ничуть не лучше. Когда он, сам того не зная, транслировал свое счастье, оно производило тот же эффект, что и скоростная пила, вгрызающаяся в скалу со вкраплениями алмаза. Его счастье впивалось в людей чувством удовольствия, которое быстро сменялось жестоким дискомфортом и внезапным желанием, чтобы все собственные зубы выпали: они превращались в плюющиеся вихри грубого, неописуемого беспокойства.

Люди не знали главный секрет Рода. Они подозревали, что время от времени он может слыжать, будучи не в состоянии контролировать этот процесс. Они не знали, что если он слыжал, то слыжал все на мили вокруг, в микроскопических деталях и телескопическом диапазоне. Его телепатический приемник, когда работал, проникал сквозь мыслещиты других людей, словно их не существовало. (Если бы некоторые женщины на фермах вокруг Пастбища рока знали, что он случайно почерпнул из их сознания, они бы ходили красные до конца жизни.) В результате Род Макбан обладал пугающим массивом всевозможных данных, которые плохо стыковались друг с другом.

Предыдущие комитеты не присудили ему Пастбище рока, но и не отправили его на хихикающую смерть. Они оценили его интеллект, быстрый ум, невероятную физическую силу. Но их по-прежнему тревожило его телепатическое увечье. Его оценивали трижды. Трижды.

И трижды вынесение приговора откладывали. Они выбирали меньшую жестокость и обрекали его не на смерть, а на новое младенчество и свежее воспитание в надежде, что телепатические способности его разума естественным образом поднимутся до севстралийской нормы. Они его недооценили.

Он это знал.

Благодаря подслушиванию, которое Род не мог контролировать, он понимал обрывки происходящего, хотя никто ни разу не объяснил ему рациональные как и почему процесса.

Мрачный, но собранный крупный мальчик в последний раз без всякого смысла пнул пыль на своем переднем дворе, вернулся в дом, прошел прямиком через главную комнату к задней двери, ведшей на задний двор, и вполне вежливо поприветствовал родственниц, которые, пряча сердечную боль, собирались одеть его для испытания. Они не хотели расстраивать ребенка, хотя он был крупным, как мужчина, и демонстрировал больше самообладания, чем многие взрослые. Они хотели скрыть от него ужасную правду. Что они могли с этим поделать?

Он уже знал.

Но сделал вид, что не знает.

Весьма сердечно, с подобающим, но не слишком сильным испугом он произнес:

– Эй, тетушка! Привет, кузина. Доброе утро, Марибель. Вот ваша овечка. Вычистите ее и подстригите для соревнований скотины. Мне полагается кольцо в нос или бантик на шею?

Молодые девушки рассмеялись, но его старшая «тетя» – а на самом деле пятиюродная сестра, вышедшая замуж за члена другой семьи – серьезно и спокойно показала на стул во дворе и ответила:

– Садись, Родерик. Это серьезное дело, и мы обычно не говорим, пока готовимся.

Она прикусила нижнюю губу, потом добавила, словно хотела не напугать его, а произвести впечатление:

– Сегодня здесь будет сам вице-председатель.

«Вице-председатель» возглавлял правительство; председателя во Временном правительстве Содружества не было уже несколько тысяч лет. Севстралийцы не любили показуху и сочли, что «вице-председатель» – достаточно высокий пост для любого человека. Кроме того, это заставляло обитателей других миров теряться в догадках.

(Род не впечатлился. Он видел этого человека. Это случилось во время одного из его редких моментов широкого слыжанья, и оказалось, что разум вице-председателя полон чисел и лошадей, результатов всех скачек за триста двадцать лет и планов шести возможных скачек в ближайшие два года.)

– Да, тетушка, – сказал он.

– Не реви сегодня все время. Тебе необязательно использовать голос для того, чтобы ответить да. Просто кивни головой. Это произведет намного лучшее впечатление.

Он начал было отвечать, потом сглотнул и кивнул.

Она запустила расческу в его густые светлые волосы.

Другая женщина, совсем девочка, принесла небольшой столик и лохань. По выражению ее лица Род понимал, что она говрит с ним, но сегодня он совсем не мог слыжать.

Тетя особенно сильно дернула Рода за волосы, и в этот момент девушка взяла его за руку. Он не знал, что она собирается сделать, и высвободился.

Лохань упала со столика. Лишь тогда он понял, что это была всего лишь мыльная вода для маникюра.

– Простите, – сказал он. Даже ему самому его голос показался ослиным ревом. На миг его захлестнули унижение и ненависть к себе.

Им следует убить меня, подумал он. К тому времени, как сядет солнце, я уже буду в Комнате смеха, буду смеяться, пока лекарство не выпарит мне мозги.

Он упрекнул себя.

Две женщины ничего не сказали. Тетя ушла за шампунем, а девушка вернулась с кувшином, чтобы заново наполнить лохань.

Он посмотрел ей в глаза, а она – ему.

– Я хочу тебя, – сказала она очень четко, очень тихо, с загадочной улыбкой.

– Зачем? – так же тихо спросил он.

– Только тебя, – ответила она. – Я хочу тебя для себя. Ты будешь жить.

– Ты Лавиния, моя кузина, – сказал он, словно впервые про это узнал.

– Ш-ш-ш, – ответила девушка. – Она возвращается.

Когда Лавиния занялась чисткой ногтей на его руках, а тетя втерла ему в волосы что-то вроде овечьего шампуня, Род начал чувствовать себя счастливым. Теперь он уже не притворялся равнодушным перед самим собой. Теперь он действительно испытывал равнодушие к своей судьбе, легко принимал серое небо над головой, тусклую волнистую землю под ногами. Был там и страх – крошечный страх, такой маленький, что его можно было принять за карликового питомца в миниатюрной клетке, – носившийся по его сознанию. Это был не страх смерти: внезапно он смирился со своими шансами и вспомнил, как много других людей были вынуждены сыграть в ту же игру с судьбой. Этот крошечный страх был чем-то иным, боязнью, что он не сможет вести себя достойно, если ему действительно прикажут умереть.

Но в таком случае, подумал он, мне не о чем беспокоиться. Отрицательное решение – это не слово, а подкожная инъекция, и первой скверной новостью для жертвы становится ее собственный возбужденный, радостный смех.

На фоне этого странного спокойствия внезапно обострилось его слыжанье.

Он не мог видеть Сад смерти, но мог заглянуть в сознания тех, кто за ним присматривал; это был огромный фургон, скрытый за ближайшей грядой холмов, где раньше держали Старика Билли, 1800-тонного барана. Он мог слышать разговоры в маленьком городке в восемнадцати километрах от фермы. И мог заглянуть прямо в разум Лавинии.

Там был его собственный образ. Но что за образ! Взрослый, красивый, отважный. Род научился не шевелиться, когда мог слыжать, чтобы другие люди не догадались, что к нему вернулся его редкий телепатический дар.

Тетушка беседовала с Лавинией, не прибегая к шумным словам.

«Сегодня вечером мы увидим этого красавчика в гробу».

«Нет, не увидим», – дерзко подумала в ответ Лавиния.

Род бесстрастно сидел на стуле. Две женщины, серьезные и молчаливые, продолжали свой мысленный спор.

«Откуда тебе знать? Ты совсем молода», – проговрила тетушка.

«Ему принадлежит старейшая ферма на всей Старой Северной Австралии. Он носит одну из старейших фамилий. Он… – даже ее мысли заикались, – он очень милый мальчик и вырастет в чудесного мужчину».

«Помяни мою мысль, – снова проговрила тетушка, – сегодня вечером мы увидим его в гробу, и к полуночи он уже будет на пути к Долгому выходу».

Лавиния вскочила, едва не перевернув лохань с водой во второй раз. Задвигала горлом и губами, пытаясь заговорить, но лишь прохрипела:

– Прости, Род. Прости.

Род Макбан, следя за выражением своего лица, ответил дружелюбным, глупым кивком, словно понятия не имел, о чем женщины говрили друг с другом.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41 
Рейтинг@Mail.ru