Записка об Афонской Горе и об отношениях ее к России

Константин Николаевич Леонтьев
Записка об Афонской Горе и об отношениях ее к России

Если взять при этом в расчет еще два обстоятельства: во-первых, что нравственный и государственный разгром Западной Европы, вероятно, не замедлит обнаружиться не только во Франции, которая издавна была лишь предтечей другим нациям Запада и в худом, и в хорошем, но в Англии, Италии и Германии[3]; а с другой, что и без того уже (без тех ужасающих примеров, которые, без сомнения, готовит нам западная жизнь) общество наше в лице высших умов своих более и более начинает возвращаться к религиозности, – то духовная связь России с Афоном, как с одной из главных святынь Православия, покажется весьма крепкой в будущем.

Итак, я перечел некоторые из возможностей, могущих благоприятствовать увеличению числа русских на Афоне.

Обратимся к грекам. Поклонников греческих, несмотря на близость греческих стран, на Афоне почти совсем нет. Значительное распространение грамотности по греческим селам все больше и больше подкапывается под основы церковности. Нигилистов отъявленных между обученными греками почти нет. Им в этом препятствуют уже три вещи: во-первых, вечная необходимость смотреть на Православие как на орудие их политических действий на Востоке: а политикует всякий грек, даже и держащийся за плуг.

Во-вторых, ревность восточная вообще и греческая в особенности; греки охотно допускают для мужчин тайную свободу поведения; но не признают уже решительно никакого женского вопроса.

В-третьих, экономическая жесткость греков, их скупость и дух мелкого торгашества, противоречащий гораздо более, чем настоящее барство, тому духу щедрости и общительности, который составляет, может быть, единственную добрую сторону социалистических стремлений. И грек-купец и купец-болгарин – на русского купца вовсе не похожи. Употребляя слово «барство» в противоположность мелкому, жидовскому торгашеству и скупости людей греческой и болгарской крови, я разумел под этим словом не характер одних дворян наших, но, если угодно, еще более характер русских купцов; ибо ширина и щедрость были всегда свойствами людей этого сословия, и в этом смысле, скорее, их можно назвать «барами», чем многих гладеньких дворянчиков и джентльменов нашего времени, две капли воды похожих на английских или французских буржуа.

3Я, признаюсь, не понимаю, как можно верить в прочность государственного порядка в Германии: Германия велика теперь потому, что в Пруссии государь еще почти самодержавный помазанник и делами правят просвещенные, но суровые молодцы юнкертума. При всеобщем обучении народа грамоте и военному делу стоит только, чтобы власть перешла из военных рук пруссаков в руки конституционной и либеральной партии, которая во всей континентальной Европе оказалась решительно пустоголовой и годной только для перехода к анархии, – так и ясно будет, что Германия еще слабее, пожалуй, и хуже Франции. Сверх того, один неловкий шаг во внешней политике может поставить Германию в нестерпимые тиски. Таково ее географическое положение; удобное в случае поочередных побед направо и налево, оно было бы ужасно в случае поражения с двух сторон. Безверие же, по утверждению многих писателей, в Германии сильнее развито, чем в самой Франции. При общей грамотности его легко лет в 10 сообщить и всему народу. Я бы мог и сам привести на это живые примеры из моих встреч на Востоке со многими немцами. Многих обмануло то, что виднее всех в последнее время были в Германии благочестивый, почтенный прусский король и горсть окружающих его людей, б. ч. очень пожилых, как известно. Но что стоит за ними?
Рейтинг@Mail.ru