А.И. Кошелев и община в московском журнале «Русская мысль»

Константин Николаевич Леонтьев
А.И. Кошелев и община в московском журнале «Русская мысль»

В заключение своего письма г. Кошелев, по поводу признания автором разбираемой им статьи одной из главных задач «Русской мысли» «содействовать живому и плодотворному росту личности», выражает мнение, что «личность растет у нас успешно во всех состояниях и без содействия нового журнала». «Уж не чересчур ли, – говорит он, – она развилась и развивается на Руси и по образцам иноземным, и по собственным измышлениям, вследствие разных подавляющих ее общественных недугов?.. Весьма желательно, совершенно необходимо наше обновление и животворение в нравственном нашем быте, и в этом отношении добрым, надежным пособием может быть безотлагательное и, по возможности, полное перенесение и водворение в наш быт того общинного или общного духа, который сохранился в крестьянстве и который проявляется у нас вообще в великие эпохи нашей народной жизни». Стремление, содействие к разрешению такой задачи, думает г. Кошелев, и вполне настоятельно, и вполне достойно такого издания, как «Русская мысль».

Таковы возражения г. Кошелева в защиту обязательности нашей крестьянской общины или, точнее сказать, обязательности общинного землевладения. Редакция «Варшавского дневника» вполне согласна с мнением г. Кошелева о том, что нельзя ни предоставить крестьянам права продавать или вообще отчуждать свои участки, ни дать им полную волю заключать или разрывать, как угодно и когда угодно, поземельные союзы. Здесь, кстати, заметим следующее: самая, можно сказать, нелиберальная из реформ нашего времени в России – это реформа крестьянская, и она-то и оказалась самою, так сказать, счастливою. Освободивши крестьян от личной власти помещиков, Закон оставил их и прикрепленными к земле, и в большой зависимости от мира. Закон, так сказать, утвердил эту все-таки принудительную или стеснительную форму людских отношений. И что же мы видим: именно в крестьянском слое, т. е. в классе людей менее других свободных (по крайней мере, с хозяйственной или экономической стороны), мы находим больше охранительной твердости, больше верности преданиям, больше даже государственного инстинкта, чем в тех общественных слоях наших, которым предоставлена полная свобода беднеть, богатеть, продавать и покупать личную собственность, менять место оседлости и так далее. Не есть ли эта чрезмерная неустойчивость собственности, места жительства и т. п. одна из главных, хотя и не ясно еще понятых причин общего расстройства дел не только у нас в России, но и во всей Европе? Либеральному строю обществ и либеральному движению умов всегда и везде сопутствует в сфере экономической господство подвижного капитала или, проще говоря, денег. По особым, местным причинам, у нас переход от строя сословного (или корпоративного в своем роде) к гражданскому равенству и несравненно большей, против прежнего, личной свободе сопровождался особенно сильным потрясением личных состояний. На Западе (где почти внезапно после отмены привилегий дворянства, а где более постепенно) выдвинулся на место дворянства солидный, твердый, издавна привыкший к труду и экономии слой одинаково с дворянством образованной буржуазии, – он был давно уже готов, но дворянство его только заслоняло. У нас само дворянство, лишившись привилегий своих, обратилось в трудовую буржуазию, не имея к тому ни подготовки, ни подходящих преданий. Оно прекрасно и благородно несет свою историческую судьбу; но все-таки нельзя забывать, что положение, которое было легко сыну французского фермера и немецкого подмастерья, – вовсе не легко русскому дворянину, выросшему на хлебе дарового труда!

Рейтинг@Mail.ru